Восточный экспресс: Живоносный Источник (1)

В пятницу Светлой седмицы Илария отправилась с дочкой на службу в монастырь Живоносного Источника, где был в этот день престольный праздник. Они выехали пораньше, чтобы придти до основной волны народа и встать поближе к алтарю — на праздник в обитель всегда приходило очень много людей, приезжали даже из отдаленных мест, но многие — только на литургию, а Лари рассчитывала попасть в монастырь к последней части утрени. На Светлой утреня была короткой, без кафизм, хотя с пением всего канона, пели монахини красиво, и, конечно, лучше было бы придти к самому началу, но с маленьким ребенком выстоять всю утреню вместе с литургией было невозможно — Ева начинала капризничать и баловаться…

Восточный экспресс: Уроборос (6)

Рождество Христово в этом году пришлось на четверг, и впереди было четыре выходных дня. В праздничную ночь все Феотоки пошли на службу в обитель Живоносного Источника, а затем, по приглашению игуменьи, приняли участие в монастырской трапезе. Потом всей семьей спали почти до обеда, после чего наступило время для подарков. Дарья подарила мужу рубашку, он ей — роман Феодора Киннама «Аттическая соль». Книга только что вышла, Дарья не знала об этом и была приятно удивлена — она очень любила «Записки великого ритора», серию, в которой издавались романы ректора Афинской Академии. Детям достались игрушки, сказки в картинках и любимые ими леденцы в металлической баночке — Дарья шутила, что малыши любят их не из-за вкуса, а потому что ими можно здорово греметь. На улице между тем похолодало, ветер вздыбил посеревшую Пропонтиду белыми барашками, рвался в окна, пришлось даже закрыть все форточки. Пока дети играли, а Василий читал свежий номер «Синопсиса», Дарья готовила гуся, с которым все весело расправились за ужином. Вечер закончился игрой в «бегство в Египет», где Василий изображал осла, Феодора с пупсом — Деву Марию с Младенцем, а Максим — Иосифа, который водил «осла» по комнате за уздечку из длинного шарфа. «Осел» через каждые несколько шагов упрямился, и чтобы заставить его идти, всадница и поводырь должны были разгадывать загадки и отвечать на вопросы из евангельской истории. Дарья тем временем, устроившись на диване, углубилась в роман Киннама. За окнами в темноте бушевали ветер и море.

Восточный экспресс: Уроборос (3)

Она не уволилась. Приближались Рождество и новый год, на работе весело готовились к их встрече, тем более что 23 декабря была еще и годовщина открытия лаборатории, и Дарья понимала, что если она уволится прямо сейчас, это обидит коллег и к тому же, вероятно, создаст им трудности с поиском замены. «Поработаю еще хотя бы до середины января, — подумала она. — А то неудобно получится, если я уйду в такое время».

Восточный экспресс: Журналист и программист (3)

Елизавета сидела на диване и, грызя орешки, проглядывала свежий номер «Зова Константинополя», где была напечатана статья мужа о «всемирной роли Империи» в связи с двухсотлетней годовщиной окончания Последней европейской Войны. Став главным редактором «Синопсиса», Панайотис продолжал писать и для разных других изданий: он был один из немногих журналистов, умевших писать торжественно, но не безвкусно, с имперским пафосом и долей благочестия, так что заказы на материалы в честь разных юбилейных дат и праздненств были нередки. Лизи про себя посмеивалась над фирменным пановским стилем, но в то же время гордилась тем, что за мужем закрепилась репутация «лучшего энкомиаста столицы». Сейчас, на авральной неделе в «Синопсисе», Пан пропадал на работе до позднего вечера, но не забывал ежедневно в обеденный звонить домой, чтобы спросить, как дела. Да, вы только поищите такого заботливого мужа!

Восточный экспресс: В поисках катализатора (1)

Потоки солнечного света заливали просторную кухню. Из распахнутого окна веяло морской прохладой, но все-таки было жарковато. Однако опускать жалюзи не хотелось — слишком красивый вид открывался отсюда, а пяти лет жизни в Константинополе было вполне достаточно, чтобы привыкнуть к здешнему климату, тем более, что он был все-таки не классически средиземноморским. Правда, иногда Дарья скучала по снегу — в родном Хабаровске зимы были всегда суровые и снежные, а здесь снег выпадал редко и держался от силы день-два, быстро превращаясь в неприятную унылую кашу. Жители столицы мира не знали, что такое метровые сугробы, не тающие месяцами, гроздья белоснежных кристаллов на ветках деревьев, застывшие под нестерпимо белым покрывалом поля, пугливые снегири на кустах…

Золотой Ипподром: День третий (7)

Вернувшись после бегов в обитель и пообедав вдвоем в пустой трапезной, Дари и Лари разошлись по своим послушаниям: Лари в цветники, а Дари в монастырский скрипторий. Помещение, где скрипторий находился уже не одно столетие, было разделено на несколько комнат, чтобы сестры не мешали друг другу работать и в то же время могли при необходимости собраться вместе, чтобы обсудить тот или иной проект, оформление книги, какие-то издательские вопросы или просто выпить кофе. В помещении со средневековой еще кладкой сводов и мраморным полом немного странно и одновременно воодушевляюще выглядели современные столы с компьютерами и принтерами. В последнюю неделю Дари помогала здесь матери Елене редактировать перевод «Устава о жительстве скитском» преподобного Нила Сорского и заодно узнала о том, как эта монахиня пришла в обитель.

Мать Елена, родом из семьи русских эмигрантов, после революции 1917 года перебравшихся из России в Европу, познакомилась во время учебы в Сорбонне с молодым византийцем, на последнем курсе вышла за него замуж и по окончании учебы уехала с мужем в Константинополь, где они прожили душа в душу десять лет. Муж Елены погиб в результате аварии на автозаводе, где он работал инженером-технологом. В отчаянии она даже подумывала о самоубийстве, но, бесцельно бродя по Зеленому Поясу вечером в Светлый четверг, случайно оказалась перед вратами обители Источника, украшенными гирляндами из роз и фонариков — был канун престольного праздника монастыря. Елена вошла, спросила у привратницы, что тут такое, и зашла в храм, где уже началась служба. И там, слушая песнопения Пасхи и стихиры в честь Богоматери — «манны спасительной ко ищущего требованию, изливающей благодать независтную», — она внезапно ясно ощутила, что смерти на самом деле нет: муж переселился на небо и будет ждать ее там, а ее саму Бог призывает на новый путь… Так она и осталась в обители.

Помогая ей разбираться в церковнославянском языке, на котором был составлен «Устав» святого Нила, Дари думала об этой истории, заодно вспоминая читанное в романе «Кассия» про призвание героини к монашеской жизни, и размышляла: «Вот мать Елена точно знает, что ее Бог призвал на этот путь, и мать Кассия, наверное, тоже… А я? Могу ли я сказать, что у меня есть такое призвание? Я ведь не потому в монастырь пошла, что ощутила какое-то… божественное прикосновение… Так может, это вообще не мой путь?.. И тут вот еще можно испытывать себя, думать хоть десять лет… А у нас что? Мне и возвращаться-то уже не хочется, а придется… И что? Вот я приеду, и, может, уже Великим постом меня постригут в иночество… И значит, уже все, на всю жизнь! Но если это вовсе и не мое? Как вообще узнать это?..» И она, наконец, решилась поговорить с матерью Кассией.

Дари как раз сидела и размышляла, как бы начать разговор с ней, когда мать Елена получила от нее эмейл: «Матушки, хотите кофе? :) Я уже варю».

— Хочешь кофе? — спросила Елена. — Кассия зовет пить. Но я что-то не хочу, а ты иди, если хочешь, я тут пока без тебя управлюсь.

— Да, я бы выпила… Спасибо! — и Дари вышла из комнатки.

Мать Кассия была одна в небольшом закутке, который сестры называли «кофейней», и варила кофе на электроплитке.

— Здравствуй, Дари! — сказала она, улыбаясь. — Ты одна?

— Да, матушка Елена сказала, что не хочет.

— Ну, значит, мы вдвоем с тобой будем, самые кофеманки, — засмеялась Кассия. — Остальные тоже вот не идут.

— Вообще-то я не кофеманка, — смущенно сказала Дари. — Я просто… я хотела с вами поговорить… Можно?

— Конечно! Садись. Но кофе-то выпей все-таки, — Кассия улыбнулась. — Вот он уже и готов.

Дари села за небольшой стол и, глядя, как монахиня разливает кофе по маленьким чашкам с золотисто-красным узором, несколько мгновений собиралась с мыслями.

— Вы знаете, — начала она, волнуясь, — я читаю ваш роман… и все думаю насчет призвания… в смысле, на монашество. Вот Кассия там, она же по призванию Божию стала монахиней, потому так и сопротивлялась всем соблазнам… даже против своей любви пошла! Это ведь какую силу надо иметь! Наверное, это надо правда ощущать, что именно Бог тебя призвал, чтобы так смочь…

— Да, конечно, — Кассия внимательно посмотрела на Дари, пододвинула к ней чашечку с кофе, а сама села напротив со своей. — А ты еще не дочитала до конца?

— Нет, я только начала четвертую часть… Там дальше ведь еще искушения будут у нее?

— Да, но она их преодолеет. Я как раз и хотела показать… то есть я много чего там хотела показать, — улыбнулась Кассия, — и, похоже, показала даже много такого, чего изначально не хотела. Но вот эту силу призвания мне действительно хотелось показать, потому что лично я думаю, что без такого именно призвания совсем нельзя идти в монахи. Хотя даже не все наши матушки, наверное, со мной согласятся.

— Вот и я думаю об этом… и не понимаю до конца! Ведь у святых отцов сказано про три рода призвания…

— От Бога, от людей и от обстоятельств. Да. У меня в романе тоже они есть… Вот, например, император Михаил Рангаве с семьей — какое у них призвание? Конечно, от обстоятельств. Или обе горничные Кассии.

— У них получается через человека, да? Они посмотрели на нее и тоже захотели…

— Да. В те времена так случалось часто. Но это и понятно: тогда было другое положение, чем сейчас, особенно у женщин: меньше свободы, меньше возможностей для самовыражения… Даже, пожалуй, в монастыре их бывало больше, если говорить об интеллектуальной жизни. Скажем, умер у женщины муж, детей нет или тоже умерли… что ей делать? Вариантов мало: или снова замуж, или жить в миру благочестивой вдовицей, или в монастырь. Последнее часто было более привлекательным. Но это все было раньше. А теперь жизнь совсем не та. Насильственных постригов давно нет, а обстоятельства… они никогда не бывают такими, чтоб у человека совсем никакого выхода не было, кроме монашества. Точно так же и с призванием через человека: в наше время большинство людей хоть и оглядываются на авторитеты, но не настолько, чтобы считать их безусловными… тем более в духовных вещах. То есть я хочу сказать, что если у человека нет прямого призвания от Бога на монашескую жизнь, то все остальные призвания он в какой-то момент может так или иначе сам в себе «переиграть». Например, на него обрушились бедствия и он решил уйти от мира, или кто-нибудь знакомый его расположил к монашеству, убедил, что это очень хорошо и спасительно, да? И вот, приходит такой человек в монастырь, и сначала, может быть, ему бывает все в услаждение души, такой восторг новообращенного… Но потом-то непременно начнутся искушения, возможно, очень тяжкие. И если у человека нет уверенности, что именно Бог его призвал на эту жизнь, то что его в ней удержит? Обстоятельства меняются, наше отношение к людям тоже: сегодня для меня этот человек авторитетен, а пройдет год-два, и я подумаю: какая же я была дура, что его тогда слушала!.. Бывают случаи, когда люди идут в монахи только для того, чтобы быть ближе к какому-то человеку… допустим, к духовнику из монахов. И думают, что это у них духовная любовь и призвание по второму образу, а на самом деле это чистой воды земное и душевное пристрастие. И получается вместо пользы еще и вред от такого монашества! Сама знаю такие случаи, они, пожалуй, самые тяжелые, потому что такого человека очень трудно убедить, что он водится не любовью к Богу, а чем-то совсем другим… Поэтому я и считаю, что если человек не ощущает непосредственно от Бога призвания, горения в душе, уверенности, что это именно воля Божия на такую жизнь для него, то ему лучше не ходить в монастырь.

— Да, наверное, вы правы, так все и есть! — воскликнула Дари. — Действительно если от самого Бога нет огня, так чтоб уверенным быть, то можно в конце концов и передумать… Я вот вспоминаю сестер из моей обители и не знаю, у кого из них есть такое настоящее призвание… На многих посмотришь — они словно лямку тянут, а не Богу служат… То есть, знаете, как будто им сказали, что вот эта жизнь такая хорошая, будешь так жить и спасешься с гарантией… Вот они и решили «быть хорошими», а самим это все не в радость, — она чуть помолчала и добавила совсем тихо: — Я уже и про себя-то не знаю… Может, у меня никакого призвания и нет?

— А почему ты решила идти в монастырь, Дари?

— Наверное, потому, что книжек начиталась, — усмехнулась девушка. — Я могу рассказать, только… вам же работать надо…

— Ничего-ничего, расскажи! Работа не убежит, — улыбнулась Кассия.

— Ну, я постараюсь кратко… В общем, в детстве я в Бога не верила. Точнее, я о Нем не думала. Я была крещеной, у нас почти всех крестят, но потом мне ничего не внушали, не воспитывали в этом смысле, и в церковь я не ходила. Я у родителей одна была, и когда я училась в восьмом классе, папа от нас ушел. У него бурная любовь была с другой женщиной, и он в итоге с мамой развелся. Они, правда, к тому времени уже давно друг к другу холодно относились, и мама не особо огорчилась. А вот я огорчилась… Я папу очень любила! Я к нему часто ездила, хотя его жена меня не очень жаловала. И я понимала, что если у них родится мальчик, то, может, все еще по-старому в целом останется, а вот если девочка, тогда я уже не смогу там так часто бывать… и вообще… В общем, там все сложно было, отношения все эти… я не буду в это углубляться, это не так важно теперь. В тот день, когда я у них была и узнала, что они хотят ребенка заводить, я в каком-то порыве зашла в первый попавшийся храм и стала молиться… ну, почти буквально «неведомому Богу». То есть, конечно, про Христа я знала, но все это было далеко от настоящего православия… Но я Ему помолилась, как умела, чтобы у папы сын родился, а не дочь… И так и вышло! Вот с тех пор я в церковь и стала ходить, книжки читать… Почитала про историю Церкви и заинтересовалась Византией. Я поэтому и поступила на новогреческую филологию, что мне было все это интересно. Я бы и на древнегреческую пошла, но в Хабаровске такого не преподают… Ну вот, а когда я на третьем курсе училась, у папы с его женой родилась дочь. А мама в тот же год вышла замуж опять и собралась рожать… В общем, у меня такое ощущение было, что у меня больше нет родных — у папы своя семья, у мамы своя, а я болтаюсь в безвоздушном пространстве… Тут мне и стали приходить мысли о монастыре. Я еще тогда… немножко влюбилась, но… в общем, ничего не вышло, и я тоже страдала… А в приходе, куда я ходила, у меня подруга завелась, она такая была благочестивая, очень любила всякие паломничества, и я с ней поездила по разным обителям, мне так вроде понравилось… Знаете, когда паломником едешь, все так по верхам, внутренней жизни часто и не видно в глубину… У меня даже мысль была бросить институт и идти сразу уже в монахи, но духовник запретил мне, сказал: «Институт сначала окончи, а до тех пор о монастыре забудь!» Он хороший был такой, пожилой уже, я его уважала и слушалась. Так что институт я окончила, мама занималась детьми, у нее двойня родилась, папа с семьей вообще уехал в Омск, а духовник мой умер. И тогда я решилась и поступила в нашу обитель. Мама еще и обрадовалась, что я им место в квартире освобождаю… А я уже к тому времени начиталась духовных книжек, особенно меня Серафим Саровский впечатлил, его поучения, и как он руки к небу воздел и сказал: «Нет лучше монашеского жития, нет лучше!» Мне тогда так во все это верилось, что вот, монашество, духовная жизнь, служение Богу… Потом-то я пожила в обители и увидела, что на деле все далеко не так, как мне представлялось… Но я думала, что это везде так, а значит, наверное, так и надо, и отступать уже поздно, раз уж решила Богу служить, то надо идти до конца… Это вот только сюда я приехала, посмотрела, как тут все у вас, и поняла, что там у нас не монашеская жизнь, а… не знаю, пародия какая-то! — Дари горько вздохнула. — И еще про призвание думаю… Видно, у меня и не было его! Так просто, мечты какие-то… И вот, что теперь делать? Мне в обитель нашу, честно говоря, уже и возвращаться не хочется! Но так подумаешь: а что, уйти из монастыря, вернуться домой? Представляю, как мама на меня посмотрит! А отчим так вообще… Вот и некуда идти, получается… — Дари опустила голову и умолкла.

— Да, невесело, — тихо сказала Кассия. — Но знаешь, ты не грусти! Безвыходных положений не бывает! Ты помолись Божией Матери, чтобы Она устроила твою жизнь… Ведь не зря же, я думаю, ты все-таки попала к нам в обитель! Значит, зачем-то это нужно, такой промысел… И если ты призвания к монашеству не чувствуешь, не смущайся, не думай, что ты какая-то плохая, что Бог тебя осудит, если ты оставишь этот путь! Вот смотри: даже я выслушала твою историю и понимаю, что ты в монастырь попала не по велению души, а во многом от уныния и безвыходности. Если б у тебя были другие возможности устроить жизнь, ты бы о монашестве и не подумала, может быть, правда?

— Наверное, — согласилась Дари.

— Так вот, если даже я это понимаю, а я человек ограниченный и грешный, то Бог, конечно, все гораздо лучше видит и понимает! Знаешь, мне кажется, скоро что-то определится, и ты поймешь, что все это не зря было, — Кассия задумалась ненадолго. — Может, ты в свою обитель попала не затем, чтоб там остаться, а затем, чтобы сюда к нам приехать, посмотреть… А что дальше будет, мы же не знаем, может, о тебе воля Божия будет совсем другая, чем мы предполагаем… Не грусти! — она улыбнулась.

Тут раздался удар колокола.

— Ничего себе, уже к вечерне звонят! — Дари встала. — Мать Елена, наверное, на меня рассердилась, что я ее бросила…

— Да ну, глупости! — весело сказала Кассия. — Она же понимает, что ты не просто так отлыниваешь от работы по лени. Ладно, пойдем на службу. То есть ты иди, а я чашки помою…

Над обителью продолжал плыть колокольный звон. Выйдя из скриптория, Дари подняла глаза на купол монастырского храма, перекрестилась и взмолилась: «Господи! Вразуми меня, что мне делать! Научи, какое мое призвание! А то я уже не понимаю ничего…» Впрочем, кое-что она, может быть, и понимала, только оно было какое-то «невозможное». Ведь остаться тут она в любом случае не сможет… Тут уж молись, не молись… виза-то с неба не упадет!..

Отстояв вечерню в растрепанных чувствах, Дари направилась к выходу из храма и вдруг увидела Василия: оказывается, он тоже пришел на службу, но она, стоя впереди в углу перед иконой Богоматери, не смотрела по сторонам и не заметила его. Он улыбнулся, подошел к ней, и ее вдруг охватило чувство, похожее на то, какое она испытывала в детстве, отдыхая с родителями на море: на тебя идет волна, бежать уже поздно, и сейчас накроет с головой и, может быть, даже перевернет…

— Здравствуйте, Дари! — сказал молодой человек. — Рад вас видеть!

— Здравствуйте, я тоже рада, — проговорила девушка. — Поздравляю вас! Вы стали героем нынешних бегов!

— Спасибо! Но еще все-таки не совсем стал… Еще только полпути пройдено, всякое может быть… Но в любом случае уже есть, за что благодарить Бога!

Они перекрестились на алтарь и вышли из храма.

— Значит, вы затем и пришли… поблагодарить? — спросила Дари.

— Да, но не только… Я ведь тщеславный, — Василий засмеялся, — и мне хочется узнать, как я выглядел в глазах очевидцев.

— По-моему, чудесно! — с жаром сказала Дари и смущенно умолкла.

Проходившие мимо матушки приветствовали Василия и весело поздравляли его с успехом на бегах.

— О, Василь, привет! — к ним подошла Лари. — Как хорошо, что ты пришел! Ты выступаешь просто классно! А уж в первый день как ты всех поразил, о-о! Никто не ждал, что ты выиграешь, и все так кричали в перерывах, я зашла в ипподромную кофейню купить мороженого, так даже испугалась, там такое творилось! — она рассмеялась. — А теперь уже все, наверное, ставят только на тебя! В общем, так держать! Мы с Дари будем за тебя и дальше болеть! Спасибо тебе за билеты, ужасно здорово!

— Да, — подтвердила Дари, — мне все очень понравилось! Ипподром и все… Никогда не думала, что можно так сочетать древность и современность! У меня столько впечатлений, ой! И церемонии такие величественные, гимн, песнопения все эти… Все так красиво, так замечательно!

— Рад, что вам так понравилось! — ответил Василий. — Будет, что порассказать дома.

— Ох! — грустно сказала Дари. — Да разве в нашей обители расскажешь о таком! Что вы! О том, что я на ипподроме была, лучше там вообще не упоминать, а то… на поклоны поставят!

— Да что вы?! — удивился Василий. — Даже и упоминать нельзя? Ну, простите, я вас огорчил, кажется! Но, в общем, действительно, бега это не совсем монашеское развлечение, — он улыбнулся. — Но вам ведь оно нравится, правда?

— Нравится, — кивнула Дари и покраснела.

Тут к ним подошла Кассия и, поздравив возницу, спросила:

— Вы, конечно, уже были во Дворце?

— Был, но, боюсь, я вас разочарую: я совершенно неспособен описать увиденное! Дворец прекрасен, обширен, богат, ослепителен и великолепен — вот, пожалуй, все, что я могу сказать о нем связного, — он засмеялся. — Тамошняя публика тоже ослепительна и великолепна, но, признаюсь, ее развлечения меня мало прельщают… Вот, хоть узнал, что в некотором роде я даже аскет! А может, недостаточно культурен, что называется. Вот вам, наверное, в этом обществе было бы интересней — там ведь много писателей, ученых… Ее высочество даже познакомила меня кое с кем, а о других рассказала… Действительно блестящее общество! Но со своими друзьями-возницами или вот у вас в обители я чувствую себя куда уютней.

— Могу себе представить! — сказала Кассия. — Я ведь когда-то читала отчеты о тамошних балах… Тут дело не в культурности. Просто это определенный стиль жизни, он действительно не для нас! Кстати, а вас не познакомили с Феодором Киннамом?

— Нет, только показали издали, — с улыбкой ответил Василий. — Он почти все время был рядом с августой.

— О, еще бы! — воскликнула Кассия. — Такая любительница литературы, как она, должна его ценить!

— А кто это? — спросила Дари.

— Как, ты не знаешь?! — вскричала Лари. — А, ну да, до вашей Сибири его романы еще не дошли… Это ректор Афинской Академии, большой ученый и еще романы пишет, «Записки великого ритора», уже три книги вышли. Представь, он сразу стал у нас знаменитым, с первого же романа, а он издан только два года назад! А теперь уже его и переводят, за границей издают, такой быстрый взлет… Но романы у него и правда классные!

— Ну, Лари, ты и оценила! — засмеялась Кассия. — «Классные»! Это не то слово, какое тут нужно. Ты, Дари, обязательно должна их прочесть, раз ты специалист по новогреческой филологии. Вот это действительно наша современная литература высшей пробы! Киннам — мастер слова, каких поискать, мне до него далеко!

— Я бы с удовольствием прочла, — сказала Дари, — только когда? Я же еще и ваш роман не дочитала… Но вы тоже хорошо пишете, мне очень нравится! Если у Киннама еще намного лучше, то я уж и не знаю, что это может быть такое… стихи в прозе?

— Ты почти угадала, — ответила Кассия. — У него очень поэтичный язык! Особенно в третьем романе — просто словесное волшебство! У нас тут его только начали продавать, но нам из Афин сразу прислали, как только вышел, так что я уже прочла.

— Мы, Дари, тебе подарим все его «Записки», вот дома и прочтешь! — весело сказала Илария и вдруг осеклась: она вспомнила рассказы подруги о ее монастырской «каторге» и о том, что у них там нет времени читать даже духовные книги, а мирские и вовсе под запретом…

Обе послушницы заметно погрустнели. Кассия поглядела на них и сказала:

— Зря вы унываете! Вот увидите, все устроится так, что вы удивитесь! Выше нос! А вам, несравненный возница, — она улыбнулась Василию, — желаю дальнейших побед, и до встречи!

Она раскланялась с Феотоки и пошла в сторону трапезной.

— Надо и нам идти, — сказала Лари. — Что-то я проголодалась…

— Ну, приятного аппетита, а я побегу в театр, — сказал Василий. — Я уже и так опоздал сильно.

— В театр?! — удивилась Лари.

— Да, сегодня в Большом идет «Время поэтов». Я тоже там должен быть, у меня приглашение, но мне очень хотелось попасть сюда на службу. Надеюсь, на меня не очень рассердятся, если я приду ко второму действию!

Дари подняла глаза и увидела, что Василий смотрит на нее. Порозовев, она быстро отвела взгляд и бодро проговорила:

— Тогда счастливо вам! А мы пойдем ужинать!

Но никто из троих почему-то не двинулся с места.

— Сейчас, наверное, у нас будет рыбка в сметане, — пробормотала Лари и вдруг оживилась. — А мы завтра с Дари в «Мега-Никс» собираемся после бегов! Представляешь, Василь, она никогда там не была! У них в Хабаровске, оказывается, он только один, и туда ходят одни гурманы поесть осетрины! С ума сойти, правда?

— Неужели? — удивился Василий. — Действительно, забавно! Но у вас там что-то другое, наверное, любят, да, Дари?

— Пироги, — улыбнулась она, — у нас все едят пироги, очень много их всяких! Я до монастыря любила печь пироги, начинки сама придумывала, оформление разное… Это тоже своего рода творчество! Сделаешь что-то красивое и вкусное, потом приятно посмотреть… Но, конечно, это так, развлечение, — добавила она чуть смущенно.

— Развлечение, но полезное! — сказал Василий. — А что же, в монастыре у вас пирогов не пекут?

— Да какие там пироги! — уныло протянула Дари. — Как с утра наварят котел супа и котел каши, так и едят целый день, на все три трапезы. А к чаю леденцы если дадут, и то хорошо…

— Значит, вы, как в монастырь ушли, больше ни разу не пекли пирогов? — спросил Василий. — И вам никогда не бывало жаль, что больше уже не придется их творить?

— Бывало, — со вздохом призналась Дари. — Но я думала, что я ведь пришла в обитель служить Богу, а ради Него надо пожертвовать всеми мирскими пристрастиями… и пирогами тоже.

— Вот еще, чушь какая! — возмутилась Лари. — Зачем жертвовать ради Бога пирогами, если Он тебе и дал умение их печь?! Ведь «всякое даяние благо и всяк дар совершен свыше есть»! Вот я скажу матушке Агапии, чтоб она тебя пустила на кухню, и напечешь нам всем пирогов! Да и нас научишь! Чего зря пропадать таланту?

— А что, хорошая идея! — сказал Василий. — Я бы не прочь попробовать ваших пирогов!

Дари покраснела и хотела что-то ответить, как вдруг к ним подошла мать Евстолия. Впрочем, она уже давно, выйдя из храма, наблюдала за ними, но они этого не замечали.

— Привет, братец! — сказала она с улыбкой. — Не думала, что ты появишься у нас сегодня в такое время. Что, придворная жизнь уже наскучила?

— И не говори, досточтимая сестрица! — с шутливым сокрушением ответил молодой человек. — Совсем не по мне! Конечно, поглазеть интересно, но только со стороны… Ну ладно, я пошел! — он внезапно заторопился. — А то, боюсь, на меня кое-кто там может рассердиться, и тогда мне грозит головомойка, — он рассмеялся. — До встречи!

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День третий (1)

Когда начался второй заезд и Феотоки, уже победивший в первом, снова вырвался вперед, Григорий подумал, что, пожалуй, сестра и правда выиграет спор, а может, выиграет и возницу: принцесса, судя по кратким экскурсам в императорскую ложу, которые транслировали на экранах, уже далеко не так бурно восторгалась Василием, как в первые два дня Ипподрома, и даже обменивалась какими-то репликами с молодым итальянцем — он по-прежнему сидел в ложе рядом с ней и больше не выглядел таким обескураженным, как в день открытия бегов… Хотя, конечно, если билеты, подаренные Лизи Василием, достались ему бесплатно, то сестра явно преувеличивает степень его симпатии к ней… и, может быть, недооценивает чувства Панайотиса… Впрочем, кто его знает, что у него там вообще за чувства! Странный все-таки тип. Откуда в нем столько снобизма и занудства? Недаром Лизи над ним потешается! Но иногда в нем проглядывают и вполне нормальные черты… Может, все это его благочестие наносное? Вероятно, Лизи даже сумела бы, что называется, грамотно настроить Стратиотиса… Не потому ли он так невозможен, что до сих пор просто было некому с умом за него взяться?..

Золотой Ипподром: День второй (4)

Дари глядела на огромный экран, где крупным планом показывали Василия — во втором заезде он пришел после Ставроса, но в третьем опять победил, — и думала, что у него очень красивая улыбка и вообще он ужасно красив и так похож на какого-нибудь античного героя… Наверное, если бы греки до сих пор создавали свои глиняные вазы с росписями, они бы изображали эти бега и победителей… А может, они и теперь такое делают?

— Послушай, Лари, а у вас тут не делают расписных ваз или статуэток… ну, как вот в античности, с изображениями героев, победителей на играх?

— Конечно, делают! Есть несколько фирм, которые этим занимаются, у нас в Городе «Лекиф», а самая известная — «Амфора» в Афинах, они даже по древней технологии делают, но такие ужасно дорогие, по современной дешевле, конечно… Статуэтки тоже, да! А ты что, думаешь, изобразят ли Василя на вазе, если он победит?

Дари покраснела.

— Нет… Так просто, подумалось…

Она не решилась признаться Иларии, что думала о Василии. Ее саму смущало, что она слишком много о нем думает — и это вместо того, чтобы заниматься умной молитвой! Но какая молитва на ипподроме, в таком шуме, в таком азарте?!.. А вот Лари, она молится? Что-то не похоже… Но спрашивать об этом, наверное, неприлично — все-таки молитва это такое… интимное… Правда, в ее обители на родине сестры порой спрашивали друг у друга, «как идет умное делание», на каковой вопрос было принято, смиренно потупя взор, отвечать что-нибудь вроде: «Помаленьку, с Божией помощью, вашими молитвами», — но, пожив в обители Источника, Дари уже усвоила, что тут не принято любопытствовать о мере духовного преуспеяния и вообще о духовной жизни других: это было личное дело каждого, лезть в эту область без приглашения считалось дерзостью.

— На вазах изображают обычно только тех, кто взял, по крайней мере, три Великих приза, — поясняла между тем Лари. — А так — если только кто-нибудь закажет… Но вообще эти фирмы больше любят древние сюжеты — античность, средневековье… Правда, конечно, государя изображают и августу… Вот еще когда у них дети рождаются, тоже выпускают специальные вазы, очень красивые, у моих родителей есть такая, в честь рождения принца Кесария! Там он с императором и императрицей изображен, принц у августы на руках, и еще принцесса рядом маленькая…

— А как твои родители относятся к тому, что ты хочешь стать монахиней? — рискнула спросить Дари. — Они не против? Ты же у них одна…

— Ох! — вздохнула Лари. — Мама очень расстроилась, когда я поселилась в обители, даже плакала… Сейчас-то она вроде уже смирилась. А папа… он сказал, что все это ерунда и я сама пойму, что это не для меня… Смеялся даже, говорил: «Рыжая монашка — как дырявая рубашка!» Я тогда на него очень разозлилась! Мне даже вот нарочно хотелось ему доказать, что я могу так жить… Но ведь у нас в обители не постригают до окончания института, поэтому я учусь, еще два года… А потом… не знаю, — на ее щеках внезапно проступил легкий румянец, и она быстро проговорила: — Мне, конечно, хотелось бы остаться!

— Так и останешься, если хочешь! У вас же никого не гонят, ты говорила… А почему ты вообще решила идти в монастырь?

— Из-за романа про Кассию, — улыбнулась Лари. — Я его прочла, как только он вышел, у нас в Универе его обсуждали много, особенно на истфаке, спорили даже, правильно ли там показано то или это, — девушка рассмеялась. — Ну вот, а у меня подруга на истфаке, она мне про него и сказала, я прочла, и во мне что-то такое… ну, как перевернулось! Так вот подумалось: здорово, такое вот все это… высокая жизнь! И не тупая какая-то, не то чтобы залезть в пещеру и только молиться да поститься… Ну, то есть, — она немного смутилась, — я не хочу сказать, что отшельники тупые, вообще-то у нас и сейчас много отшельников, особенно в Азии и в Сирии… Но такая жизнь — она ведь не для всех… То есть, если б я думала, что монашество это только поститься и молиться, сидеть в пещере и ни с кем не общаться, то я бы и не захотела так жить! А тут мне захотелось посмотреть, что это за Кассия Скиату и в каком монастыре живет, раз она даже романы такие пишет. Ну вот, и мне в обители очень понравилось, просто очень-очень! Так вот я там и оказалась.

— Да, у вас обитель действительно чудесная! — с жаром сказала Дари. — Я и не поверила бы, что так бывает, если б сама не увидела! Но я все хотела спросить: неужели у вас все монастыри такие?

— Нет, конечно, нет! Всякие есть. Есть и более традиционные, что называется, но это чаще за городом или вот где скиты и отшельники, они ведь до сих пор в древних пещерах живут, в ущельях, в горах… Мне наши матушки рассказывали, они бывали в Каппадокии, там древние монастыри, церкви, фрески потрясающие! Я тоже очень хочу туда съездить! Вот, хорошо, что ты спросила, я непременно покажу тебе, у нас есть несколько альбомов с фотографиями, о, как там красиво! Но там сурово, не как у нас! Каменное все, и кельи, и трапезные, и все-все, и воду надо издалека носить, и колючки всякие растут… Правда, во многие места теперь подвели воду, но есть и такие, где монахи за километр-два ходят за водой, представь! В общем, это подвиги там, да, нам такое и не снилось! Но там женщин мало живет. А в городах монастыри больше похожи на наш, хотя многие и попроще. А есть и плохие, где жизнь распущенная… То есть ты не думай, что у нас прямо во всех монастырях переводами занимаются и книги издают! Просто тут у нас, понимаешь, столица, традиции такие… Тут много ученых монастырей: Студийский, Сергие-Вакхов, Пантократор, Хора… Но это мужские, а из женских наш, наверное, самый известный, и Мирелейский еще… Еще в Элладе много ученых обителей, а вот в Вифинии и туда дальше в Азию, там уже все суровее… Да тут и на Босфоре есть монастыри, где жизнь строже, чем у нас. Но вот мрачных лиц у нас и правда нигде нет… ну, то есть я не видела, я бывала с матушками в разных обителях… Есть такие, где сестры попроще и жизнь больше хозяйственная, но все-таки все радостные, и книги читают, и на службы все ходят. То есть не как у вас — работать-работать-работать, а потом упасть и все, не-ет! У нас такого, думаю, нигде нет, я поэтому так и удивлялась, когда ты рассказала про всю эту вашу… каторгу!

— Да, хорошо вам! — вздохнула Дари.

Внезапно откуда-то донесся сильный аромат жареной рыбы, Дари даже оглянулась: сзади, чуть левее, уселись только что вернувшиеся двое мужчин, в руках у них были голубые коробочки с ярко-красной надписью. «Мега» — прочла Дари на одной, но дальше буквы закрывала рука едока, который с наслаждением обгрызал поджаристый рыбий хвостик, торчавший из коробочки.

— Что это они там сзади едят? — тихо спросила Дари.

Лари взглянула и с улыбкой ответила:

— Да это же мега! Меганикс, наши знаменитые ставридки! Вкуснотища, обожаю их! Разве до вашего царства они до сих пор не добрались?!

— Меганикс? — удивилась Дари. — Так это он и есть?! И у вас его тут вот так прямо едят… на улице?

— А что? — в свою очередь удивилась Лари. — У нас его везде едят! Это же быстрая еда!

— Ну, ничего себе, — протянула Дари. — А у нас это считается такой пищей для гурманов… В Хабаровске, например, всего один «Мега-Никс», я там никогда не была. Говорят, там дорого, с осетром, со стерлядью… А когда его открыли, туда вообще были в первые месяцы огромные очереди! Я сначала хотела пойти поглядеть, а потом так и забыла… А потом уже в монастырь ушла.

— Вот это да! — Лари была поражена. — С осетром?! Для гурманов?! У нас это все едят, «Мега-Никсы» тут на каждом шагу, вот и на ипподроме тут они даже при каждом секторе! Вот, знала бы я, так вчера бы не мороженого купила, а мегу, ты бы хоть попробовала… Ну, ничего, мы с тобой еще туда сходим! А что же у вас едят тогда… такое, чтобы для всех?

— У нас? Пироги, — улыбнулась Дари. — Пирожковые у нас на каждом углу, пирогов разных десятки, со всякими начинками, это тоже очень вкусно! С рыбой тоже пирогов много… Может, ваша «Мега» у нас потому и не прижилась, что у нас к своему привыкли.

— Наверное, — согласилась Лари и умолкла; разговор о «Мега-Никсе» почему-то привел ее в задумчивость.

Дари тоже замолчала, размышляя о рассказе подруги про византийские монастыри.

— Нет, непонятно мне! — наконец, вздохнула она. — Почему у нас все совсем не так, как у вас?! То есть я имею в виду монашескую жизнь, а не пироги, — пояснила она, улыбнувшись. — Вроде бы и у нас православная страна, и у вас, и православие мы когда-то от вас получили…

— Никакая у нас не православная страна! — вдруг сказала Лари и нахмурилась.

— Почему?! — опешила Дари.

— А потому! Потому что, если б у нас была православная страна, то я бы вчера сказала этому Григорию, что я послушница в монастыре, а я… побоялась… Побоялась, что он подумает обо мне… что-нибудь не то…

— Что же «не то»? — Дари была в недоумении. — Разве тут монахини — какая-то экзотика? Монастыри везде, и по улицам монахи ходят… Да ты же сама говорила, что в Университете знают, что ты послушница, и все нормально, косо не смотрят!

— Ну, я не знаю! Не знаю, — Лари вдруг пригорюнилась, что было уже совсем удивительно.

— Может, ты чего-то другого побоялась? — нерешительно предположила Дари.

— Может быть, — тихо проговорила девушка. — Ладно, не обращай внимания, — она улыбнулась, — это я так, ерунду несерьезную говорю! Я ведь еще только учусь быть серьезной! Смотри, смотри, вон выходят акробаты с шестами, сейчас увидишь, какой будет трюк классный! Я его уже видела, с непривычки страшно немного, но ты не бойся, у них всегда получается!

Вскоре она уже смеялась и веселилась, как ни в чем не бывало. А Дари думала: «Что вообще значит — быть серьезной? Надо ли Лари быть серьезной? Разве она не самая лучшая вот такая, как есть, веселая и смешливая?.. А мне надо быть серьезной? Я ведь тоже… несерьезная… Я, как они говорят тут, унылая, а это же совсем другое!..»

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День первый (3)

Григорий никогда еще не видел таких напряженных и неожиданных состязаний. Шутка ли — появляется никому не известный юноша, и путает карты всему Ипподрому! Похоже, на этой волне поднимется и второй возница красных! Начался шестой заезд, и трибуны снова взорвались криком. Зрители махали синими, зелеными, красными или белыми флажками, некоторые держали полотнища с ободряющими призывами, пускали в небо разноцветные шары. В ряду выше какие-то болельщики орали басом и топали ногами; Григория это несколько раздражало, но Елизавета не замечала ничего вокруг — она была вне себя от возбуждения: теперь было ясно, что Феотоки имел шансы стать не только финалистом первого дня, но, если продолжит в таком же духе, получить и Великий приз Ипподрома. К тому же Лизи с братом впервые в жизни сидели на таких отличных местах.

— Вот видишь? Видишь?! — повторяла Лизи. — Я тебе говорила, на кого ставить, а ты все: «Нотарас, Нотарас!» Вот тебе и Нотарас! Я уже выиграла кучу денег, а ты что?

— Деньги это хорошо, конечно, но ведь ты хочешь получить возницу, а это совсем другое дело, — ехидно заметил Григорий. — Если он выиграет седьмой заезд, то сегодня будет во Дворце, и я зуб даю, принцесса его окрутит! Она ему хлопала и кричала не хуже, чем ты, и красотка она ух, какая!

В отличие от сестры, во время забегов с участием Василия почти не отрывавшей глаз от колесниц, Григорий, когда на экранах появлялась императорская ложа, наблюдал за принцессой и заметил, как бурно она ликовала, видя победы Феотоки. Лизи пропустила мимо ушей колкую реплику брата. Конечно, ее немного беспокоил возможный визит Василия во Дворец, но она была уверена, что у принцессы даже при всем желании не получится с возницей ничего серьезного — родители не дадут!

В шестом забеге выиграл возница белых, а это означало, что в седьмом будут участвовать он, Феотоки и выигравший четвертый и пятый заезды возница синих из второй четверки, а двум зеленым кинут жребий — никто из них не выиграл в этот день ни в одном заезде. «Какой облом для Нотараса! — подумала Лизи. — На него точно многие ставили, а он теперь Великого приза не получит… Если, конечно, ему сейчас не выпадет жребий и он не обойдет Василя в седьмом… Нет, Василь должен выиграть! Ну же, Василь, давай, я в тебя верю!»

— Ну что, пойдем промнемся? — спросил Григорий. — Или ты опять будешь на акробатов пялиться?

— Ну, я бы поглядела, а что? Тебе разве не нравятся они? Такие прикольные! А ты какой-то прямо неугомонный! Вроде на работе целый день на ногах, так посидел бы вот, отдохнул!

— Ты на работе сидишь сиднем, а вот же, не хочешь гулять, — усмехнулся Григорий. — Уж кто как привык… Я долго сидеть не могу! А отдыхать надо лежа, — он встал. — Ну, ладно, я пошел, а ты сиди, раз так. Принести тебе мороженого? Или сок?

— Давай, всего неси! Гранатовый сок и фисташковое мороженое, граммов двести… А после бегов мы с тобой загуляем, я же выиграю! — она засмеялась. — Ну, иди, иди, — и, взяв бинокль, Лизи навела его на императорскую ложу, хотя с такого расстояния в деталях разглядеть происходящее там все равно было невозможно.

В кофейнях, расположенных под трибунами ипподрома, стоял дикий гвалт. Когда Григорий зашел в одно из этих заведений, ему показалось, что он попал внутрь орущей стаи ворон.

— Откуда он взялся, этот Феотоки, черт бы его побрал?! — вопили проигравшие.

— Богородица ниспослала нам на утешение![1] — ехидничали сделавшие ставку на Василия.

Последних, впрочем, было немного, и в основном это оказались люди случайные: большинство «профессиональных» болельщиков ставили на Нотараса или на Мелетия Ставроса, возницу синих из второй четверки.

— Ведь, правда же, правда это возмутительно? — вдруг бросился к Григорию какой-то краснолицый толстяк. — Скажите, молодой человек!

— Э-э, — протянул ошарашенный Григорий, осторожно пытаясь высвободиться из объятий нежданного собеседника, который обеими руками крепко схватил его за плечи. — Что именно вы считаете возмутительным?

— Ну, как же! — брызгая слюной ему в лицо, крикнул толстяк. — Этот Феотоки! Почему нас не предупредили о его способностях?

— Да кто тебя будет предупреждать, Пончик? — усмехнулся высокий поджарый мужчина лет пятидесяти с массивным носом и длинным подбородком. — Ты что, спятил совсем от горя? Бега на то и бега, чтобы никто не знал будущего призера, иначе какой интерес? Ну, чего ты пристал к юноше? Отпусти его!

Толстяк с плаксивым вздохом выпустил Григория так же внезапно, как схватил. Молодой человек едва не отлетел назад и, облегченно вздохнув, поскорее пробрался к стойке, чтобы купить мороженое и ретироваться. Конечно, работая в «Мега-Никсе», он насмотрелся на всякую публику, но такое количество чрезмерно возбужденных фанатов, собранных в одном месте, его напрягало. «Хорошо, что здесь, по крайней мере, не продают спиртного!» — подумал он. Купив для Лизи то, что она просила, а себе взяв двойную порцию шоколадного мороженого, он направился к выходу и вдруг остановился, словно запнувшись. В дверях кофейни стояла миниатюрная худенькая девушка в синем платье строгого покроя, длиной чуть выше щиколоток и с рукавами в три четверти; из-под копны огненно-рыжих волос испуганно смотрели большие светло-серые глаза. Очевидно, девушка тоже пришла купить что-нибудь перекусить, но царившая в кофейне атмосфера способна была обескуражить и не такое трепетное создание. Растерянный взгляд девушки остановился на Григории, она вдруг улыбнулась и быстро подошла к нему.

— Простите пожалуйста, вы не могли бы мне помочь? Я хотела купить мороженого себе и подруге, но тут такая толпа, все кричат еще хуже, чем на бегах… Вы тут, кажется, самый нормальный из всех, — она рассмеялась. — Может, вы побудете со мной, пока я тут покупаю? А то мне немного боязно здесь одной…

— Да, конечно, пожалуйста, госпожа, — Григорий неожиданно для самого себя, заговорил галантным тоном официанта «Мега-Никса».

— Ну, какая я вам госпожа? — опять засмеялась девушка. — Я просто Лари!

— Лари?

— Ну, Илария, но лучше зовите меня Лари, ага?

— Ага, — заулыбался молодой человек. — Очень приятно! А меня зовут Григорий… то есть можно просто Грига.

— Рада познакомиться! Как хорошо, что вы тут оказались, а то я уж подумала, не бежать ли мне отсюда!

Она смеялась, показывая белые зубы, и веснушки на ее лице тоже словно смеялись вместе с ней. Григорий заметил, что она совсем не накрашена и у нее удивительно белая и нежная кожа.

— Какое вы любите мороженое? — спросил он, когда они подошли к витрине, где пестрели всеми цветами радуги ванночки с холодным лакомством.

— О, я всякое люблю! Только мятное и ванильное не очень… Но сейчас я возьму разного… — она достала из маленькой черной сумочки кошелек и обратилась к продавцу. — Будьте добры, два мороженых, шарики все разные… В одно кофейный, малиновый, лимонный и дынный, а в другое…

Григорий смотрел на нее и думал: «Какая интересная девушка! Такая веселая… и такая рыжая!» Тут ему самому стало смешно от этого определения. Веселая и рыжая. Лари. Илария и значит «веселье» — какое подходящее имя для нее! Все время смеется… Какие у нее рыжие волосы! Такие яркие… Кажется, он еще никогда не видел таких волос…

— Большое вам спасибо! — улыбаясь, сказала Лари, когда они вышли из кофейни. — Благодаря вам мы с Дари не остались без мороженого! Дари это моя подруга, — пояснила она. — Мне хочется ее угостить получше, она наша гостья, из Сибири.

— То есть прямо из Сибирского царства? — удивился Григорий.

— Да, из Хабаровска. Мне нужно ее веселить, а то она жила там, где все ходят мрачные… наверное от холода! — девушка снова рассмеялась. — Зимой бывает ниже тридцати, представьте! Вот ужас, я бы там умерла, наверное! Не люблю холод! Ой, но я, наверное, задерживаю вас? У вас уже мороженое тает! Или, может, нам по пути? Мне в тридцать второй сектор, тридцатый ряд.

— Неужели? Я там же в двадцать третьем с сестрой сижу.

— О, почти рядом! Тогда пойдемте! У вас тоже билеты на все заезды?

— Да, сестре подарил один знакомый.

— Надо же, какое совпадение! И нам тоже по знакомству билеты достались. Я давно уже не была на Ипподроме, но тут почти все по-старому, так приятно! А вы часто тут бываете?

— Тут нет, но я в Мамантовом бываю очень часто. Люблю бега! В детстве я даже сам хотел стать возницей.

— А почему не стали?

— Отчим был против, — Григорий чуть нахмурился. — Он был страшный самодур, даже бил нас с сестрой, особенно когда мама уже болела…

Тут он запнулся, удивившись про себя, как это он вдруг сходу рассказал этой незнакомой девушке такие подробности про свою семью, какие не всегда говорил и тем девушкам, с которыми крутил романы.

— Какой ужас! — сочувственно воскликнула Лари. — А что потом?

— Потом мама умерла, отчима мы выставили, но уже стало не до скачек — надо было зарабатывать на жизнь. Лизи еще училась… Лизи это моя сестра.

— Понятно, — вздохнула девушка. — А где вы работаете?

— В «Мега-Никсе», — чуть смущенно ответил молодой человек.

Григорий не стыдился своей работы, но сейчас ему почему-то стало немного досадно, что нельзя назвать перед этой девушкой более «интеллигентное» место. Илария, однако, даже обрадовалась:

— О, здорово! У «Повелителя рыб»! Я так люблю мегу! Ставридки! М-м!.. — она даже облизнулась. — А самого Никоса вы видели?

— Только однажды издали, — улыбнулся Григорий, обрадованный таким детским восхищением перед местом его работы. — Он приезжал, когда наш филиал отмечал пятилетие. Так что возницей я не стал и теперь только слежу за чужими бегами. Мне нравится бывать в Мамантовом, там больше начинающие тренируются, интересно наблюдать, загадывать, кто выйдет в люди, а кто нет…

— Да, понятно! А я там была только раз, давно. А вот здесь бывала часто, когда в школе училась. А сейчас некогда стало, Университет и вообще… серьезная жизнь!

— У вас — серьезная? — недоверчиво спросил Григорий, с улыбкой повернувшись к ней.

Их глаза встретились, и Григорий заметил, что вокруг зрачков ее серых глаз точно вспышкой разбросаны лучики золотисто-карих искорок. Лари вдруг смутилась.

— Ну, я несерьезная, да, — она быстро опустила взгляд. — Но я пытаюсь… пробую стать серьезней… Такая жизнь, мне в ней многое нравится, но… не знаю, хватит ли духу…

— Какая же «такая»? — с интересом спросил молодой человек.

От этого вопроса Лари почему-то пришла в замешательство, даже немного покраснела.

— Ну, понимаете… Нет, это так сразу не объяснить… Ой, у вас совсем мороженое растаяло! Идите скорей, а то сестра вас изругает! — Лари засмеялась. — А я вот уже и пришла, у нас места с той стороны, так что я по верху пройду. Спасибо вам! До свидания!

Григорий проводил ее глазами и спустился к своему ряду.

— А чего такое растаявшее? — недовольно надулась Елизавета на вафельную трубочку с потерявшими форму светло-зелеными шариками.

— Да так, — Григорий на мгновение замялся. — На меня там мужик один набросился, едва убежал от него!

— То есть как? — удивилась Лизи.

— Да там знаешь, что творится? Все орут, как галки, ругаются, друг друга за грудки хватают… Твой любимец всех подставил! Мало кто ставил на него, вот теперь все проиграли и возмущаются.

— А-а! Правда? Ну, прикольно! Расскажу непременно Василю при встрече, какой он произвел фурор!.. Ничего, все равно вкусное, даже и растаявшее… Люблю фисташковое!.. А ты чего не ешь? Сейчас вообще вода будет! Что ты вертишься вообще?

Григорий, действительно, уже два раза обернулся назад, пытаясь высмотреть, где сидит Лари.

— Так, ничего, — он рассеянно взглянул на сцену, где акробаты выделывали разные трюки на лошадях, и принялся за свое мороженое.

Говорить сестре о знакомстве с Иларией ему не хотелось: он знал, что Лизи тут же начнет подсмеиваться над его донжуанским нравом и строить предположения, на сколько дней хватит у него пыла удержать в памяти очередную прекрасную даму. Обычно он реагировал на подобные шутки беззлобно, но сейчас мысль о том, что Лизи может сострить подобным же образом насчет него и Иларии, отчего-то была Григорию неприятна.

---

[1] Фамилия Феотоки происходит от греческого Θεοτόκος — Богородица.

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День первый (2)

Утро выдалось ясное и довольно свежее. Ветер нес легкие облачка высоко в небе, шелестел листвой громадных кипарисов на улицах и гнал легионы мелких волн по челу Пропонтиды, играл имперскими флагами, поднятыми высоко над трибунами ипподрома. Черные орлы на золоте выглядели сегодня совсем не хищно и были похожи на болельщиков, дождавшихся любимого зрелища. На флагштоках пониже трепетали разноцветные флаги сотни стран, откуда прибыли именитые гости.

Золотой Ипподром: День первый (1)

Утреня в монастыре Живоносного Источника начиналась в шесть, но Дари вставала легко — не то, что на родине, где после послушаний на огороде или в поле она с трудом выстаивала службы, а утром еле продирала глаза; но хочешь, не хочешь, приходилось обретать бодрость на трудовой день, притом без всякого греческого кофе… Служили тут неспешно, читали чуть нараспев, четко и понятно, а пели так, что Дари возносилась душой — древние византийские распевы сразу пришлись ей по сердцу, и только здесь она поняла, насколько негармонично отечественное партесное пение, к которому она привыкла. На службах она стояла позади всех и присматривалась ко всему, наблюдала, анализировала — в самом деле, ведь владыка Пимен, отправляя ее сюда, благословил «смотреть внимательно, все запоминать и набираться опыта»!

Золотой Ипподром: День накануне (3)

Стоя в освещенной голубоватым светом крипте перед большой мозаичной иконой Богородицы «Живоносный Источник», Благодарья смотрела на золотых рыбок, медленно плавающих по мраморному бассейну, и размышляла. Со дня прилета в Константинополь она вообще только и делала, что удивлялась и размышляла, размышляла и удивлялась. Здесь все настолько отличалось от той жизни, к которой она привыкла на родине, что если б ей до приезда сюда кто-нибудь рассказал о подобном, она бы приняла это за чистую фантастику.