Восточный экспресс: Живоносный Источник (2)

Между тем автомобиль Панайотиса уже въезжал на мост через Золотой Рог. Елизавета с интересом рассматривала на экране камеры то, что муж наснимал в монастырской крипте — сама она там не была ни разу в жизни и вообще сегодня впервые попала в монастырь Источника.

— Какая голубая вода! — воскликнула Лизи. — И… а что там такое рыжее? Неужели рыбы?

Восточный экспресс: Живоносный Источник (1)

В пятницу Светлой седмицы Илария отправилась с дочкой на службу в монастырь Живоносного Источника, где был в этот день престольный праздник. Они выехали пораньше, чтобы придти до основной волны народа и встать поближе к алтарю — на праздник в обитель всегда приходило очень много людей, приезжали даже из отдаленных мест, но многие — только на литургию, а Лари рассчитывала попасть в монастырь к последней части утрени. На Светлой утреня была короткой, без кафизм, хотя с пением всего канона, пели монахини красиво, и, конечно, лучше было бы придти к самому началу, но с маленьким ребенком выстоять всю утреню вместе с литургией было невозможно — Ева начинала капризничать и баловаться…

Восточный экспресс: Уроборос (8)

Дни Золотого Ипподрома промелькнули быстро. Василий с Дарьей посетили несколько музеев, побывали в Большом театре на премьере комедии «Аристипп Киренский», в сокровищнице Святой Софии, на традиционной экскурсии по Дворцу и неформальном ужине после нее. Как ни странно, интереснее всего оказался визит в Художественный музей, где на Рождество открылась выставка современной русской живописи — были представлены художники и из Сибири, и из Московии. Дарья немного опасалась, что они увидят что-нибудь «неудобь сказуемое» в духе авангардизма, но большинство картин оказались вполне реалистическими, местами с налетом сюрреализма, иногда мистицизма, а московиты неожиданно порадовали яркими красками и почти детской наивностью восприятия.

Восточный экспресс: Журналист и программист (2)

Панайотис собирался в редакцию, готовый к тому, что ближайшие дни ему не светит ни минуты покоя: началась подготовка очередного бумажного номера «Синопсиса», при которой, как всегда, не избежать авралов, исправлений чьей-то писанины и препирательства с авторами материалов. Эта суета порой утомляла, но сегодня главный редактор был в хорошем настроении: они с семьей прекрасно провели выходные, и он был бодр и полон сил для сражений с нерадивыми журналистами. Поначалу назначение на руководящую должность испугало его — такая ответственность! Но Елизавета тогда лукаво улыбнулась в ответ на его жалобы и напомнила, что он когда-то и от женитьбы отлынивал под предлогом большой ответственности, а вот же, все получилось не хуже, чем у других! А может, даже и лучше, как порой думалось Пану: жена всегда умела ободрить его, а это все-таки дорого стоит в нашем сумасшедшем мире стрессов! Впрочем, он теперь стал даже любить ежедневные утренние совещания с представителями отделов, распределение заданий, обмен новостями, перепалки с журналистами. Пану нравилось чувствовать себя нужным и задействованном в важных проектах — а «Синопсис», безусловно, был именно таким проектом. Его и раньше читали по всей Империи, но в последние четыре года рейтинги журнала были высоки, как никогда: весьма нетривиальные действия, предпринятые императором во время злополучного бунта в октябре 2011 года, поначалу если не возмутили, то, по крайней мере, привели в некоторое недоумение многих граждан, и «синопсянам» пришлось задействовать все свои таланты и ресурсы, чтобы разъяснить общественности весь смысл и необходимость августейших решений. Зато и результат превзошел все ожидания, и теперь «Синопсис» не сходил с первой строчки в рейтингах византийских сетевых и печатных периодических изданий. Панайотису было, чем гордиться, ведь именно после той информационной кампании по следам мятежа прежний главный редактор избрал его своим преемником, и вот уже больше трех лет Стратиотис поддерживал журнал на уровне и… ну, одним словом, Великий Пан держался молодцом и не посрамил избрания!

Восточный экспресс: Журналист и программист (1)

Из раскрытого окна донесся мелодичный звон трамвая, сворачивавшего с Галатского моста в сторону Босфора. Панайотис любил этот звук — веселый и жизнеутверждающий, он в то же время создавал ощущение постоянства и успокаивал: если трамвай неизменно ходит с одного берега Золотого Рога на другой и звенит, значит, жизнь идет своим чередом и ее порядок не нарушен ничем из ряда вон выходящим. Впрочем, сам Панайотис уже много лет не пользовался общественным транспортом, а в последние три года это было ему даже вовсе не по статусу как главному редактору еженедельника «Синопсис» — полуофициального издания, которое поддерживало и разъясняло рядовым гражданам имперскую политику: прежний главный ушел на почетную пенсию, недвусмысленно указав на Стратиотиса как на лучшего преемника. Великий Пан, как теперь шутливо называли его в редакции, жил вместе с супругой и двумя детьми в Галате, примерно посередине склона холма, на котором возвышалась знаменитая башня, в новом доме, где Панайотис приобрел в рассрочку квартиру незадолго до женитьбы. Он с самых первых своих шагов в журналистике копил на новое жилище ввиду будущего обзаведения семьей, работая на несколько разных изданий, деньги же на свадьбу молодоженам свалились буквально с неба: Елизавета много выиграла на Золотом Ипподроме в декабре 2010 года, поставив на Василия Феотоки. Панайотису вообще нравилась Галата — более спокойная, культурная, организованная и вылизанная, чем восточная часть Города, где всегда куда сильнее ощущался элемент веселого хаоса и восточной небрежности, — поэтому когда зашла речь о месте жительства, варианты практически не обсуждались, тем более что Лизи, проведшая детство и юность в двухкомнатной клетушке, не была склонна капризничать, видя перед собой такую перспективу: просторная четырехкомнатная квартира с огромной кухней, высокими потолками, широким балконом и окнами с прекрасным обзором на Золотой Рог, Галатский мост и Дворцовый мыс.

Золотой Ипподром: День третий (6)

Когда Лизи вошла в редакцию «Синопсиса», там царила невероятная сумятица. Стратиотис уже успел поставить на уши больше половины сотрудников, но нельзя было сказать, что они этим довольны. В самом деле, из причитаний Панайотиса можно было сделать вывод, будто завис целиком весь сайт, однако он функционировал по-прежнему. Хакерская атака коснулась только статей и обзоров самого Стратиотиса — при любом обращении к ним всплывала страница, где на абсолютно черном фоне огненно переливалась крупными буквами надпись: «Господи, помилуй!» Подмену обнаружил один из сотрудников Отдела политики, проверяя посещаемость новых материалов, прежде всего свежей статьи про нефтепровод. Конечно, сам факт атаки был неприятен, а исчезновение злободневного материала досадно, но поднимать из-за этого шумиху казалось излишним, и теперь «синопсяне» исподтишка посмеивались над Стратиотисом, с ходу переименовав его из Панайотиса в Паникертиса.

Золотой Ипподром: День третий (3)

Над островом Проти сияло полуденное солнце. Блестящая скатерть Пропонтиды развернулась до самого горизонта, где виднелся синеватый силуэт Константинополя. Обозреватель «Синопсиса» в компании редакционного фотографа Орхана уже полтора часа слонялся по детскому парку развлечений и успел порядком взмокнуть. Турку, впрочем, жара была нипочем. Как и детям, чьими криками был наполнен остров и его ближайшие окрестности — маленькие, почти игрушечные, галеры сновали возле берега, развозя малышню по аттракционам. Панайотис уже видел «Сциллу и Харибду» — последняя хоть водой холодной обрызгала, и на том спасибо, — завтракал у «лотофагов» и отбил головой надувной камень, пущенный «лестригоном». Но, несмотря на всю любовь Стратиотиса к детям, мини-командировка уже порядком ему надоела. В самом деле, кому сейчас нужен репортаж про Гомерику? Кто во время Ипподрома потащится сюда с детьми, вместо того чтобы сидеть на трибуне или перед уличным экраном? Какой-то вечный начальственный абсурд!.. Впрочем, остров был полон, и, судя по всему, многие иностранные гости спровадили сюда своих чад на целый день, под ответственность воспитательной службы… Хотя от шума и гама настроение Стратиотиса не улучшалось, скорее наоборот.

— Вечно у них практиканты разбегутся, гоняют обозревателя по смешным заданиям! Лучше бы что-нибудь про международную политику поручили написать, — ворчал себе под нос журналист.

— Нам бы нужно решить, что еще будем смотреть, а то весь Цецеленд за день все равно не обойдешь, — подал голос Орхан.

Он уже подцепил где-то смешную кепку с крылышками и смахивал теперь если не за Гермеса, то уж, во всяком случае, на сатира.

— Да, конечно, надо, — отозвался Панайотис, разглядывая яркую глянцевую карту. — Только почему Цецеленд? Мы же не в Лондоне, давайте называть по-гречески, как повелось.

— Да все так называют, во всем мире, — ухмыльнулся Орхан и подергал себя за символическую бородку-перышко. — Даже не каждый поймет, если ребенок скажет, что хочет в Гомерику.

— Это все очень плохо, — пробормотал Стратиотис. — Вечно эти англофоны все переделают на свой лад!

— Ну, мы же тоже в долгу не остаемся! Мы же, к примеру, не говорим «компьютер», а говорим «ипологистис».

— Нам просто так удобнее, и, знаете ли, процесс заимствования… — Панайотис смутился и уже почти собрался оправдываться.

— Так им-то в три раза удобнее! — рассмеялся Орхан и, вскинув камеру, запечатлел что-то привлекшее его внимание. — У англофонов все короче и проще, не то что у нас. Вот представьте, как бы программисты работали с греческим языком вместо английского? Предложите Лизи, она вас засмеет.

— Да уж, с нее станется, — пробормотал Панайотис и окончательно затосковал.

Орхан взглянул на собеседника исподтишка, и тень злорадства промелькнула в глубине его черных глаз.

Стратиотис решил отправиться посмотреть на «Пещеру Полифема». Путь туда лежал по узкой красной дорожке между скал. Впрочем, ребят, совершавших «путешествие Одиссея», туда привозили по морю.

— Все равно не постигаю логики, — рассуждал по дороге журналист. — При чем здесь Цец? Ну, изобрел, да, но он же про страну Гомера думал, а не про собственную!

— Прежде всего он думал, как разумно детей развлечь, — возразил фотограф. — И придумал он это хорошо. У этой семейки стремление развлекать в крови — что у деда, что у отца, что у сына. А уж англичане, как всегда, подхватили идею, стали по всему миру тематические парки устраивать, только уже в соответствии со своей культурной матрицей. Так что ничего странного в появлении «Цецеленда» нет. Они практичные. Хотя соображают медленно, но действуют быстрее нас.

— Профанация одна, — пожал плечами Стратиотис. — У нас все хотя бы осмысленно…

— Да-да-да, — засмеялся его спутник. — А вы бы, конечно, хотели, чтобы все было точно по эпосу, чтобы детишки здесь циклопу глаз карандашом выковыривали, а после потонули все, кроме одного, самого проворного, и победителя бы еще э… ждали великие подвиги на Итаке.

— Гм… — Стратиотис, по-видимому, не предполагал такого развития сюжета, но нашелся очень быстро. — Наверное, если б эти холодные бездуховные люди взялись рассказывать детям про приключения Одиссея, они бы именно так все и сделали!

— Не волнуйтесь, дорогой мой, — Орхан фамильярно похлопал журналиста по плечу, — у нас здесь Полифем почти добрый и с двумя глазами, чтобы не казаться уродом. А ребят он кормит сыром и катает на баранах, это очень весело.

Перед коллегами открылась поляна, полная резвящейся детворы. Посреди нее был построен пластмассовый замок с наклонными стенами, по которым можно было ползать и карабкаться. Две маленькие девочки подбежали к Панайотису. Одна из них закричала:

— Дяденька, объясните ей как играть в Тритона, она ни по-нашему, ни на английском не понимает!

Ее подруга что-то лепетала по-французски, и Панайотис не сразу нашел нужные слова. Однако с помощью фотографа, который, как оказалось, неплохо говорил на «куртуазном языке», правила нехитрой игры все же удалось растолковать. Маленькая француженка рассмеялась, понимающе закивала, и уже хотела убежать, как вдруг вернулась и ловко прицепила к поясу Стратиотиса длинный полосатый хвост.

— Это еще зачем? — опешил журналист и попытался отстегнуть подарок.

Но девочка умоляюще сложила ручки и залепетала: «Пожалуйста, пожалуйста!» Пожав плечами, Стратиотис махнул рукой, улыбнулся и зашагал дальше. Хвост покорно тащился сзади.

— О, времена! — жаловался Панайотис Орхану. — Ну, вот смотрите: мы живем в мире, где знание английского стало общеобязательным, а остальные языки ушли в тень.

— Не забывайте про арабский!

— Ну да, конечно. Если только можно так назвать выродившийся язык, на которым говорят в Амирии.

— Он, положим, сильно редуцирован и пережил множество трансформационных процессов, но все же выродившимся я б его не назвал. Кстати, свидетельство тому — то, что он гораздо менее склонен к экспансии, чем английский.

— А нам нельзя об этом судить, — не сдавался Панайотис. — Если б у амирийцев было раньше столько колоний, сколько у англичан, то неизвестно еще, какие позиции занимал бы их язык.

— Не скажите. Здесь многое зависит от субстрата. Ну представьте себе африканца, осваивающего язык завоевателя — в каком языке он скорее сделает успехи, в английском или амирийском?

— Но колоний уже давно не существует!

— Тем более. Значит, английский они выбрали добровольно. Но зато в науках, особенно гуманитарных, греческий бесспорно остается одним из лидирующих языков, тут английскому его не забить! Впрочем, если говорить об экспансии, здесь еще очень важна настойчивость, с которой страна формирует свою языковую среду и навязывает понятийный аппарат. Тут англичанам, конечно, равных нет!

— Да, это бесспорно, — согласился Панайотис. — Просто глобальное наступление! Даже французский кинотрест вынужден больше половины фильмов озвучивать по-английски!

— Да, в этом сила британцев. И в этом же их слабость. Им очень хочется быть сверх-нацией, поэтому они вынуждены интенсивно тиражировать свою культуру, одновременно ее сильно упрощая. Боюсь, кончится это тем, что они ее лишатся. Культура превратится в собственную бледную копию и перестанет функционировать как национальная ценность!

— Вы, Орхан, говорите как какой-то культуролог.

— А я и есть культуролог, только будущий, — несколько самодовольно отрекомендовался фотограф и даже сразу стал выше ростом. — Мне всего год до диплома остался.

— А, понятно. Не знал, — отозвался Стратиотис. — Ну, а вот как же с Гомером все-таки? Полагаете, он не вырождается от таких вот «цецелендов»?

— Полагаю, нет. Вернее, жизнь это доказывает. Даже у турок Одиссей, представьте себе, стал кем-то вроде национального героя!

— Неужели? — удивился Панайотис. — А как же ислам? — поинтересовался он и тут же добавил: — Кстати, простите, я запамятовал — вы православный?

— Нет, — улыбнулся Орхан. — Но это не важно. У турок, знаете ли, тоже много такого, что вы назвали бы еретическим. Театр теней Карагёз, например. Там, знаете, такое можно увидеть… И ничего, живем как-то.

— Да… — протянул Стратиотис, снова впадая в меланхолию. — Ведь, между прочим, нам, в православной стране, негоже бы слишком усердно пропагандировать языческих писателей. Да вдобавок в «Одиссее» столько неприличного… Что сказали бы сейчас святые отцы?

— Они сказали бы вам, что изобретение термоядерного синтеза это процент с изученного в школе Великого Слепца. Разве не так? — поинтересовался Орхан, лукаво сощурившись.

Стратиотис не ответил. Слушая, как шуршат под ногами мелкие камушки, он думал о том, что отцам, наверное, не нужен был бы даже термояд, и огонек глиняного светильника да корка хлеба — все, что необходимо для спасения души… Но внезапно журналист вспомнил владыку Кирика. Вот бы кто, наверное, с такой доктриной согласился! Однако, согласившись, конечно, не стал бы отказываться от своих компьютеров, телепередач и лукулловых пиров…

— Вот интересно, как митрополит отреагирует на мою последнюю статью? — пробормотал Стратиотис.

Внезапно в его кармане раздалось мелодичное «Господи, помилуй!» — с недавних пор мобильный телефон приветствовал хозяина именно этими благочестивыми звуками, чем тот слегка гордился.

Звонили из «Синопсиса». Голос сотрудника звучал взволнованно и громко, так что слышно было даже Орхану.

— Господин Стратиотис, требуется ваше присутствие! Наш сайт кем-то поврежден, и пострадали именно ваши статьи и все ссылки на вас. Мы тут не понимаем, что происходит…

Пообещав разобраться, Панайотис растерянно поглядел на фотографа.

— Надо позвонить Лизи! — одновременно воскликнули оба молодых человека и даже принялись нажимать на кнопки телефонов, но вдруг, осознав неловкость положения, замерли, глядя друг на друга в недоумении и с некоторым вызовом.

Пауза длилась несколько секунд, но Стратиотис собрался с духом и пробормотал слегка извиняющимся тоном:

— Я сам должен ей позвонить, это же все из-за меня началось...

Лизи отозвалась сразу и пообещала приехать. Панайотис хотел встретиться с ней возле ипподрома, но девушка сказала, что не стоит тратить время, ведь ей сначала нужно заехать домой за ноутбуком, а Стратиотису лучше сразу ехать в редакцию.

— Это пока вы еще доберетесь туда! Мало ли что еще может случиться? Все, до встречи!

— До встречи…

Отключив связь, Панайотис сосредоточенно почесал переносицу.

— Ну, пойдемте скорей на пристань! — воскликнул он.

Потом, вздрогнув, быстро нащупал за спиной хвост и, отцепив его, бережно повесил на ветку самшита.

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День второй (6)

В шесть часов пополудни, когда августовский зной еще и не думал спадать, Панайотис Стратиотис в сопровождении Фомы Амиридиса вступил на мраморный помост Форума Константина. Это была одна из древнейших площадей Константинополя и уж точно самая знаменитая. В ее центре возвышалась порфировая колонна с большим крестом, воздвигнутая еще самим Константином Великим. Когда-то наверху была статуя основателя Города, изображенного в обличии Аполлона, но она давно разбилась, и восстанавливать ее не сочли нужным. Крестоносцы едва не обрушили колонну, пытаясь добыть из ее основания заложенные туда, согласно легенде, реликвии: топорище от топора Ноя, кресало Моисея, остатки чудесно умножившихся евангельских хлебов и «Палладиум» — деревянную статуэтку Афины Паллады из Илиона, хранившуюся прежде в Риме. История умалчивала о том, были ли поиски абсолютно бесплодными или нет. Но совершено точно было известно, что после крестоносцев Форум пришел в полный упадок. Барельефы, украшавшие колонну, частью пропали, частью перекочевали в Венецию, на месте древних портиков выросли разномастные постройки, в чьих стенах было немало древнего мрамора. Только красноватый столб с крестом возвышался над Городом. Его хорошо было видно даже из Галаты, несмотря на то что сооружение все глубже уходило в землю.

Все изменилось в середине девятнадцатого века, когда близ колонны случайно нашли массивный каменный куб в виде головы медузы. Он оказался основанием огромного тетрапилона. Начались раскопки, и постепенно археологи вышли на уровень мраморного покрытия площади, которое располагалось на глубине трех метров от поверхности. Вскоре родилась идея восстановления Форума, с чего, собственно, и началась научная реконструкция исторической части Константинополя. Вся позднейшая застройка в этом районе была разобрана, после чего открылись следы древних портиков и зданий. Конечно, о пропорциях большинства из них оставалось только догадываться, но все же удалось воссоздать правильный овал колоннад, два арочных проезда, соединявших Форум со Средней улицей, и два храма — Богоматери и святого Константина. Позже возвели здание верхней палаты Синклита — в память о том, что в былые времена он собирался где-то здесь. Из портиков были и выходы к Императорской библиотеке, Археологическому и Историческому музеям.

Беломраморная «чаша», к которой со Средней улицы вели два широких лестничных схода, конечно, затрудняла движение, поэтому двумя кварталами севернее проложили параллельный проспект, а древнюю дорогу от Августеона до Форума Константина и дальше до Форума Быка сделали пешеходной зоной. Впрочем, по длинным участкам Средней между восстановленными площадями можно было бесплатно передвигаться на электромобилях, сцепленных в недлинные поезда.

Полированные камни Форума Константина сверкали и дышали жаром, от них рябило в глазах. И дело было не только в блеске, но и в том, что здесь был собран мрамор самых разных оттенков — от древнейших камней, серых и источенных непогодой, до современных вставок, которые хоть и подбирались по цвету, но все же явственно выделялись на общем фоне.

Сегодня друзья спешили не на заседание верхней палаты Синклита и даже не в читальный зал Императорской библиотеки, все было гораздо прозаичнее: за Фомой и Панайотисом бесшумно закрылись стеклянные двери, и они очутились в недрах «Мега-Никса». Здесь было прохладно, но людно и шумно. Сразу запахло рыбой, разогретым маслом и свежей зеленью. Стратиотис недовольно поморщился — он не любил сильных запахов.

— Пойдем-пойдем! Увидишь, здесь очень мило! — подтолкнул друга Амиридис.

Главный столичный «Мега-Никс» или, как его называли между собой сотрудники фирмы, «Дворец» располагался в двух шагах от Форума. К нему вел широкий проход, начинавшийся от южного портика. «Мегу» давно уже полюбили туристы, гуляющие по главной улице, покупатели, ошалевшие от толкотни Большого Рынка, и, конечно, завсегдатаи Ипподрома, наводнявшие «Дворец» в праздничные дни. «Мега-Никс» занимал просторное здание, построенное специально для «быстрой еды». Конечно, архитектор не по своей воле ограничился двумя ярусами — но что было делать! Приходилось вписывать заведение в формат одной из главных имперских площадей. Зато внутри фантазия зодчего разыгралась вовсю: здесь были общие залы, отделанные досками в морском стиле, уютные уголки на несколько столиков и даже трапезные, где посетитель мог пообедать в относительном уединении — длинные столы были придвинуты там вплотную к высоким мраморным перегородкам и дополнительно разделены на небольшие отсеки. К одному из таких отсеков и направились друзья. Фома погасил телеэкран, где молоденькая дикторша рассказывала о результатах сегодняшних забегов, и вызвал сенсорное меню.

— Смотри, Пан, все просто.

Он потыкал пальцем в названия блюд, которые Стратиотис даже не успел прочесть, и вставил в гнездо кредитную карточку.

— Сейчас, две-три минуты, и наша рыбка приплывет пневмопочтой прямо сюда. И никакой толкотни!

Панайотис усмехнулся:

— Да, техника! Но, ты знаешь, мне все же это не по душе. Еда — дело интимное, ее должен готовить старый повар, и чтобы верный слуга строго по расписанию подавал обед на фамильном фарфоре… А чем есть вот так, лучше вообще не есть.

— Ой-ей! — расхохотался Амиридис. — Откуда в твоем монастыре слуги и фарфор? Разве они монахам полагаются?

— Да я же и не монах еще!

— Ты хуже монаха, ты зануда! Многие монахи веселее тебя, хотя и у них слуг не водится.

— У них есть послушники и трапезники, — нахмурился Стратиотис.

— Ладно-ладно, не обижайся, я же шутейно! Не хочешь — не ешь, разве тебя заставляют? — пожал плечами Фома. — Ты же, бедняга, не по своей воле сюда притащился, а по воле твоего типа из «Византийской культуры». Ну, вот и сиди, впитывай, как наша культура здесь реализуется.

— Ой, наша ли? — усомнился Стратиотис. — Это все-таки турецкая выдумка и западная отчасти, а потому…

— А потому будь доволен, по крайней мере, тем, что здесь всегда постный стол!

— Да какой же постный, если рыба это практически скоромный продукт! Так, по немощи, в праздники допускается, — заворчал Панайотис.

— На тебя совсем не угодишь!

— Отчего же, я очень восприимчив ко всему хорошему.

— Ну, вот и воспринимай хорошую рыбу в хорошем месте. Думаешь, сюда монахи не ходят, даже строгим постом? Ходят, не беспокойся. Да еще владыченькам носят вкусные кусочки.

— Вот видишь! Получается, мне нужно писать про дом обжорства!

— Почему сразу обжорства? Разве мы виноваты, что нам нужно что-то есть… хотя бы через два дня на третий! А турок ты зря помянул всуе, беды не от них. Если сейчас начать считать, что у нас турок придумал, а что венецианец или скиф, то, знаешь ли, дружок, мы себя сильно обедним. Пусть лучше все будет византийское!

В этот момент два теплых контейнера с тихим звоном выскочили из раздаточного шкафчика. В них были белые булки, из которых торчали хвосты жареных ставридок, обернутые листьями салата. К блюду прилагался пакетик с лимонным соком и маленькая бутылка пива «Эфес».

Пахли никсы аппетитно, и журналист невольно сглотнул.

— Давай-давай, ешь, не изображай доместика в отставке, — сказал Фома, открывая «Эфес». — Небось, с утра голодный.

— Стоит ли? Мне еще, может быть, машину вечером вести, — Панайотис с сомнением осмотрел запотевшую бутылочку.

— У меня есть предчувствие, что сегодня ты обойдешься без машины, — хохотнул Амиридис. — Давай, за удачный репортаж!

— Да, спасибо! Без тебя я уж и не знаю, что бы тут делал…

Ставридки были обжарены до золотистой корочки, но не потеряли сочности. Уплетать их, поливая лимоном, было ни с чем не сравнимым наслаждением. Когда друзья разделались со своими порциями, подошедший официант вежливо поинтересовался, все ли в порядке и не нужно ли чего еще.

— О, привет, Грига! — воскликнул Амиридис. — Не ожидал тебя увидеть.

— Здравствуйте, — медленно проговорил Панайотис, оборачиваясь.

— Ты не помнишь Григория? — повернулся к другу Фома. — Это же брат Лизи, она с ним в прошлом году приходила праздновать день Восшествия на престол!

— Ой, действительно, я запамятовал. Еще раз здравствуйте! Как вас Бог хранит?

— Хранит, не жалуемся, — усмехнулся Григорий.

— Вы знаете, ведь я здесь никогда не был. И сейчас-то по заданию одной газеты. Постигаю жизнь во всей ее неприглядности… то есть, я хотел сказать — во всех красках.

— Ну, и как вам нравится здесь? — поинтересовался официант.

— В общем ничего, только вот эти запахи… Рыба, горелое масло…

— Да что вы, что вы, — замахал Григорий руками. — Это вы просто не знаете, как пахнет горелое масло. У нас за этим строго следят! Да с кухни сюда ничего не проникнет все равно. А рыба… Ну, что делать, еще не придумана рыба, чтобы… Вот не говорить она может, а не пахнуть — нет. Но разве плохой запах? Особенно если не нюхать его здесь каждый день.

— А что за публика здесь обычно?

— Публика разная. Походите, посмотрите, раз у вас репортаж. Да вам, наверное, и с директором неплохо встретиться?

— Я похожу, да, — сказал Стратиотис, медленно поднимаясь. — Кстати, где здесь у вас… — он что-то пролепетал одними губами, но Григорий понял и молча махнул рукой в конец зала.

— А вы, кстати, может быть, принесете нам еще что-нибудь… поизысканнее? Я действительно проголодался.

— О, я вам рекомендую жареных кальмаров! — воскликнул Григорий. — Фирменное блюдо сегодняшнего шеф-повара. Только придется подождать, конечно, это не на конвейере.

Кальмары появились в виде толстых золотистых колец, приправленных сметаной. К ним Фома потребовал по стакану белого вина. Он пытался поговорить с Григорием о том, о сем, но молодой человек сказал, что через полчаса кончится его смена — тогда пожалуйста.

— А то у нас здесь строго, долго стоять не разрешают. И так-то платят не ахти, а заметят, что бездельничаю, — влетит…

В ожидании Григория друзья смаковали кальмаров и попивали холодное вино.

— Должен признаться, я был неправ, здесь действительно хорошо, — сказал вдруг Панайотис. — И кормят вкусно. Люблю, когда не нужно придумывать положительных явлений.

— Ну, вот видишь! — воскликнул Фома. — Если б тебя хорошо кормили во всех местах, куда посылают на задания, то, глядишь, в твоих репортажах было бы поменьше перца.

— Ну да, больше перца на столе — меньше на бумаге, — согласился Стратиотис; он явно впадал в мечтательность. — Как же странно мы устроены! Ничего не можем оценить с первого взгляда, вечно все сначала кажется пошлым, грязным, недостойным… Только потом, если вникнешь поглубже… Вот я сейчас прошелся по залам, вижу — вроде сидят нормальные люди, о чем-то беседуют, спорят. Пусть громче чем нужно, но, наверное, так полагается? Признаться, я воображал себе, что здесь какой-то притон разбойников и бродяг. Общедоступный ресторан в таком историческом месте… Короче говоря, вникнуть стоило! Но обычно некогда вникать, приходится сразу выдавать впечатления. Наверное, поэтому меня все сторонятся, да?

— Ну что ты, кто тебя сторонится? — стал утешать его Фома и вдруг почувствовал, что не вполне искренен.

По счастью, в этот момент подошел Григорий, уже освободившийся от ало-голубой униформы. Он плюхнулся на стул и устало улыбнулся.

— Как поживает ваша сестра? — поинтересовался Стратиотис.

— Лизи? Она же собиралась у вас в редакции сегодня что-то программировать. Разве вы не встретились?

— Ах, да, конечно, но она со мной не очень-то… — грустно заметил Панайотис.

— Она устает. Все-таки две работы.

— Ну вот, так я и знал. Устает… А ведь я ей предлагал похлопотать, устроить к нам начальником программистов, на полную ставку. А она мне даже почти и не ответила ничего, — тут спецкор уныло понурился.

Григорий внимательно поглядел на него.

— Не обижайтесь, ей правда очень важны эти работы для «Гелиоса».

— Неужели Лизи рвется в космос? — сострил Фома.

— В детстве мечтала, — кивнул Григорий. — Но теперь просто хотела бы с ними работать. А у нее и получится, думаю. Она талантливая.

— Еще какая! — воскликнул Панайотис, оживляясь. — Только что же, если она устроится к астронавтам, то от нас, наверное, совсем уйдет?

— Не знаю. Может быть. Но до этого еще далеко, — осторожно ответил Григорий.

— Уйдет, конечно, — успокоил всех Амиридис. — Там перспективы, творчество, а у нас одни ньюсмейкеры да имиджбрейкеры…

— А как вам нынешний Ипподром? — сменил тему Григорий.

— Зрелища — не мой профиль, — слегка скривился Панайотис.

— Очень интересно! — воскликнул Фома. — Много новых имен, а старые знакомцы вылетают, как пробки! Я, кстати, заметил на одной колеснице приспособления, известные по сирийским раскопкам. Представьте себе, в том месте, куда приходит главное дышло… Э, Грига, а ты сам-то, наверное, не ходил?

— Мы были вчера с сестрой, сидели на прекрасных местах в Сфенде.

— О, потратились, наверное! — воскликнул Амиридис.

— Да нет, нам в этот раз повезло: Василь подарил Лизи билеты на все семь дней.

— Какой Василь? Неужели Феотоки?

— Он самый, — отозвался Григорий, но, взглянув на Панайотиса, понял, что сболтнул лишнее.

Поджав губы и нахмурившись, журналист процедил:

— Ну конечно! Им же бесплатные билеты целыми пачками дают, почему бы не пустить пыль в глаза!

Стратиотис замолк на несколько минут, после чего стал раскланиваться:

— Друзья мои, вы тут сидите, а я действительно должен пойти переговорить со здешним начальством.

— Ступай лучше на кухню да поговори с поваром, — хохотнул Фома. — У него наверняка самое вкусное припасено для дорогих гостей!

Панайотис не ответил на шутку друга. Григорий посмотрел вслед журналисту и задумчиво потер переносицу.

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День первый (7)

Отец предупредил принцессу перед балом, что ей лучше освежаться соком, коктейлями и фруктами, а не вином, «а то ноги начнут заплетаться с непривычки», но Катерина была пьяна и без вина. До сих пор она танцевала только на семейных балах, обычно проходивших в Золотом триклине, и там всегда присутствовал лишь ограниченный круг лиц — императорские родственники и избранные синклитики с семьями, — а теперь она впервые оказалась в огромном бальном зале Триконха, в гуще самых разнообразных гостей, в центре внимания: в ее первый выход в свет, казалось, все мужчины хотели танцевать с ней, и ее бальная книжка была заполнена именами кавалеров почти моментально. Луиджи Враччи среди них не было, зато три вальса предназначались Василию Феотоки — об этом Катерина условилась с ним заранее. Молодой человек впервые в жизни оказался в высшем свете, и в перерывах между танцами Катерина старалась побольше общаться с ним, чтобы он не стушевался.

Золотой Ипподром: День первый (6)

Покинутый своими друзьями, Стратиотис добрался до столика с соками, вяло раздумывая о том, что и Мари тоже вполне могла бы родить ему парочку румяных карапузов. Опустошив до половины стакан свежевыжатого апельсинового сока, он погрузился в мысли о несостоявшемся интервью с императором: увы, без него следующий номер «Синопсиса» уже безнадежно испорчен!.. Размышления журналиста были прерваны громким и несколько визгливым женским голосом, который сказал по-немецки:

— Дорогой, ты опять тут нашел этот мерзкий скифский напиток?

Панайотис повернулся и увидел возле соседнего столика странную пару: высокого худого рыжего мужчину лет пятидесяти, с пышными бакенбардами и скептически опущенными уголками тонких бледных губ, в котором журналист узнал канцлера Германского Королевства Генриха Меркеля, и гренадерского роста чрезвычайно дородную даму с круглым румяным лицом и прической, напоминавшей о взбитых сливках, — это была супруга канцлера Ангела. Канцлер держал в одной руке рюмку с прозрачной, как слеза, жидкостью, а в другой — вилку с нацепленным на нее соленым рыжиком.

— Ах, дорогая, ты, право, заблуждаешься, — невозмутимо ответил господин Меркель, — эта штука куда полезней шнапса! К тому же ты должна меня извинить: я так скучал по тебе, мой ангел! Но надеюсь, ты хорошо потанцевала?

Стратиотис живо представил себе соответствующую картину и поспешил проглотить остатки сока. Он подумал, что этот «ангел» в бальном зале наверняка должен напоминать пустившуюся в пляс колонну Юстиниана.

— Ох, дорогой, — отозвалась между тем госпожа Меркель, — разве здешние мужчины умеют танцевать? Мне целых два раза наступили на ногу! Правда, я, кажется, не осталась в долгу…

«Какое счастье не быть танцором!» — подумал господин Меркель и сказал:

— Современные люди слишком торопятся, особенно здесь, в этой стране бурных страстей и спонтанно принимаемых решений…

Стратиотис навострил уши и подумал: «Как хорошо, что я знаю немецкий!»

— Но говорят, здесь попадаются и весьма отменные кавалеры, — заметил канцлер, отправляя в рот рыжик.

— О нет, уволь, дорогой! — воскликнула госпожа Меркель. — Я тут такое узнала о здешних плясунах, что теперь просто не чувствую себя в безопасности!

«Разве что набоб Индии подарил императору вальсирующего слона?» — подумал господин Меркель и постарался изобразить на своем лице беспокойство:

— Неужели все так ужасно, дорогая?

— Ты просто не представляешь! — госпожа Меркель перешла на шепот, но такой возбужденный, что Панайотис все прекрасно слышал. — Анна Тулиату, директор «Амфоры», сейчас рассказала мне совершенно ужасные вещи про ректора Афинской Академии! Оказывается он донжуан, каких поискать: у него были внебрачные связи даже при живой жене! А уж о том, как он гулял после ее смерти, можно написать целую книгу! Все это происходило буквально на глазах у Анны! Она сама едва не стала жертвой необузданных страстей этого ловеласа! Представляешь, какой ужас? Как только император мог допустить подобного человека до такого ответственного поста? Какой пример он подает там юношеству и своим коллегам?! Мало того, его постоянно приглашают сюда! Августа с ним не расстается!

«У августы вообще-то неплохой вкус!» — подумал господин Меркель.

— Что поделать, дорогая, — сказал он меланхолично, — это же Византия! Здесь нравы никогда не блистали чистотой. Вспомнить одного только Льва Седьмого, который обменивался наложницами с тонкими ценителями — турецким султаном и египетским хедивом!

— Нет-нет, это возмутительно! — госпожа Меркель все больше входила в раж. — Здесь столько юных неискушенных созданий… Какой опасности подвергается их нравственность! Ведь этот Киннам танцует только с молодыми хорошенькими девушками! Наверняка ищет себе новую жертву!

«Еще бы с ними не танцевать!» — усмехнулся про себя господин Меркель и сказал:

— Конечно, это ужасно, дорогая! Но я слышал, что в последнее время он предпочитает зрелых дам…

«Почему бы теперь, любимая, тебе не скрыться куда-нибудь в испуге и не оставить меня наедине с этим чудесным напитком?» — подумал канцлер с некоторой тоской глядя на свою рюмку. Но госпожа Меркель вместо испуга проявила живейшее любопытство:

— Да что ты говоришь? Кто же тебе об этом сообщил?

— Ты знаешь, дорогая, — сказал господин Меркель, целомудренно опуская взор, — имена тут, пожалуй, будут излишни, но муж одной пожилой дамы сообщил мне, что после мимолетной беседы с Киннамом она и оглянуться не успела, как в тот же вечер оказалась с ним в постели, и самое ужасное — она совершенно не помнила, как все произошло!

Пока канцлер говорил, глаза Ангелы распахивались все шире.

— Какой кошмар! — воскликнула она. — Надо немедленно предупредить тетушку Анхен, какой это опасный человек!

— О, да-да, конечно! — живо отозвался господин Меркель. — Пойди предупреди ее дорогая! Никаких танцев, никаких разговоров с мужчинами, никакого вина! Только лимонад! Лишь так мы можем сохранить свою и чужую нравственность!

Он еще не докончил последнюю фразу, как госпожа Меркель упорхнула, развернувшись столь изящно, что едва не опрокинула столик с напитками и закусками. Господин Меркель облегченно вздохнул, опорожнил, наконец, свою рюмку, крякнул и уже собирался было закусить свиным ухом сей «напиток северных богов», как он про себя его называл, как вдруг услышал:

— Добрый вечер, господин канцлер! Простите, что я заговариваю с вами, не будучи представлен, но затронутая вами тема упадка нравственности чрезвычайно близка мне, и я не мог упустить возможность побеседовать со столь близким мне по духу человеком. Разрешите представиться: специальный корреспондент еженедельника «Синопсис» Панайотис Стратиотис.

— Здравствуйте, господин Стратиотис! Я слышал о вашем издании, — вежливо сказал канцлер. — Приятно, что вы знаете немецкий!

— К сожалению, мне далеко до совершенства в нем, — скромно потупился Панайотис.

— Но ваш выговор довольно хорош, — заметил господин Меркель и, с грустью поглядев на тарелку со свиными ушками, предложил: — Не хотите ли прогуляться до бильярдной? Боюсь, сюда сейчас нагрянут моя милая супруга со своей тетушкой, и при дамах будет неудобно вести серьезный разговор.

— Сочту за честь, господин канцлер! — ответил журналист, и мужчины отправились в царство зеленых столов.

Бильярдная во время бала представляла своего рода мужской клуб: женщины сюда не допускались, можно было снять пиджак и вообще расслабиться. Но это было не только место отдыха мужчин от прекрасной половины человеческого рода: здесь завязывались узлы многих международных интриг, обсуждались торговые сделки, деловые проекты и брачные планы, давались невыполнимые обещания, и просто велись интеллектуальные беседы и задушевные разговоры, обильно сдобренные хорошими винами или более крепкими напитками в сопровождении изысканных яств. Император проводил здесь гораздо больше времени, чем в танцевальном зале. В этот вечер Константин был в приподнятом настроении: некоторые переговоры прошли на редкость удачно, и император мог себя мысленно поздравить с успехом. Выиграв очередную партию на бильярде, он решил поинтересоваться, что это так оживленно обсуждает германский канцлер с журналистом «Синопсиса» возле малахитового стола, уставленного напитками и деликатесными закусками из Сибирского Царства. Приблизившись, он разобрал возбужденную речь господина Меркеля, чье обычно бледное лицо сейчас очень напоминало по цвету соленую семгу, лежавшую перед ним на фарфоровом блюде:

— Ваше беспокойство, герр Стратиотис, совершенно обоснованно! Я сам весьма обеспокоен повсеместным падением нравов! Правда, у нас, в старой доброй Германии, все-таки еще сохраняются какие-то понятия о добродетели и семейных ценностях… Но мог ли я помыслить, что здесь, в столице христианского мира, я окажусь в одном зале с безнравственнейшим человеком, который при этом занимает ответственнейший пост, связанный с воспитанием юношества?!

«Неужели слухи об этом старом ловеласе Папандопулосе из Смирнского Университета доползли уже до целомудренной Германии?» — подумал император и решил подойти еще ближе.

— Да! — распалялся между тем все более господин Меркель. — Этот ваш Киннам, говорят, принимает экзамены у студенток исключительно в спальне! Он трижды начинал считать своих женщин и все три раза сбивался! И говорят, он может так уложить женщину в постель, что она этого даже не осознает!

— Неужели это правда?! — ужаснулся Стратиотис. — О, теперь я понимаю, почему он был против возобновления уроков христианского воспитания в школах! Ведь это не без его влияния провалился такой полезнейший проект… Его интервью об этом было таким кошмарным! Столько сарказма и совершенно антихристианского ехидства! А его перепечатали почти все центральные издания, и в результате дети так и остались без наставления о путях спасения… Но то, что вы говорите, господин канцлер, совершенно немыслимо! Право, я в растерянности… Ведь недавно августейшая заказала нашему «Синопсису» библиографический обзор всех романов Киннама, и я уже поручил написать его одной молодой сотруднице. Боюсь, я допустил страшную ошибку! Ведь подобное чтение может расстроить ее неокрепшее духовное устроение!..

Император хмыкнул про себя и, отходя, подумал: «Даже если вся эта болтовня правдива лишь отчасти, все равно очень странно, как это Киннаму удается так очаровывать женщин…»

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День первый (5)

Бал был в разгаре, гости вовсю веселились, а у Мари на душе становилось все грустнее, несмотря на то, что многие танцы у нее уже разобрали и почти все ее кавалеры были молодыми людьми из самого высшего света. Но именно это и не нравилось девушке. Она знала: на нее теперь «охотятся» как на богатую невесту, тем более что она еще и красива… ну, по крайней мере, недурна собой… Однако, видно, недостаточно красива и не так умна, чтобы на нее обращали внимание серьезные люди, а не одни искатели выгодной партии: большинство самых умных и красивых мужчин собирала вокруг себя августа — там были ученые, писатели, поэты… Там был Киннам, который, хотя и поздоровался с Мари и ее отцом, но на этот раз не пригласил девушку на танец; там был знаменитый юморист Афанасий Цец, известный писатель-фантаст Сергий Лукарис, великий доместик генштаба Александр Кавасила, дипломат Евдоким Комнин и многие другие именитые лица. Августа была снова в таком наряде, что у любой женщины при виде него захватывало дух: пурпурный шелк с отливом в синеву; юбка, украшенная легкой драпировкой, как будто незамысловатой, но придававшей платью неповторимый шарм; глубоко вырезанный лиф с прихотливым узором из сверкающих бриллиантов; тончайшие кружевные перчатки в цвет платья на божественной формы руках; обнаженные плечи, покрытые теплым золотистым загаром; бриллиантовые шпильки в темных волосах, синие глаза, блестевшие еще ярче алмазов, и улыбающиеся губы, за поцелуй которых, наверное, не один мужчина продал бы душу дьяволу… Разве с ней можно было соперничать?!..

Император протанцевал с женой открывавшую бал африсму и следовавший за ним вальс, а потом совсем исчез из зала — видимо, в бильярдную, куда чуть позже ретировался и Омер Никос, заповедав дочери «развлекаться по полной». А она рассеянно слушала комплименты очередного кавалера и, косясь в сторону большой ложи, где императрица блистала в окружении своих поклонников, думала: «Нет, я никогда, никогда не выйду замуж ни за кого из этих искателей богатых невест!.. Как это пошло! Интересно, кто из них посмотрел бы на меня тогда, когда я была просто Мириам и жила в Скутари? А теперь и не узнаешь, кто любит тебя саму по себе, а кто — только в приложение к твоим деньгам…»

— Послушайте, Александр, — раздраженно прервала она своего собеседника, — вы мне этот анекдот уже на прошлом балу рассказывали! Неужели за три месяца вы не могли придумать ничего нового? Как это скучно, в самом деле! Предлагаю вам найти даму с более короткой памятью, а мне разрешите вас покинуть! — Мари резко повернулась и, оставив незадачливого кавалера в остолбенении, быстро пошла в противоположный конец зала.

Дворец, где давались торжественные балы, был похож на фантастический каменный трилистник. Он был построен в середине роскошного восемнадцатого века. Архитектор, несомненно, был вдохновлен европейскими бальными залами, но все же сохранил план исторического Триконха, стоявшего на этом месте почти тысячу двести лет назад. Три просторные округлые абсиды завершались резными полукуполами-раковинами, переходившими в общий свод, под которым и совершалось бальное действо. Огромные «лепестки» дворца — высокие полуцилиндры, соединенные наподобие листьев клевера, были разделены на ярусы. В среднем были построены гостевые ложи в два уровня — в том числе ложи императора и императрицы. В боковых помещались оркестры, буфеты, уборные и большая бильярдная. Изрядно помучившись с компоновкой столь сложного помещения, зодчий дал полную свободу фантазии, украсив дворец лепниной, позолотой и витражами. За реконструкцию здания брались уже не однажды, но всякий раз оставляли это занятие, ограничиваясь небольшим ремонтом. А в последние годы доходы от туристов, посещавших Триконх в непраздничное время, вполне оправдывали его содержание.

Ложа августы, как обычно, была наполнена народом, тогда как императорская выглядела пустой. Евдокия восседала в пышном старинном кресле, окруженная целой толпой мужчин. Лучшие умы Империи — а пожалуй, и мира — старались обратить на себя внимание коронованной красавицы, которая, казалось, была на вершине блаженства. Из ложи доносились взрывы смеха, вокруг сновали официанты с подносами. Мари, проходя перед ложей, мысленно скривилась. Чего ожидать от этого сборища и от всех этих бесконечных разговоров? Как вообще Константин позволяет такое вольное обращение? И что хорошего можно подумать об этих умниках, снующих вокруг замужней женщины?..

— «Лучше одиночество, чем дурное общество», — пробормотала Мари, подходя к столикам с напитками и фруктами, стоявшим в одной из полукруглых ниш, и вдруг почти нос к носу столкнулась с Панайотисом.

Он стоял в компании Фомы Амиридиса и несколько неодобрительно поглядывал на веселую круговерть. Стратиотису явно было здесь неуютно, но «Синопсис» требовал отчетов о балах, и положение обязывало. Журналист крепко держал высокий стакан с апельсиновым соком. Археолог же небрежно поигрывал бокалом, где над томатной толщей явственно угадывалась прозрачная жидкость.

— О, привет всем! — воскликнула Мари. — Веселитесь? А что, — она весело посмотрела на Фому, — внештатникам теперь тоже дают приглашения на бал?

— Конечно! И всегда давали, стоило только попросить!

— Как поживаете, Мария? — вежливо поинтересовался Панайотис.

— Да ничего так. А вы?

Журналист пожал плечами.

— Да вот, как-то… не знаю, что и писать про все это. Я ведь не любитель таких развлечений. Да и на душе тяжело…

— Так давайте я напишу! — предложила Мари. — Напишу, что было весело и красиво. Я-то как раз любительница, — добавила она и очаровательно улыбнулась.

Фома издал невнятный стон и, неожиданно оживившись, поддержал девушку:

— А и правда, напиши! Это будет здорово — новая струя, новый взгляд. Правда ведь? — обратился он к Панайотису.

— Ну что ж, попробуйте, — солидно согласился тот. — Вдруг у вас и получится? А то я тут, — он беспомощно развел руками, — чужой, совсем чужой!

— Ну, отчего ж вы так грустны? — засмеялась Мари. — Выпейте вина, потанцуйте, послушайте музыку. Познакомьтесь с красивой девушкой, наконец!

— Какая же из красавиц сравнится с вами, Мария? — неожиданно изрек Стратиотис, — Разве что августа?

Мари с Фомой посмотрели на него в изумлении, но каждый по-своему. Мари подумала, что, как бы ей ни льстил ставший вдруг не в меру любезным журналист, именно с августой ей никогда не потягаться — и как же глупо, что она одна на всем балу не может смириться с этим элементарным фактом!

Амиридис же подумал, что если б он сейчас достал из кармана длинный шарф и начал, виток за витком, сдавливать им шею добродушного великана, тот, наверное, долго смотрел бы на него молча и удивленно, постепенно наливаясь кровью. Впрочем, Фома отогнал видение прежде, чем его воображаемый соперник, захрипев, свалился на пол.

— Э… — начал Фома.

— Да-да, — отозвался Панайотис, — ощущение какой-то безысходной бездуховности. Как будто тебя душат. И куда-то пропадают идеалы. Скрываются во мраке…

— В чем же они заключались? — осторожно полюбопытствовала девушка.

— А вот вы почитайте «Добротолюбие», больше я вам сейчас ничего не могу сказать. Просто почитайте, а потом спрашивайте.

— Ну, дружок, не можем же мы все начать жить по «Добротолюбию»! — возразил Фома.

— Это почему же?

— Да потому что оно, как говорит один мой знакомый ученый, всего лишь сборник советов, а не всеобщий закон! — ответил Амиридис.

— Ну конечно, всеобщий закон у нас только один — Всемирная Энергетическая Хартия!

— О небо, ты опять про свою нефть! — закричал Амиридис и закрыл руками уши.

Содержимое бокала при этом едва не разлилось, и Фома поспешил допить коктейль.

— Забудьте, забудьте о ней немедленно! — расхохоталась Мари.

— Нет, друзья мои, не могу, — печально промолвил Панайотис. — Это же не просто нефть, это, можно сказать, символ! Питательная среда для апостасии — жидкая, черная и маслянистая… Это бензин, противные выхлопы, всякие полимеры, искусственные краски, фальшивые ткани… Фальшивые чувства, фальшивое веселье, за которое нам Евангелием обещано горе! Вон, посмотрите туда, — махнул он рукой в сторону танцующих, — почти все они одеты в сделанное из нефти. И, заметьте, одеты по большей части весьма нескромно и производят нескромные телодвижения…

— Вы ошибаетесь! — выдохнула Мари.

— Да, конечно, ты прав! — воскликнул Фома. — Гораздо правильнее было бы, если бы здесь шаркали деревянными башмаками такие стройные ряды монахов и монашек в серых дерюгах.

— Но друг друга бы не касались, а только издали махали руками и шептали «прости-прощай», — поддержала его девушка.

Стратиотис нахмурился.

— Монахам не положено танцевать, что вы! Согласно толкованию на правило…

Но номера правила он сообщить не успел, поскольку был прерван вежливым голосом незаметно подошедшего препозита:

— Госпожа Мария Нику? Августейший приглашает вас пройти в его ложу.

Сотрудники «Синопсиса» переглянулись.

— Ишь ты! — пробормотал Фома.

Сердце Мари упало до самого пола, а потом подскочило вверх, точно на резиночке, и бешено забилось. Уходя, она услышала громкий умоляющий шепот Панайотиса:

— Обязательно возьмите интервью для следующего номера…

Император сидел на мягком диванчике в глубине ложи и сразу предложил Мари сесть рядом.

— Здравствуй, девочка, — сказал он. — Прости, что оторвал от веселий. Танцевала? — поинтересовался император, гладя на раскрасневшиеся щеки Мари.

Она кивнула. В своей жизни Мари всего пару раз оказывалась наедине с августейшим, и всегда во время интервью, в почти официальной обстановке. Но для чего ее позвали теперь?

— Мари, у меня к тебе просьба. Ты знаешь, как выглядит Луиджи Враччи? Пожалуйста, пригласи его сегодня на белый вальс и потанцуй с ним. Вообще, постарайся провести с ним побольше времени. Это сложная история, я не буду сейчас вдаваться в подробности. Просто помоги нам, хорошо?

— Хорошо, — ответила Мари упавшим голосом. — А когда же будет этот белый танец?

— После перерыва, вслед за Венским вальсом. Ты просто окажись возле него к этому моменту, поговори о чем-нибудь. Сможешь? Ну, тогда беги, не буду задерживать. Да, прости, если отрываю от приятного общества.

Девушка встала с дивана, поклонилась и метнулась к двери, но Константин окликнул ее:

— Мари! — ему показалось что-то странное в ее лице и взгляде. — У тебя все в порядке?

— Да-да, конечно, ваше величество, я все исполню, — беззаботно пролепетала девушка и исчезла.

Когда она вернулась в компанию Фомы и Панайотиса, лицо археолога озарилось радостью, но журналист с удивлением спросил:

— Как, Мария, вы уже вернулись? Так быстро? Неужели вы уже успели взять интервью у августейшего?

— О, да! — саркастически ответила Мари. — Он мне сказал все, что только мог! Но мог он немногое.

При последних словах лицо Фомы заметно вытянулось, но Панайотис не заметил никакого подвоха и сокрушенно вздохнул:

— Как это печально! А я, признаться, уже понадеялся на этот материал…

— Так в чем же дело? — отозвалась девушка. — Пойдите тогда сами и возьмите у него интервью! Может быть, с вами он будет поразговорчивей. А мне сейчас недосуг, я должна выполнить одно важное государственное поручение его величества.

С этими словами она одарила друзей кислой улыбкой и исчезла среди гостей. Стратиотис еще не успел понять, как ему следует реагировать на слова Мари, как Амиридис поглядел на часы и пробормотал:

— Прости, Пан, я тоже должен тебя покинуть, у меня назначена одна важная встреча, — и с этими словами он удалился в направлении столиков, сервированных более крепкими напитками, нежели соки и коктейли.

Стратиотис грустно поглядел вслед Фоме и побрел в противоположном направлении.

Между тем Мари кружила по залу в поисках юного Враччи и все больше раздражалась. Она давно не переживала такого сильного разочарования. «Он обращается со мной как с маленькой девочкой! А я ведь давно уже выросла… Но где мне теперь найти этого итальянца? И почему вообще я должна проводить с ним время? У меня многие танцы уже заняты, а я должна вешаться на шею этому Враччи, когда он, может, вовсе даже и не захочет со мной общаться?.. Стоит ли мне вообще этим заниматься? Почему я должна решать чьи-то проблемы? До моих проблем, например, никому нет дела! Если б у него было сердце, он бы никогда не говорил со мной так холодно, таким деловым тоном!.. Наверное, считает, что, раз он император, все должны бежать сломя голову и исполнять любые его прихоти…»

Она так растравила себя этими мыслями, что решила ради успокоения нервов чего-нибудь выпить и направилась в левую абсиду, где, к своему изумлению, наткнулась на Фому в компании того самого молодого человека, которого ей полагалось найти. Они оживленно беседовали по-итальянски, благо Амиридис никогда не упускал случая продемонстрировать знание доброй половины европейских языков. Мари итальянского не знала, и мысль об этом еще больше раздосадовала ее. «Вот интересно, как же я буду с ним общаться? — подумала она. — Не заговорить ли с ним по-турецки? Не поймет — его проблемы! А я потом скажу августейшему, что не смогла выполнить его задание, поскольку он не дал мне переводчика!» Но тут Фома заметил ее и радостно воскликнул:

— Мари! Как чудесно, что ты здесь оказалась! Надеюсь, ты уже выполнила свое секретное задание и составишь нам компанию! Познакомься пожалуйста: Луиджи Враччи, мой хороший друг, он тоже занимается археологией. Луиджи, знакомься: Мария Нику, моя коллега по «Синопсису».

Глаза Фомы подозрительно сильно блестели, и судя по смелости, с какой он обращался к Мари, археолог уже изрядно подогрел свой темперамент. Луиджи галантно поклонился девушке и, к ее немалому удивлению, произнес на вполне сносном греческом языке:

— Очень рад с вами познакомиться, Мария! Вы поистине пришли украсить наше общество! Это платье вам очень идет!

Мари порозовела от удовольствия и ответила:

— Благодарю вас, Луиджи! Мне тоже очень приятно, — и она кокетливо улыбнулась итальянцу.

Фома тут же помрачнел и, кажется, даже немного протрезвел. Луиджи, однако, не обратил на улыбку новой знакомой никакого внимания, но внезапно чуть нахмурился, и его темные глаза гневно сверкнули. Проследив направление его взгляда, девушка увидела принцессу, которая, весело смеясь, разговаривала с элегантным молодым человеком и в этот момент как раз что-то записала в свою бальную книжку — очевидно, принимала приглашение на танец. «Ах, вот оно что! — подумала Мари. — Уж не хочет ли император с моей помощью отвлечь этого Луиджи от принцессы? Какое чудовищное лицемерие! Надо, наверное, еще сказать спасибо, что он не послал меня к кому-нибудь из поклонников августы! А может, ему и дела нет до того, кто там развлекает его жену? Похоже на то! Разве мой папа когда-нибудь позволил бы маме так себя вести, даже если б они были христианами?!..» Вероятно, Мари бы и дальше погружалась в злые мысли, но тут магистр оффиций объявил Босфорский вальс, и девушка, вздрогнув, растерянно посмотрела на своих собеседников: она вспомнила, что на этот танец ее никто не пригласил.

— Ой, — сказал Луиджи, — прошу прощения, но я должен идти к своей даме. Было очень приятно! — и, поклонившись, он быстро пошел прочь.

«И с этим мужланом я должна провести остаток вечера?! — подумала Мари. — Кажется, меня принимают за дурочку…»

— А ты разве не приглашена на этот танец, Мари? — с надеждой спросил Фома. — Осмелюсь ли я пригласить тебя?

— Конечно, Фома, — Мари обворожительно улыбнулась, — если только ты не будешь наступать мне на ноги!

— Э… Я попытаюсь, — смущенно пробормотал археолог.

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День накануне (4)

Панайотис Стратиотис сидел в редакции еженедельника «Синопсис», работа в котором отнимала большую часть его времени, но, как ни странно, приносила мизерный доход. Зато даже для профессионального журналиста это место значило очень много: работа в издании, чьи корреспонденты были вхожи в Большой Дворец, в Синклит и на все официальные мероприятия, давала возможность быть в курсе всех событий, и — что немаловажно — сразу делала штатных авторов известными. Правда, кроме невесомости гонораров, был еще один минус: время от времени главный редактор «спускал сверху» задания на статьи и репортажи, от которых нельзя было отказаться, как бы ни хотелось. Вот и сейчас тот же случай — и, несмотря на субботний день и праздник Успения Богоматери, после обеда Стратиотису пришлось идти в редакцию. Впрочем, сегодня здесь было почти пусто, все условия для спокойной работы, но задание, данное журналисту, было весьма и весьма неприятным…