Траектория полета совы: Зимние надежды (16)

Только в Константинополе Михаил Ходоровский осознал, какое это на самом деле ёмкое и богатое смыслами слово: чужестранец. То, что он чувствовал себя чужим в византийской столице, его не удивляло. Это был уже третий его выезд за границу, но первые два были не в счет — чисто деловые мероприятия, без возможности посмотреть на повседневную жизнь других народов. Здесь же... здесь можно было наслаждаться зрелищами этой жизни, сколько хочешь. Естественно, это был чужой мир, что и говорить! Как всякая иная, непривычная обстановка кажется чужой человеку, никогда не покидавшему пределы своей страны. Правда, Соловецкий лагерь вполне мог бы сойти за совершенно другое государство, даже другую планету, но это не в счет.

Траектория полета совы: Зимние надежды (14)

— Обычай, это наш древний обычай! — объяснял человек в длинном золотом дворцовом гиматии и с золотой же полумаской на лице, другому, одетому в строгий черный костюм, но в такой же золотой полумаске и накинутом на плечи серебряном плаще или, скорее, мантии, покроем напоминавшей монашескую, только плотнее и без складок на спине.

Траектория полета совы: Зимние надежды (13)

Дни зимнего Золотого Ипподрома в Константинополе были наполнены развлечениями до предела. Тому, кто захотел бы участвовать во всех, для отдыха просто не оставалось времени — зимние скачки, начинавшиеся сразу после Рождества, совпадали с древним праздником календ, который снова стали отмечать в начале восемнадцатого века. Как будто в компенсацию за промозглую погоду и короткие дни эта неделя была наполнена музыкой, шумом, яркими красками и блеском огней.

Золотой Ипподром: День третий (8)

Из «Синопсиса» Фома отправился на ипподром, где уже закончились бега. Возле стартовой башни его должен был ждать Сергий Стратигопулос, который намеревался прогуляться по вечернему Городу. Амиридису тоже не мешало расслабиться после трудного перевода с арамейского и всей суеты прошедшего дня.

В толпе у главных ворот ипподрома Фома едва нашел Сергия. Тот стоял, прислонившись к стене, и меланхолично наблюдал за движением встречных потоков нарядных горожан. Те, кто днем не попал на трибуны, могли сейчас посмотреть на выступления вольных артистов. Сквозь проездную арку было видно, что над ареной натянут канат, по которому медленно двигается человек в телесном трико, несущий на плечах двух мальчиков. На подмостках возле Спины кривлялись мимы, оттуда временами доносился раскатистый хохот.

— Пошли! — сказал Сергий, отлепляясь от стены. — Мне здесь уже надоело, поищем что-нибудь поинтереснее.

Стратигопулос сегодня надел странный полувоенный костюм, состоявший из зеленоватых брюк с карманами, защитного цвета майки с вышитой группой крови, и оливковой шляпы. Впрочем, последнюю Сергий вскоре снял и засунул за пояс, почувствовав, как неприязненно косятся на него те, кто причислял себя к победившим «красным». Они веселились вовсю и, кажется, не прочь были выяснить отношения со всеми синими, зелеными и белыми вместе взятыми. Но потасовки сегодня не входили в планы отставника.

Друзья медленно преодолели запруженную веселым народом площадь и углубились в переулки. Здесь тоже было людно и шумно. Окна и двери всех гастрономических заведений были распахнуты, на тротуарах стояли столики, и ни один стул не пустовал. Повсюду что-то жарилось и пеклось, варилось и тушилось, восхитительные ароматы смешивались с запахами разогретого за день камня, дерева, цветов, росших прямо на улице в огромных горшках, кофе, хлеба и пряностей. Невысокие чистенькие домики с долей ужаса глядели на проплывавшую внизу толпу. Кое-где из окон выглядывали любопытные, но смотреть пока было особенно не на что.

На небольшом перекрестке, в центре которого красовалась клумба с обшарпанной статуей, было куда интереснее. Здесь заканчивалась безалкогольная зона, и друзья, купив у мальчишки по бутылочке ледяного «Олимпа» и по пакетику соленых креветок, оседлали подходящий парапет и погрузились в созерцание. На площади было довольно шумно. У самой клумбы стоял жонглер, крутя над запрокинутой головой с десяток стеклянных амфор. Неподалеку другой трюкач вращал вокруг себя длинный шест с горшками на концах, откуда вырывались длинные языки пламени. В крошечном палисаднике примостился стеклодув со своими трубками и горелками, вокруг него были разложены на продажу стеклянные диковинки. Сновали продавцы рыбных лепешек, бараньей требухи и сыра.

Солнце быстро садилось, и тени стали густыми, а подворотни и закоулки уже потонули во мраке. Справа доносилась мелодия флейты, слева — ритм литавров и барабана, там, видимо, танцевали. Перезвон церквушки тщетно призывал загулявших прихожан к вечерне. Было уютно и немного таинственно.

Сергий сделал несколько больших глотков из своей бутылочки и неожиданно прервал молчание:

— Знаешь, почему наша достославная Империя просуществовала такую уйму лет?

— И почему же? — хитро ухмыльнулся Фома.

— Да потому, что мы никуда не отправлялись за развлечениями. Здесь веселее всего!

— Интересная версия!

— Главное, оригинальная!

— А как же наши славные защитники? Разве они здесь не при чем?

— Конечно не при чем! Это всё чудеса Господни, разве ты не знаешь?

— Ты уж не в попы ли решил заделаться, дружок? — съехидничал археолог. — Или вживаешься в роль для нового рассказа?

— Мне роли не нужны. Захочу, так про нас с тобой напишу, как мы здесь сидим, и выйдет из этого интрига! А попы… Что попы? Если б они всегда были такими, как сейчас, никаких чудес бы никогда и не произошло. Все бы пустили на неврозы и галлюцинации…

— Да ты, братец, еретик!

— И охальник при том!

— Кстати, ты ведь еще не знаешь, — встрепенулся Фома, — нашего главного благочестивца сегодня взяли в вилку! Все ссылки на Пановские статьи теперь говорят только «Господи, помилуй!»

— Ловко!

— Причем знаешь, что я думаю? Ведь это красные, не иначе. Только они могли написать «Господи» с ошибкой.

— Разве Пан болельщик? — вскинул брови Стратигопулос.

— Да ну тебя, я же про коммунистов толкую! Наверное, им не нравится, что в случае прокладки трубы разберутся с их хурритскими друзьями, и…

— Тэкс-тэкс, — скривился Сергий. — Я тебя уверяю, те ребята разбираются в греческой грамматике не хуже нас с тобой. Хотя многие в это и не хотят поверить, особенно те, кто в длинных рясах. Думаю, именно они так и написали для отвода глаз.

— Думаешь, Кириковых рук дело? — с сомнением поинтересовался Амиридис.

— Его! Он самый умный из этой братии. Во всяком случае из тех, кто на виду, а не сидит в келье с четкой. Под Кириком сейчас стул зашатается, вот он и нервничает.

— Но ведь ему так до беды недалеко!

— Конечно! Но он мыслит стратегически: сейчас можно рисковать. Если возьмет быка за рога, то… Поддержка у него большая, на такие шансы можно ловить. Впрочем, ну его, — Сергий вдруг засуетился и соскочил на мостовую. — Пойдем потихоньку дальше, а то не успеем.

— Куда не успеем? — удивился Амиридис?

— Узнаешь!

— А, вот они, начинаются твои интриги!

— Конечно! Вон, видишь ту парочку — давай-ка за ними!

Фома посмотрел в указанном направлении и увидел двух стройных девушек в светлых платьях. У одной золотистые волосы свободно падали на плечи, другая свила черные косы в затейливую прическу и прижала шляпкой. Девушки быстро удалялись по переулку, но Фома вдруг заметил, как светленькая искоса бросила взгляд в его сторону.

— А зачем это? — пробормотал Амиридис, увлекаемый другом за локоть.

— Просто так. Сегодня вечер приключений, запомни его на всю жизнь!

Друзья быстро сунули пустые бутылки небольшому бродяжке из тех, что ходят в праздничные дни с пластиковыми корзинами на спине и животе, и преследование началось.

Улица постепенно спускалась вниз, в переулках по левую руку порой мелькало море. Друзья двигались в сторону порта. Девушки торопились, почти бежали, временами расталкивая прохожих. Через каждые десять шагов слышался их заливистый смех. Но назад подруги оглядывались все реже — видимо уже не сомневались, что преследователи не отстанут. Фоме и Сергию, шагавшим широко, было легко удерживать заданную дистанцию.

Навстречу попадалось все больше попрошаек, предпочитающих скучному заработку благородное выпрашивание — иногда довольно приличного вида люди. Правда, при взгляде на решительного Стратигопулоса почти у всех пропадала охота клянчить «на бублик». Однажды Сергий сделал странный жест левой рукой, явно адресованной проходившему навстречу немолодому мужчине. Тот широко улыбнулся и тоже начертил что-то пальцами в воздухе.

— Это из наших. Воевал в Заиорданье, — пояснил Сергий.

Улица сузилась. Здесь начинался квартал богатых особняков. Все они была ярко освещены, и в их ворота по временам впускали толпы разодетых артистов, акробатов и просто трюкачей. Гремела разностильная музыка, где-то явно играли в медведя. Редкие автомобили приветствовали горожан пронзительными гудками.

— Эх, хорошо им здесь веселиться! — воскликнул Фома.

— Им-то хорошо, а монахам здешним я не завидую, — отозвался Сергий, махнув рукой куда-то в сторону. — А уж про Сергие-Вакховых вообще молчу! Как они выживают около ипподрома, непонятно.

— Наверное, залепляют уши вареной полбой, — сострил Фома.

— Чем-чем?

— Полбой. Ну, или что они там едят?

— Да нормально они едят, не беспокойся. И вообще милейшие, образованные люди, я у них однажды две недели прожил.

— Ты?! — опешил Амиридис и даже на секунду остановился, забыв про убегающих девушек. — Что ты там делал?

— Все тебе скажи! — Сергий хитро подмигнул. — Надо вот было. Так получилось. Впрочем, у них есть подворье на Афусии. И собственная пристань. Если кому особо нужна тишина, а в подвал лезть неохота, так тот на праздники уплывает.

Улица вылилась в обширный сквер. Там уже горели уличные фонари и переносные лампы. Вдоль дорожек стояли длинные столы, вокруг них толпилась гуляющая публика и суетились люди в красной униформе. Дело явно шло к раздаче съестного. Кто-то громко рассказывал в мегафон биографию Феотоки, вставляя попутно смешные комментарии.

— Что-то я проголодался — решительно заявил Сергий.

— А как же… — Фома неуверенно кивнул в сторону девушек.

— Они сейчас остановятся. Черненькая захромала, — пояснил Стратигопулос.

Действительно, барышни сбавили темп и, не оглядываясь, направились к раздатчику. Получив по небольшой корзиночке, они уселись за столик пировать во славу возниц героических красных, которым, судя по восторженности оратора, древний Город чуть ли не обязан был существованием.

— Может пойдем отсюда, а? — взмолился Амиридис. — Что-то меня эти бесплатные блюда смущают. Да и болел я за синих…

— Сразу видно, что ты гражданский, — засмеялся Сергий. — Бесплатная еда это прекрасно. Солдат и нужно кормить бесплатно. Вот когда появляется бесплатная выпивка, это другое дело, это очень подозрительно и всегда неспроста. Кстати, о выпивке!

Стратигопулос покрутил носом и потянул друга к огромной бочке, возле которой стоял усатый анатолиец. Вино здесь разливали в высокие пластиковые бокалы.

— Щедрее лей, чтоб помнилось, что пил! — подмигнул Сергий селянину, и тот, что-то одобрительно бормоча, наполнил высокий бокал до самых краев.

Расплатившись, Сергий с Фомой разжились у гостеприимных красных парой лепешек с жареным мясом и расположились, как многие другие, прямо на траве. Не теряя, впрочем, из виду девушек.

Вокруг царило невероятное веселье. Вдалеке звучал старинный военный марш, но крики разносчиков и зазывал из импровизированных лавочек покрывали и звуки литавр, и громкие здравицы ритора красных. Всюду сновали разодетые барышни с мороженным и без, прохаживались семейства с детьми и животными, гвардейцы в парадных, белых с золотом мундирах, развязные туристы. Неподалеку длинноволосые юноша с девушкой пели под гитару веселые куплеты.

— Эх, хорошо что всего этого не видят благочестивцы во главе с Паном! — воскликнул Амиридис, сделав пару хороших глотков. — Тот, пожалуй, только расстроился бы лишний раз. Сказал бы, что все вульгарно, негигиенично и вообще распущенность нравов.

— А, ну да, он ведь считает, что у всех нас в голове микрочипы со Златоустом или, на самой худой конец, «Илиадой», но мы их ленимся включать.

— Микрочипы это грешно, это антихрист! — захохотал Фома.

— Нда? Я антихрист и есть, значит. У меня ведь есть чип, прямо в кости.

Амиридис поперхнулся вином.

— Да ты что?!

— Ну да, опознавательный. Это очень удобно. А то, представь, находят в Сирии твой череп и начинают гадать, знал он что-нибудь про древние куколи или нет.

— Куколи не трогай, это святое!

— Ну, не важно. А тут пожалуйста: если есть сигнал в приемничке, значит это солдат, павший за единственную в мире Империю.

— Тогда за нее!

— И за императора!

Друзья выпили еще красного терпкого вина.

— Кстати, о жарких странах, — сказал Стратигопулос. — Я давно хотел тебя спросить: не порекомендуешь ли ты мне хороший учебник амхарского?

— О, ты решил просвещаться? А зачем, если не секрет?

— Так, есть у меня один проект, потом расскажу. Я понимаю, тебе меня учить некогда, я уж сам как-нибудь, но на помощь рассчитываю.

— Да конечно! Только учебник на французском. У тебя с ним как?

— Вполне. Сойдет. Я, конечно, академий не кончал, только училище, но кой-каким языкам там все же научили.

— А хурритский? — лукаво сощурился ученый.

— Это уже на практике.

За разговором друзья и не заметили, как к ним приблизилась немолодая дама весьма подозрительной наружности.

— Мальчики! — сказала она глухо. — Дайте закурить… ну, или хоть винца хлебнуть.

Сергий сделал большой глоток и протянул ей свой бокал, где оставалось еще изрядно.

— Держи! А мы побежали.

— Куда? — встрепенулся Фома.

— Ты что, не видишь — барышни уходят? В погоню!

Действительно, блондинка и брюнетка, видимо, отдохнув, уже успели отойти вглубь аллеи.

Друзья вскочили.

— Что бы этих вот, — Фома кивнул назад, когда они немного отошли, — не заставить хоть мусор, что ли, убирать?

— Во-первых, это не романтично. Во-вторых, мусорщиков хватает. В-третьих, они и так убирают мусор. По-своему.

— В каком смысле?

— А в таком, что подгуляет какой-нибудь солдатик или клерк, разойдется, и потянет его на подвиги, а подвиги тут как тут. Не самый лучший способ, но когда шлюх слишком усердно гоняют с улиц, они переселяются во дворцы!

— Нет уж, спасибо! Хватит с нас и Синклита!

— Ну, там-то профи, не этой дамочке чета!

Погоня за девушками скоро привела Сергия и Фому на набережную Ликоса. Уже стемнело, над Городом висело темно-синее небо, по которому в разных направлениях двигались огоньки самолетов. Отсюда было видно море и древний порт Феодосия — там все сверкало огнями. На набережной шло гуляние. Орда студентов устроила хоровод и весело топала ногами под звуки диковинных дудок и тарелок. Не задерживаясь, друзья пересекли мостик над более чем скромной речкой — Ликос начал пересыхать еще в средние века, и теперь городским властям приходилось постоянно поддерживать его существование, все-таки историческая водная артерия! — и оказались на портовой стороне. Здесь уже чувствовалась другая атмосфера. Появились группки астиномов, важно расхаживающих по трое и по пятеро со своими блестящими палками. Но прекрасные беглянки, конечно, не намеревались углубляться в портовые переулки, а направились по ярко освещенной набережной в сторону Бычьего Форума.

— Так. Слушай мою команду, — внезапно процедил Стратигопулос. — Правое плечо вперед, шагом марш!

С этими словами он увлек Фому в боковую улочку. Здесь было гораздо темнее и тише.

— Что же ты? Зачем? — недоумевал Фома. — Они же думают, что мы идем следом, неудобно получилось…

— Неудобно получилось бы, если б они остановились и сказали: «Здравствуйте, мальчики! Куда мы направимся?» Или позвали бы в гости на чашку тминной воды. А так — ничего страшного. Будем считать, что мы потеряли барышень и с горя ударились во вся тяжкие! Пошли!

Сергий потянул друга за собой. Пейзаж быстро стал унылым. Фонари встречались все реже, дома стояли серые и обшарпанные, по пустынной мостовой ветерок гнал какую-то бумагу.

— Вот тебе и Око вселенной! — посетовал Фома. — Не напороться бы здесь на неприятности…

— Вот ты и в Оке соринку нашел! — фыркнул Сергий. — Не бойся, все неприятности пляшут на ипподроме или сидят по кабакам. Так что здесь сейчас самая большая неприятность — твой покорный слуга.

Близость порта чувствовалась все сильнее, уже пахло рыбой, соляркой и водорослями. Конечно, Вланга Бостана уже давно не была грузовой гаванью, но множество более мелких суденышек швартовалось именно здесь. Считалось, что реальная жизнь необходима для поддержания в порядке старинных молов и пирсов.

Не доходя до портовой стены, друзья резко свернули влево и грязноватым переулком спустились вниз, к морю. Здесь стояла мощная башня морских укреплений, охранявшая кусок стены, где был сделан дверной проем. Над входом светилась алая вывеска: «Карибы». За дверью оказалась довольно крутая лестница. Спустившись, Сергий и Фома оказались в просторном сводчатом зале, разделенным на отсеки мощными столбами и арками. Здесь было сыровато — то ли от дыхания множества мужчин, сидевших за дубовыми столами, то ли от близости морских волн. Когда-то укрепления стояли прямо в воде Пропонтиды, но со временем кромка берега отодвинулась и вода ушла — хотя, похоже, не вся.

— Ух ты, это же казематы морских стен Феофила! — воскликнул Фома. — Девятый век! Не знал, что они где-то есть в такой сохранности!

— Да, хорошее местечко. Рекомендую изучить все входы и особенно выходы, — пробормотал Сергий.

Встав в картинную позу, он провозгласил:

«Душа горит, и за бокал вина

Я отдал бы теперь стада Киклопов —

Всех, сколько их ни есть. Стряхнуть тоску,

А там… хоть с этого утеса в море!..

Кто радостей не любит хмеля, тот

Безумец! Сколько силы, сколько сладких

Забав любовных в нем…»

— Гм. Впрочем, ну их к воронам, эти забавы. Оставим их наверху, — вдруг поправил он сам себя.

Ближайшие столики одобрительно зашумели, кто-то замахал руками, приглашая присесть. Но Сергий, откланявшись, занял вместе с Фомой уютное местечко в углу и заказал подбежавшему пареньку в форме юнги кувшин вина, хлеба и сыра. Вскоре ароматная влага уже полилась в глотки бархатистым кисловатым ручьем. За синих, белых и зеленых. За императора Феофила и за Великий Флот.

К столику время от времени подходили люди, кланялись Сергию, молча с ним обнимались или приглашали присоединиться к компании. С некоторыми Стратигопулос обменивался таинственными знаками, но каждому говорил:

— Потом, друзья мои, потом! Сегодня у меня важное дело.

— Ты, я вижу, здесь как дома, — заметил Фома. — Моряки, солдаты, песни, попойки…

— Чего и тебе желаю! Иногда полезно забыть скучные дела и ученые штудии.

— Да, но… ты и любовные забавы, кажется, забыл навсегда, — посетовал Амиридис.

Вино явно делало его грустным. Он посерьезнел и подпер ладонью подбородок.

— Вот спрашивается, для чего мы сегодня гнались за этими девицами?

— Ну, во-первых мне нравилось, как они двигаются, — меланхолично отозвался Сергий. — Во-вторых, так веселее. В-третьих, мы пересекли самую невыносимую толпу и почти этого не заметили, потому что — в-четвертых — у нас была ясная цель!

— Как скучно! Ставить себе недостижимые цели, а потом самому про них забывать!

— Не совсем. Если хочешь знать, эта погоня — для тебя урок. Ты ведь все хочешь о женщинах говорить, да? Ну, так вот. С ними всегда так: ты догоняешь, она убегает, и делает вид, что ты ей не нужен, и оглядывается, не отстал ли. И это всегда, это постоянно, даже вне зависимости от ваших отношений. Женщина это бесконечная игра! Но ты азартный: вроде поначалу тебе и не надо играть, а потом не можешь бросить. Берегись! — Сергий широко улыбнулся и похлопал собутыльника по плечу.

— Эх, да что толку в играх? Я вот никогда не добьюсь той женщины, которая мне нужна.

— Вот еще новости! А что ты уже делал, чтобы ее завоевать?

— Ну… Я пытаюсь говорить с ней, несколько раз позвал в театр, но она вечно занята… В общем, это, видимо, безнадежно.

— Дружок, да ты ничего не понимаешь в женщинах, — хмыкнул Стратигопулос. — Они как крепостная стена: не подошло одно орудие — ищи другое, третье, и так пока не добьешься результата. Если ты, конечно, уверен, что он тебе действительно нужен. Впрочем, все это очень даже банально.

— Но как же так? — расстроено промолвил Фома. — Я думал, что должно быть сродство душ, и если женщина видит в тебе э… потенциально близкого человека, то должна сама сделать шаги навстречу…

— Женщина? Шаги? Ты действительно много пропустил в жизни, сидючи за своими свитками! Или выпил лишнего? Забудь это, выкинь из головы! Кстати, подлей-ка нам. Громадное большинство женщин способно только милостиво ответить на твои ухаживания и тебя же за это посадить на цепь. Женщина настроена на то, чтобы брать — если не ради себя, то ради детей.

— И это правильно, — пробормотал Фома.

— Допустим. Если угодно. Если, то есть, ты к этому заранее готов. Не все так. Но заметь, — Сергий наставительно поднял палец, — есть небольшое число женщин, способных и отдавать. Причем даже независимо от того, получают ли что-нибудь взамен. Такая будет кормить тебя и обихаживать, даже если ты каждый день будешь являться пьяный и в чужих духах… На мой взгляд, эти еще хуже первых.

— Сия добродетель не очень-то свойственна ромейским женщинам, — уверенно подал голос ученый.

— Положим, так. Их счастье. Но и ромейских женщин, способных стать настоящими подругами, единицы. Таких, то есть, которые действительно разделят с тобой заботы и не будут требовать Бог знает чего, но и служанками не станут…

— Так твой идеал — гетера! — внезапно расхохотался Амиридис. — Да-да, это точно то, что тебе нужно!

Стратигопулос смутился и даже закашлялся, поднеся к губам бокал.

— Гетерам платят деньги, и…

— А ты бы хотел бесплатную! Но таких давно уже не бывает!

— Мне кажется, я однажды видел женщину, ни на кого не похожую, — задумчиво промолвил Сергий. — Знаешь, когда мы брали того знаменитого Лежнева, у него в окружении была одна девушка — не помню, как ее звали, как-то на «А».

— А какое ты имел к этой истории касательство? — удивился Фома.

— Я тогда служил в астиномии, был региональным асти, и все произошло на моем участке…

Амиридис присвистнул.

— Ты — в астиномии? Не знал о тебе этой подробности! Ну-ну?

— Да, было дело…

— Но из горных стрелков попасть в астиномы — это…

— Ага, — кивнул Стратигопулос печально, — пить нужно было меньше в свое время!

— Как-то не похоже, что ты стал трезвенником! — хохотнул Фома.

— Ты не понимаешь… тогда все было по-другому…— вздохнул Сергий. — Так вот, она с ними жила как послушница…. Не представляю, чем они ее прельстили. Видно только было, что все эти разоблачения просто душу ей перевернули. А красивая — глазищи в пол-лица. Только скрюченная какая-то, забитая. Мы ее первую тогда отпустили, хотя это было и несколько против правил… Вернее, ей понадобилась помощь, пришлось срочно договариваться в реабилитационном центре на Закинфе. Так вот я думаю, это была единственная настоящая женщина, которую я встречал. Было в ней что-то такое… Нет, конечно никакой любви к этому попу я не подозреваю, хотя шла она за ним очертя голову и до последнего, но при этом сохранила благородство какое-то… Впрочем, словами этого не описать, особенно здесь и сейчас. Давай лучше еще по одной, — Сергий протянул руку к кувшину и, наполняя стаканы, задумчиво проговорил: — А интересно, что с ней стало?..

Друзья выпили еще. Фома стремительно впадал в сентиментальность, его глаза увлажнились.

— Ну, понятно, — сказал он. — А у меня — вот…

Он вытащил из кармана фотографию черноволосой девушки с несколько азиатскими чертами круглого лица. Она была снята второпях, на какой-то вечеринке, белая рука с бокалом даже вышла размытой.

— Эк тебя, — пробормотал Сергий. — Ну да, ее театрами не удивишь.

— Ты ее знаешь?!

— Да что ты, голубчик, действительно с луны свалился? Кто ж ее не знает? Только я думаю, та еще должна быть штучка, раз с такими деньгами до сих пор в девицах. С подковыркой…

— Она замечательная! — расстроено протянул Фома.

— Тогда за твой успех!

— Думаешь, это еще возможно? — вспыхнул Амиридис.

— Конечно. Если только ты разучишься, наконец, краснеть при разговорах о женщинах! Ну, да ладно, — Сергий глянул на часы и нахмурился. — Лучше скажи мне, о ученейший из друзей… зачем людям нужна религиозная экзотика? Почему они просто не могут веровать и жить по своей вере? Вот хочется тебе благочестия, так иди в монастырь, трудись там, молись. Но нет! Они лучше будут жить в городе, ходить в странных одеждах и всем говорить, что почти монахи! Ладно бы хоть молчали по-монашески… Или все эти фанатики вроде Лежнева — откуда они берутся? Ведь на них есть спрос. Импортный товар, контрабандный. Приедет к нам такой, и начинают его носить на руках, пестовать, прославлять, пойдут к нему в услужение — до тех пор, пока не окончится все какой-нибудь мерзкой историей. Почему? Можешь мне объяснить?

— Может, и могу, — отозвался разомлевший Амиридис. — Видишь ли, у нас все слишком сложно. И в монастыре жить сложно, там же — хвала прежним государям! — давно нет тепличных условий. А еще сложнее в богословии по-настоящему разбираться. Ну вот, а тут приедет отец Патермуфий из-за границы, или свой чудотворец спустится откуда-нибудь с гор, и пошла потеха. Все он тебе объяснит, растолкует, по полочкам вкратце разложит, да так, что ты и других вскоре поучать начнешь. Что есть, что пить, что говорить, чтобы спастись побыстрее. Получается, в общем, такая квазирелигия, удобный концентрат. Как сухой творог для астронавтов — положил в карман и таскаешь. Не портится, не пачкается, всегда под рукой…

— Ненавижу концентраты! — сказал Стратигопулос, поднимаясь с места. — Пойдем, у меня тут небольшая деловая встреча. Это недолго.

Друзья пересекли зал, который весь гудел от звуков «Старой галеры», исполнявшейся нетрезвыми голосами сразу на несколько столиков, и проскользнули в низкую дверь. За ней был еще один зал, и совсем не маленький, но тихий и почти безлюдный. За длинным столом сидело несколько сурового вида мужчин, перед ними стояли чашки с кофе и рюмки с коньяком. Они встретили Сергия приветственным гулом, на Фому же покосились подозрительно.

— Это со мной, это надежный человек, — успокоил собравшихся Стратигопулос и усадил друга за дальний столик, возле которого стоял небольшой книжный шкаф, пестревший потрепанными корешками. — Посиди здесь полчасика, ладно? У меня действительно важный разговор.

— Хорошо, — благодушно улыбнулся Фома, — я пока почитаю.

Расположившись за столиком с антологией африканских символистов двадцатого века, Фома старался не слушать разговор в углу, но там особо не старались что-либо скрывать. Сначала говорил Сергий. Хмель слетел с него, казалось, без остатка. Разложив перед собой большую карту, он начал объяснять собравшимся:

— Сосредоточение в восемь ноль-ноль. Рубеж зеленых. Рубеж красных. Частоты астиномии… Операцией руководит Ласкарис, вот его номер. По его команде начинаете сходиться. Только осторожно там… ну, вы все понимаете. Дело нешуточное… Женщины, может быть, дети… Не мне вам объяснять. Отбой тоже по его команде. Отход красных, отход зеленых… Ну, что еще? Да, вот аванс…

О стол звякнул увесистый мешочек с золотыми номисмами, которые ценили в этом Городе все серьезные люди, и Амиридис невольно поднял глаза. Он увидел, что здоровенный смуглый детина во главе стола смотрит на Сергия испытующе. Пятеро других впились глазами в карту. Но сладкая дремота постепенно одолевала Фому, и дальнейшее он слушал уже сквозь сгущавшуюся пелену. Перед его мысленным взором тянулись саванны с жирафами, плескалить темные озера, бежали отважные темнокожие охотники…

… Не слишком ли просто все? Какие могут быть осложнения?…

… А они там действительно все продумали?…

… сухой фуксин…

… куда податься…

…Да, но так выкручивать руки — хамство. А хамы только по-хамски и понимают…

…по тридцать человек…

— Итак! — Амиридис вдруг очнулся от громкого восклицания Стратигопулоса; тот стоял перед столом и уже явно прощался. — Думаю, всем все ясно. Для бойцов дело привычное. Они профессионалы. Не доверять же астиномам ювелирную работу! Ведь настоящая астиномия здесь кто?

— Мы! — весело закричали шесть хрипловатых голосов.

— Ну, вот и славно.

Оборотившись к Амиридису, Сергий махнул ему рукой:

— Пошли, пора проветриться!

— Кто, захмелев, уходит с пира — глуп, — сонно пробормотал ученый.

— А кто и пьян, и дома, тот философ, — рассмеялся в ответ странный отставник.

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День третий (6)

Когда Лизи вошла в редакцию «Синопсиса», там царила невероятная сумятица. Стратиотис уже успел поставить на уши больше половины сотрудников, но нельзя было сказать, что они этим довольны. В самом деле, из причитаний Панайотиса можно было сделать вывод, будто завис целиком весь сайт, однако он функционировал по-прежнему. Хакерская атака коснулась только статей и обзоров самого Стратиотиса — при любом обращении к ним всплывала страница, где на абсолютно черном фоне огненно переливалась крупными буквами надпись: «Господи, помилуй!» Подмену обнаружил один из сотрудников Отдела политики, проверяя посещаемость новых материалов, прежде всего свежей статьи про нефтепровод. Конечно, сам факт атаки был неприятен, а исчезновение злободневного материала досадно, но поднимать из-за этого шумиху казалось излишним, и теперь «синопсяне» исподтишка посмеивались над Стратиотисом, с ходу переименовав его из Панайотиса в Паникертиса.

Золотой Ипподром: День третий (4)

Во второй и третий дни Ипподрома после обеда и до начала вечернего представления программа для высоких гостей была достаточно свободной: на выбор предоставлялось посещение какого-нибудь музея, паломничество по наиболее знаменитым храмам и обителям Города или прогулка на яхте по Золотому Рогу с заездом в Космидий, где рядом с монастырем Бессребреников находился музей Великой Осады.

Луиджи очень хотелось посмотреть на знаменитую цепь, которой когда-то загораживали вход в Рог, на модели византийских военных кораблей, пушки и оружие времен Мехмета Завоевателя, и он собирался после бегов предложить родителям поездку в Космидий. На принцессу к концу последнего заезда он был зол, хотя с утра ее поведение даже отчасти воодушевило его: особо бурных восторгов в адрес Феотоки, победившего в двух первых заездах, она не выказала и даже поговорила немного с Луиджи, рассказав ему в перерывах между забегами кое о ком из возниц, хотя о Василии промолчала. Луиджи хотелось самому спросить о нем как-нибудь поехиднее, но он не решился, опасаясь, что это будет выглядеть ревниво. Однако, когда начались соревнования возниц второй четверки, Катерина неожиданно стала болеть за Мелетия Ставроса почти так же бурно, как в первый день за Василия. Ставрос, хоть и не блистал подобно Феотоки, однако ежедневно выигрывал по меньшей мере один заезд и, таким образом, пока не потерял, в отличие от Нотараса, шанса выйти в финал, чтобы сразиться в седьмой день за Великий приз. Луиджи уже вовсе ни за кого не хотел болеть, мысленно злясь и на эти бега, и на отца с его «заботой о культурном слое», и на «женское легкомыслие»…

Он не привык к такому поведению девушек и вообще до сих пор довольно мало интересовался ими: Луиджи был красив, но никогда не кичился этим, а среди его сокурсников попадались куда более знойные личности, отвлекавшие на себя основную часть женского внимания, Враччи же можно было встретить в обществе женщин разве что на танцах в каком-нибудь клубе — танцевать Луиджи любил и танцевал отлично. Однако чаще всего в свободное время он сидел за книгами или пропадал в хранилищах археологических музеев; приятели даже прозвали его Фалесом, намекая, что он никогда не женится — пока «слишком рано», а потом уже будет слишком поздно… Луиджи не обижался на такие шутки; он вовсе не собирался оставаться холостяком, однако связывать себя семейными узами так рано ему совершенно не хотелось, и по окончании института он намеревался несколько лет провести в археологических экспедициях. Если Луиджи и любил женское общество, то это было прежде всего общество сестры. Они с Лурой были близнецами, провели неразлучно все детство, и в их отношениях царили редкое взаимопонимание и гармония. Луиджи частенько горячился и бывал несдержан, Лаура обладала более спокойным и рассудительным характером; оба любили читать и копаться в древностях, но в то же время умели развлечься и повеселиться; у Лауры чувство юмора было более тонким и взгляд на жизнь несколько ироничным, а Луиджи порой был склонен «лезть в бутылку», — словом, они хорошо дополняли друг друга, и Луиджи, думая о будущей спутнице жизни, представлял ее в целом похожей на свою сестру.

Но нельзя было, кажется, вообразить ничего более противоположного, чем мягкая, открытая, беззлобно веселая, спокойная и немного медлительная Лаура, и резкая, непредсказуемая, едко насмешливая, взрывная и стремительная Катерина. Познакомься Луиджи с принцессой где-нибудь случайно, он, пожалуй, скоро сбежал бы от нее как от колючего зимнего ветра — и надо же было так случиться, что именно с этой девушкой ему теперь нужно… просто подружиться или… не просто?.. Предположение Лауры насчет планов родителей — тогда, получается, с обеих сторон? — о женитьбе детей действительно вроде бы могло объяснить поведение принцессы, но нисколько не объясняло предложение спасать Феодосиев порт через дружбу с ней. При чем тут тогда вообще этот несчастный порт?!.. В любом случае, чего бы от него на самом деле ни ждали родители, Катерина не только не была такой девушкой, с какой Луиджи хотел бы пройти по жизни, но даже и такой, с которой мечтал бы дружить. С одной стороны, он был ошарашен, но, с другой, в нем взыграло мужское самолюбие: принцесса явно вознамерилась выбить его из равновесия, довести до какого-нибудь срыва или провала, чтобы посмеяться над ним, а такого допустить он, конечно же, не мог — ко всему прочему это означало бы быть поверженным «малолеткой». Чтоб он, взрослый парень, окончивший институт и собиравшийся вступить в самостоятельную жизнь, спасовал перед пятнадцатилетней школьницей?! Да ни за что! «Нет, — думал он, — я ей так легко не дамся!»

Между тем, когда «малолетка» устремляла на него взор больших светло-карих глаз, в которых, точно в хорошем коньяке, играли золотистые искорки, и чуть поводила круто изогнутой бровью, его сердце начинало как-то подозрительно сильно биться. Утром первого дня бегов она показалась ему угловатой и даже неприятной, но в тот же вечер на балу предстала совершенно иной — прекрасной, загадочной и удивительно легкой: казалось, с ней можно было танцевать бесконечно, ее можно было бы носить на руках полдня и нисколько не устать… и ему невольно подумалось, что ее, должно быть, очень приятно поднять на руки и… Тут он поскорей одернул себя, но «яд» уже был впрыснут в кровь и начал действовать: после белого вальса он не мог не думать о том, что жениться на такой девушке было бы очень заманчиво… Юная красавица представлялась ему женственной, нежной, хрупкой… Но уже на другой день «испытание верховой ездой» открыло ему принцессу совсем с иной стороны: Луиджи понял, что в этих маленьких точеных ручках таится нешуточная сила, в стройном и изящном теле — удивительная ловкость. А после представления «Ипполита» Катерина всадила в Луиджи такой заряд насмешливого кокетства, что он потерялся и не знал, чего ждать от этой девушки в следующий раз.

Размышляя обо всем этом во время бегов и за обедом, он так задумался, что даже забыл озвучить перед родителями свое предложение сплавать по Золотому Рогу в музей Осады. После обеда господин Враччи разговорился с испанским королем, а госпожа Враччи с его царственной супругой. Мать Луиджи, к немалой досаде сына, только и знала, что «липла» к разным высокопоставленным особам: еще недавно жена фабриканта, «госпожа спагетти», как злословили о ней конкуренты Джорджо, теперь, попав в высший свет, старалась завести побольше дружественных связей с высокопоставленными лицами. Зная характер матери, Луиджи относился к этому снисходительно, но вот как посмотрят на все это другие гости? Ему была невыносима мысль о том, что его родные могут возбудить презрение и тому подобные чувства. Но как, черт возьми, дать матери понять, что нужно вести себя с большим достоинством?! И почему, черт побери, отец не просветит ее на этот счет?!..

Луиджи раздраженно барабанил пальцами по спинке стула, ожидая, пока родители окончат свои «высокие беседы», когда к нему подошла Катерина и, глядя прямо в глаза, тихо, но с выражением прочла:

— «Теперь мы с этой сенью

Простимся; следуй мне и след храни».

Молодой человек даже вздрогнул: он уже привык к тому, что принцесса прекрасно говорила по-итальянски, чем не могли похвалиться даже многие из здешних ученых гостей, но его любимая «Божественная комедия», так непринужденно прозвучавшая в ее устах, стала для него новой неожиданностью. Катерина улыбнулась и сказала:

— Пойдем!

Однако Луиджи уже опомнился и иронично произнес:

— Это приказ, ваше высочество? Смею заметить, что я пока не ваш подданный, чтобы повиноваться с одного слова и идти туда, не знаю куда.

Принцесса сделала круглые глаза и ответила:

— Прости, Луиджи, я не думала, что ты не захочешь посмотреть на наш Университет!

Константинопольский Университет! В программе Ипподрома был краткий визит туда для желающих на четвертый день после обеда, но Луиджи понимал, что эта экскурсия будет быстрой и смазанной, — а тут принцесса предлагала ему, можно сказать, индивидуальный тур в знаменитое святилище науки!

— Ну, если Университет… — проговорил Луиджи.

Катерина приподняла брови:

— А ты что подумал?

Молодой человек ощутил, что краснеет, и от досады покраснел еще больше. Принцесса оглядела его с головы до ног очень критически и сказала:

— Да, господин Враччи, над вашими манерами еще предстоит много поработать! Но ничего, это дело поправимое, не стоит так смущаться! А сейчас попрошу вас следовать за мной и задавать вопросы только по теме нашей экскурсии!

И «господин Враччи» последовал за ней.

Главное здание старейшего в мире Университета, как и в средние века, находилось во дворце Магнавры — но это была Новая Магнавра, построенная на месте древнего Синклита в середине XVIII века; историческая Магнавра была раскопана и восстановлена позже. В Новой Магнавре, выходившей великолепным фасадом в классическом стиле на юго-восточную сторону Августеона, размещались факультеты философский, филологический, исторический, математики, астрономии, физики и химии; остальные факультеты находились в другом здании, в Галате.

— Ты ведь археолог? — спросила принцесса.

— Да, — ответил Луиджи, — в этом году закончил Археологический институт. Теперь думаю раскопками заняться, у нас группа этой осенью собирается в Амирию, в Мексику и в Эмираты.

«Пусть знает, что я вовсе не намерен сидеть и ждать, пока она что-нибудь соизволит! — подумал он. — А то ей, может, уже наплели, что я тут буду ради Феодосиева порта торчать, ожидая ее благосклонности…»

Но Катерина не выказала ничего, что могло бы говорить о подобных расчетах с ее стороны.

— О, поедешь арабские древности копать? — улыбнулась она.

— Скорее, индейские. Впрочем, арабские тоже, если попадутся. Но я, как истинный археолог, больше люблю все, что подревнее, — он засмеялся. — А арабские там ведь только с шестнадцатого века, с точки зрения археологии — почти новодел! Они, скорее, интересны туристам… Впрочем, туристом я тоже быть люблю, вот, например, очень хочу в Хаддис-Багдаде посмотреть на гробницу Амира. Говорят, это одно из чудес света… Ну, по крайней мере, так считают амирийцы.

— Судя по фото, да, внушительное сооружение! Но, наверное, он достоин такой гробницы… Папа один раз пошутил, что если б Амир был не мусульманином, а христианином, нам надо было бы его прославить во святых — ведь он направил арабов Новый Свет и этим избавил и нас, и Европу от исламской угрозы.

— Хм, ну да, пожалуй. Пять веков халифам было, где развернуться и кого обращать в свою веру, а теперь они уже научились, так сказать, толерантности… К нам приезжали оттуда студенты-археологи — вполне себе нормальные, на религиозных фанатиков не похожи, — Луиджи улыбнулся. — Только девушки в хиджабах, но и то не все… В общем, я очень жду этой поездки, у нас основной целью будут Теночтитлан и Куско, там еще полно всего интересного не раскопано.

— Наверное, археология хорошо воспитывает терпение, да? Сидишь, корпишь, копаешь, очищаешь… Пока до чего-нибудь доберешься, сто лет пройдет! — принцесса рассмеялась. — Ты терпеливый?

Луиджи хмыкнул.

— Не знаю. В каком-то смысле да. А в каком-то…

— Только до поры, до времени, а потом ка-ак шарахнешь? — Катерина лукаво взглянула на него. — А я вот люблю, чтоб все быстро: раз-два — и что-нибудь новенькое! Я на химфак буду поступать в следующем году.

— Разве ты уже последний год пойдешь учиться? — удивился Луиджи.

— Да, я с шести лет пошла в школу, так что мне один год остался. А в Универ я уже целый год хожу на свободные лекции, тут на каждом факультете такие есть. Знаешь, иногда люди кончат школу, где-то работают, а потом задумаются об образовании — так вот, могут пойти, посмотреть, что им больше интересно. И просто для самообразования туда тоже ходят. А мне очень интересно потому, что на химфаке всякие опыты показывают на этих лекциях, ужасно здорово, в школе такого не увидишь… Лабораторные бывают, но мало.

— Значит, ты любишь опыты?

— Обожаю! — воскликнула она. — А разве это не интересно — реакции, новые вещества, кристаллизация?.. Я больше всего люблю кристаллами заниматься, дома даже выращиваю… У меня своя маленькая лаборатория есть! Вот я там и химичу уже два года. А еще фокусы всякие люблю, — Катерина все больше оживлялась. — Знаешь, как прикольно? Вот например, ацетат натрия, это соль такая, если его растворить в воде и выпаривать до определенной концентрации, то потом урони туда малюсенький кристаллик этой соли — и вся вода мгновенно закристаллизуется! Если незаметно кристаллик уронить, то получается как чудо такое — махнул волшебной палочкой над водой, и она тут же стала льдом! Я люблю нашего препозита так изумлять или кувикуларий, — принцесса засмеялась. — Но это еще такой простой совсем опыт, а есть всякие сложные, красивые, с изменением цвета, с дымом, вспышками… Ужас, как я все это люблю! Очень понимаю алхимиков — как им было интересно всякие вещества открывать, когда еще почти ничего не было про них известно! Вот смотри, это вход на химфак. А это знаешь, чья статуя?

Принцесса подвела Луиджи к бронзовой статуе, стоявшей напротив дверей химического факультета посреди клумбы из роз. Статуя изображала высокого худого монаха с резкими чертами лица, чуть вьющимися волосами и небольшой бородой; в одной руке он держал колбу, а другая опиралась на лежавшую на столе раскрытую книгу, возле которой стояли еще несколько сосудов и средневековый светильник. «Иоанн Грамматик» — прочел Луиджи греческую надпись на постаменте.

— Это что… тот самый, алхимик и иконоборческий патриарх?

— Ну да, — кивнула принцесса, — а чему ты удивляешься? Это же, считай, первый византийский химик! Ты знаешь, что в Сергие-Вакховом монастыре в восемнадцатом веке нашли его рукописи? Они тут в университетском музее, я покажу тебе. Так вот, эти рукописи изучили, есть книга Александра Дуки про все это… А, да ты же не знаешь, наверное! Дука это наш знаменитый химик девятнадцатого века, он первый получил из неорганических веществ органическое и еще всякие открытия сделал… Ну вот, а Иоанн Грамматик, судя по его рукописям, предвосхитил открытие фосфора! И вообще там у него много интересных догадок, он же еще философ был, так что умел взглянуть на все, так сказать, с высоты… О, я его очень люблю! Кстати, у нас недавно одна монахиня роман написала про Византию девятого века, «Кассия» называется, там Иоанн один из главных героев.

— А я знаю! У меня сестра читала этот роман.

— О, правда? Она читает по-гречески?

— Да, она историк, так что выучила ваш язык, в науке же без него нельзя, особенно в гуманитарной.

— Значит, она хорошо знает греческий, даже романы читает? А ты?

— Я знаю, но пока не очень хорошо. Читать могу и на слух многое понимаю, а вот говорить… практика нужна! Лаура хорошо читает, а говорит тоже не очень.

— Хочешь, будем по-гречески с тобой говорить? Вот и будет тебе практика!

— Ну, давай. Только я буду медленно.

— Ничего! — принцесса перешла на греческий. — Если чего-то не знаешь, спрашивай. А устанешь — обратно на итальянский перейдем.

Слушая Катерину и поглядывая на нее, Луиджи опять удивлялся: это была совершенно другая девушка, чем вчера, позавчера или даже нынешним утром! Теперь она была доброжелательной, открытой, серьезной и одновременно веселой, но нисколько не язвительной. Ее увлечение химией, очевидно, было очень сильным, до страсти, и Луиджи подумал, что это в ее характере — опыты, смеси, взрывы… В то же время он ощущал, что, несмотря на всю непредсказуемость и множество разных граней, которыми она поворачивалась к нему, внутренне принцесса была очень гармоничной, просто это была не гармония застывшей статуи или даже сколь угодно пестрой и узорчатой, но неподвижной картины, но гармония моря — то спокойно искрящегося под солнцем, то слегка волнующегося, то бурного и потемневшего, то золотящегося на закате, часто меняющего цвет, но каждый цвет был по-своему прекрасен, а в глубине оно всегда оставалось тем же морем… И Луиджи хотелось заглянуть в глубину души этой девушки, хотелось узнать ее лучше, особенно сейчас, когда Катерина общалась с ним почти как с хорошим другом…

— И как, твоей сестре понравился роман? — спросила принцесса.

— Очень! И от Иоанна Грамматика она была в восторге, — улыбнулся Луиджи. — Я вот тоже думаю прочесть…

— Да, почитай обязательно! Я за Иоанна даже молюсь, за упокой, ну и пусть он еретиком был, это знаешь… все тоже относительно! Иногда лучше быть еретиком, но не равнодушным к истине, чем формальным православным… И вообще великие ученые гораздо больше пользы приносят людям и православию, чем многие благочестивые, что называется, христиане! — Катерина нахмурилась. — Я еще понимаю, если монах сидит в келье и молится за всех, ну ладно, ему и правда не нужны науки… Но вот когда люди живут в миру, всем этим пользуются, а сами осуждают науку и новые технологии, это… не знаю, это еще хуже фарисейства! Если ты такой «правоверный», то выброси тогда мобильник, комп, не езди на машине, а иди в гору и сиди там, молись, и все! — принцесса горячилась все больше. — А то такой благочестивый всеми достижениями науки пользуется, а потом с надутыми щеками все это осуждает! Терпеть не могу таких!.. Впрочем, ладно, ну их, пойдем лучше туда, вон, видишь, другая статуя? Это Лев Математик и Философ, кстати, племянник Иоанна, это были двое самых ученых людей в девятом веке, и еще патриарх Фотий…

— Наверное, это тогда вход на математический факультет? — спросил Луиджи, рассматривая статую Льва.

Она стояла чуть дальше на университетском дворе, напротив другого входа, и была отлита в том же стиле, что и памятник Грамматику. Математик был изображен тоже в монашеской одежде: чуть склонясь над столом, он что-то вычерчивал циркулем на листе.

— Да, тут матфак и астрономический, — кивнула Катерина. — А вон там вход на философский. Угадай, чья статуя там!

— Хм… Фотия?

— Не-ет! Видишь, это же монах, а Фотий был патриархом, значит, омофор должен быть! Вон его статуя, у входа на филологический. А у философского Михаил Пселл, ипат философов! — Катерина засмеялась. — А вот у историков больше всего покровителей, видишь, там целая скульптурная группа, это наши знаменитые историки, хорошая компания, но мы их на выходе посмотрим, а пока пойдем в музей, я тебе рукописи Иоанна покажу! Хорошо, что у него, видно, были ученики, припрятали эти записи, когда его осудили за ересь!

Они побывали и в университетском музее, и на факультетах, а на химфаке Катерина провела Луиджи в лабораторию и, с разрешения дежурного, показала «простенький опыт». Сначала она взяла большую фарфоровую кружку и, налив в нее из-под крана воды, поставила на стол. Затем взяла бумажное полотенце, намочила и намылила его, положила рядом с кружкой, и достала из агрегата, похожего на холодильник, небольшой белый кубик какого-то вещества вроде льда, только непрозрачного.

— Как ты думаешь, что это? — спросила принцесса у Луиджи, показывая на белый кубик, лежавший в стеклянной розетке.

— Лед?

— Ага, — улыбнулась Катерина. — Смотри!

Она бросила кубик в кружку, и вода мгновенно забурлила, а из кружки повалил белый дым.

— А, сухой лед! — сказал Луиджи.

— Да, но фокус не в этом.

Принцесса взяла намыленную салфетку, накрыла ею кружку и плотно прижала к ее краям, а затем осторожно сняла. Над кружкой стал раздуваться огромный мыльный пузырь, внутри которого клубился дым. Пузырь все увеличивался в размерах и покачивался над кружкой, точно какое-то фантастическое яйцо, а когда, наконец, лопнул, из кружки еще некоторое время валил все тот же белый дым.

— Впечатляет! — кивнул Луиджи.

Катерина, ужасно довольная произведенным эффектом, объяснила, перейдя на итальянский:

— Сухой лед это диоксид углерода, он с водой такую вот реакцию дает дымную. Вот, он кристалл, а в воде сразу становится газом, без фазы жидкости… С кристаллами вообще интересно! Я читала, был такой забавный случай, когда, наоборот, пар сразу перешел в кристалл, минуя жидкое состояние. Это в России в восемнадцатом веке, зимой, там ведь зимы страшно холодные, и вот, был бал и в зале стало очень душно и жарко, дамы начали падать в обморок, а форточек там не было, и какой-то кавалер нашелся: выбил окно, ворвался морозный воздух, и в зале повалил снег! Представляешь, как все удивились! — Катерина засмеялась. — А на самом деле все просто: очень резкий перепад температуры, у пара не было времени побыть водой…

— Действительно, все это очень интересно! — сказал Луиджи. — Я знаю, сухой лед намного холодней воды.

— Да, я поэтому и не брала его в руки — можно холодный ожог получить!

— Вот я как раз хотел спросить: ведь не все опыты безобидны, наверное?

— Не все, — согласилась Катерина. — Надо осторожно, конечно… Некоторые любители опытов взрывались вместе со своими лабораториями… Я вот недавно кислотой обожглась, — она повернула руку, и Луиджи увидел красноватое пятно чуть выше запястья.

— Больно было? — участливо спросил он.

— А, ерунда! — быстро сказала принцесса, опуская руку.

«Да вряд ли ерунда… — подумал Луиджи, внимательно глядя на нее. — Ох, крутая девчонка!»

— Ты осторожнее все-таки! — сказал он и с улыбкой добавил: — Жалко, если такую красоту испортишь!

Катерина чуть покраснела и даже немного отвернулась, но Луиджи понял, что получить от него такой комплимент ей было приятно.

Когда они вышли из химфака на улицу, принцесса, глядя на белые розы, окружавшие памятник Иоанну Грамматику, сказала:

— Я еще свойства разных трав стала изучать, тоже очень интересно… — она умолкла на несколько мгновений, а потом неожиданно добавила очень мрачно: — Если мой муж будет мне изменять, я его отравлю!

— Хотел бы я посмотреть на того придурка, который станет изменять такой жене! — с улыбкой заметил Луиджи самым галантным тоном, на какой был способен.

Катерина кинула не него быстрый взгляд, но промолчала. Воробей сел на горлышко колбы в руке Грамматика. Принцесса махнула на птичку рукой, засмеялась и сказала:

— Ну, пойдем историков смотреть!

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День третий (3)

Над островом Проти сияло полуденное солнце. Блестящая скатерть Пропонтиды развернулась до самого горизонта, где виднелся синеватый силуэт Константинополя. Обозреватель «Синопсиса» в компании редакционного фотографа Орхана уже полтора часа слонялся по детскому парку развлечений и успел порядком взмокнуть. Турку, впрочем, жара была нипочем. Как и детям, чьими криками был наполнен остров и его ближайшие окрестности — маленькие, почти игрушечные, галеры сновали возле берега, развозя малышню по аттракционам. Панайотис уже видел «Сциллу и Харибду» — последняя хоть водой холодной обрызгала, и на том спасибо, — завтракал у «лотофагов» и отбил головой надувной камень, пущенный «лестригоном». Но, несмотря на всю любовь Стратиотиса к детям, мини-командировка уже порядком ему надоела. В самом деле, кому сейчас нужен репортаж про Гомерику? Кто во время Ипподрома потащится сюда с детьми, вместо того чтобы сидеть на трибуне или перед уличным экраном? Какой-то вечный начальственный абсурд!.. Впрочем, остров был полон, и, судя по всему, многие иностранные гости спровадили сюда своих чад на целый день, под ответственность воспитательной службы… Хотя от шума и гама настроение Стратиотиса не улучшалось, скорее наоборот.

— Вечно у них практиканты разбегутся, гоняют обозревателя по смешным заданиям! Лучше бы что-нибудь про международную политику поручили написать, — ворчал себе под нос журналист.

— Нам бы нужно решить, что еще будем смотреть, а то весь Цецеленд за день все равно не обойдешь, — подал голос Орхан.

Он уже подцепил где-то смешную кепку с крылышками и смахивал теперь если не за Гермеса, то уж, во всяком случае, на сатира.

— Да, конечно, надо, — отозвался Панайотис, разглядывая яркую глянцевую карту. — Только почему Цецеленд? Мы же не в Лондоне, давайте называть по-гречески, как повелось.

— Да все так называют, во всем мире, — ухмыльнулся Орхан и подергал себя за символическую бородку-перышко. — Даже не каждый поймет, если ребенок скажет, что хочет в Гомерику.

— Это все очень плохо, — пробормотал Стратиотис. — Вечно эти англофоны все переделают на свой лад!

— Ну, мы же тоже в долгу не остаемся! Мы же, к примеру, не говорим «компьютер», а говорим «ипологистис».

— Нам просто так удобнее, и, знаете ли, процесс заимствования… — Панайотис смутился и уже почти собрался оправдываться.

— Так им-то в три раза удобнее! — рассмеялся Орхан и, вскинув камеру, запечатлел что-то привлекшее его внимание. — У англофонов все короче и проще, не то что у нас. Вот представьте, как бы программисты работали с греческим языком вместо английского? Предложите Лизи, она вас засмеет.

— Да уж, с нее станется, — пробормотал Панайотис и окончательно затосковал.

Орхан взглянул на собеседника исподтишка, и тень злорадства промелькнула в глубине его черных глаз.

Стратиотис решил отправиться посмотреть на «Пещеру Полифема». Путь туда лежал по узкой красной дорожке между скал. Впрочем, ребят, совершавших «путешествие Одиссея», туда привозили по морю.

— Все равно не постигаю логики, — рассуждал по дороге журналист. — При чем здесь Цец? Ну, изобрел, да, но он же про страну Гомера думал, а не про собственную!

— Прежде всего он думал, как разумно детей развлечь, — возразил фотограф. — И придумал он это хорошо. У этой семейки стремление развлекать в крови — что у деда, что у отца, что у сына. А уж англичане, как всегда, подхватили идею, стали по всему миру тематические парки устраивать, только уже в соответствии со своей культурной матрицей. Так что ничего странного в появлении «Цецеленда» нет. Они практичные. Хотя соображают медленно, но действуют быстрее нас.

— Профанация одна, — пожал плечами Стратиотис. — У нас все хотя бы осмысленно…

— Да-да-да, — засмеялся его спутник. — А вы бы, конечно, хотели, чтобы все было точно по эпосу, чтобы детишки здесь циклопу глаз карандашом выковыривали, а после потонули все, кроме одного, самого проворного, и победителя бы еще э… ждали великие подвиги на Итаке.

— Гм… — Стратиотис, по-видимому, не предполагал такого развития сюжета, но нашелся очень быстро. — Наверное, если б эти холодные бездуховные люди взялись рассказывать детям про приключения Одиссея, они бы именно так все и сделали!

— Не волнуйтесь, дорогой мой, — Орхан фамильярно похлопал журналиста по плечу, — у нас здесь Полифем почти добрый и с двумя глазами, чтобы не казаться уродом. А ребят он кормит сыром и катает на баранах, это очень весело.

Перед коллегами открылась поляна, полная резвящейся детворы. Посреди нее был построен пластмассовый замок с наклонными стенами, по которым можно было ползать и карабкаться. Две маленькие девочки подбежали к Панайотису. Одна из них закричала:

— Дяденька, объясните ей как играть в Тритона, она ни по-нашему, ни на английском не понимает!

Ее подруга что-то лепетала по-французски, и Панайотис не сразу нашел нужные слова. Однако с помощью фотографа, который, как оказалось, неплохо говорил на «куртуазном языке», правила нехитрой игры все же удалось растолковать. Маленькая француженка рассмеялась, понимающе закивала, и уже хотела убежать, как вдруг вернулась и ловко прицепила к поясу Стратиотиса длинный полосатый хвост.

— Это еще зачем? — опешил журналист и попытался отстегнуть подарок.

Но девочка умоляюще сложила ручки и залепетала: «Пожалуйста, пожалуйста!» Пожав плечами, Стратиотис махнул рукой, улыбнулся и зашагал дальше. Хвост покорно тащился сзади.

— О, времена! — жаловался Панайотис Орхану. — Ну, вот смотрите: мы живем в мире, где знание английского стало общеобязательным, а остальные языки ушли в тень.

— Не забывайте про арабский!

— Ну да, конечно. Если только можно так назвать выродившийся язык, на которым говорят в Амирии.

— Он, положим, сильно редуцирован и пережил множество трансформационных процессов, но все же выродившимся я б его не назвал. Кстати, свидетельство тому — то, что он гораздо менее склонен к экспансии, чем английский.

— А нам нельзя об этом судить, — не сдавался Панайотис. — Если б у амирийцев было раньше столько колоний, сколько у англичан, то неизвестно еще, какие позиции занимал бы их язык.

— Не скажите. Здесь многое зависит от субстрата. Ну представьте себе африканца, осваивающего язык завоевателя — в каком языке он скорее сделает успехи, в английском или амирийском?

— Но колоний уже давно не существует!

— Тем более. Значит, английский они выбрали добровольно. Но зато в науках, особенно гуманитарных, греческий бесспорно остается одним из лидирующих языков, тут английскому его не забить! Впрочем, если говорить об экспансии, здесь еще очень важна настойчивость, с которой страна формирует свою языковую среду и навязывает понятийный аппарат. Тут англичанам, конечно, равных нет!

— Да, это бесспорно, — согласился Панайотис. — Просто глобальное наступление! Даже французский кинотрест вынужден больше половины фильмов озвучивать по-английски!

— Да, в этом сила британцев. И в этом же их слабость. Им очень хочется быть сверх-нацией, поэтому они вынуждены интенсивно тиражировать свою культуру, одновременно ее сильно упрощая. Боюсь, кончится это тем, что они ее лишатся. Культура превратится в собственную бледную копию и перестанет функционировать как национальная ценность!

— Вы, Орхан, говорите как какой-то культуролог.

— А я и есть культуролог, только будущий, — несколько самодовольно отрекомендовался фотограф и даже сразу стал выше ростом. — Мне всего год до диплома остался.

— А, понятно. Не знал, — отозвался Стратиотис. — Ну, а вот как же с Гомером все-таки? Полагаете, он не вырождается от таких вот «цецелендов»?

— Полагаю, нет. Вернее, жизнь это доказывает. Даже у турок Одиссей, представьте себе, стал кем-то вроде национального героя!

— Неужели? — удивился Панайотис. — А как же ислам? — поинтересовался он и тут же добавил: — Кстати, простите, я запамятовал — вы православный?

— Нет, — улыбнулся Орхан. — Но это не важно. У турок, знаете ли, тоже много такого, что вы назвали бы еретическим. Театр теней Карагёз, например. Там, знаете, такое можно увидеть… И ничего, живем как-то.

— Да… — протянул Стратиотис, снова впадая в меланхолию. — Ведь, между прочим, нам, в православной стране, негоже бы слишком усердно пропагандировать языческих писателей. Да вдобавок в «Одиссее» столько неприличного… Что сказали бы сейчас святые отцы?

— Они сказали бы вам, что изобретение термоядерного синтеза это процент с изученного в школе Великого Слепца. Разве не так? — поинтересовался Орхан, лукаво сощурившись.

Стратиотис не ответил. Слушая, как шуршат под ногами мелкие камушки, он думал о том, что отцам, наверное, не нужен был бы даже термояд, и огонек глиняного светильника да корка хлеба — все, что необходимо для спасения души… Но внезапно журналист вспомнил владыку Кирика. Вот бы кто, наверное, с такой доктриной согласился! Однако, согласившись, конечно, не стал бы отказываться от своих компьютеров, телепередач и лукулловых пиров…

— Вот интересно, как митрополит отреагирует на мою последнюю статью? — пробормотал Стратиотис.

Внезапно в его кармане раздалось мелодичное «Господи, помилуй!» — с недавних пор мобильный телефон приветствовал хозяина именно этими благочестивыми звуками, чем тот слегка гордился.

Звонили из «Синопсиса». Голос сотрудника звучал взволнованно и громко, так что слышно было даже Орхану.

— Господин Стратиотис, требуется ваше присутствие! Наш сайт кем-то поврежден, и пострадали именно ваши статьи и все ссылки на вас. Мы тут не понимаем, что происходит…

Пообещав разобраться, Панайотис растерянно поглядел на фотографа.

— Надо позвонить Лизи! — одновременно воскликнули оба молодых человека и даже принялись нажимать на кнопки телефонов, но вдруг, осознав неловкость положения, замерли, глядя друг на друга в недоумении и с некоторым вызовом.

Пауза длилась несколько секунд, но Стратиотис собрался с духом и пробормотал слегка извиняющимся тоном:

— Я сам должен ей позвонить, это же все из-за меня началось...

Лизи отозвалась сразу и пообещала приехать. Панайотис хотел встретиться с ней возле ипподрома, но девушка сказала, что не стоит тратить время, ведь ей сначала нужно заехать домой за ноутбуком, а Стратиотису лучше сразу ехать в редакцию.

— Это пока вы еще доберетесь туда! Мало ли что еще может случиться? Все, до встречи!

— До встречи…

Отключив связь, Панайотис сосредоточенно почесал переносицу.

— Ну, пойдемте скорей на пристань! — воскликнул он.

Потом, вздрогнув, быстро нащупал за спиной хвост и, отцепив его, бережно повесил на ветку самшита.

предыдущее   |||   продолжение