Траектория полета совы: Зимние надежды (23)

Когда разомлевший император, попрощавшись с другом, вернулся в свои покои, он неожиданно застал там августу, которая ходила из угла в угол и явно была сильно не в духе.

— Ну, наконец-то! — воскликнула она, увидев мужа. — Твое поручение выполнено!

Траектория полета совы: Зимние надежды (22)

В северном дворике Золотого дворца, который образовывали портики императорских бань, отчетливо пахло дымом. По счастью, это не был дым пожара, и даже не дым царской кухни — это был ароматный дух сухих березовых поленьев, поднимавшийся из трубы странного домика, возведенного на краю большого бассейна. Странного для глаз константинопольца, но любой житель славянских провинций сразу догадался бы, что этот небольшой, пахнущий смолою сруб — деревенская баня. Баней он и был, как бы чужеродно не смотрелось это сооружение на фоне мраморных колоннад, портиков и статуй.

Траектория полета совы: Зимние надежды (21)

— Дорогая моя, у меня для тебя есть одна новость… Может быть, она тебе будет не особо приятна, но тут уж ничего не поделаешь… Я должен тебе кое-что показать, а ты уж сама скажи мне, как я к этому должен относиться.

Траектория полета совы: Зимние надежды (13)

Дни зимнего Золотого Ипподрома в Константинополе были наполнены развлечениями до предела. Тому, кто захотел бы участвовать во всех, для отдыха просто не оставалось времени — зимние скачки, начинавшиеся сразу после Рождества, совпадали с древним праздником календ, который снова стали отмечать в начале восемнадцатого века. Как будто в компенсацию за промозглую погоду и короткие дни эта неделя была наполнена музыкой, шумом, яркими красками и блеском огней.

Траектория полета совы: Зимние надежды (12)

— Так вот, когда дверь захлопнулась, они, видимо, испугались и сразу вломились в алтарь. Попробовали разбить окно в апсиде и вылезти наружу.

— Получилось? — мрачно спросил император.

— Они же думали, что раз решетки нет, то и проблем не будет, — усмехнулся синкелл. — В общем, два подсвечника расплющили о стекла, а тут и астиномия подоспела…

Траектория полета совы: Осенние ветры (12)

 С наступлением ноября в Константинополе уже явственно дохнуло зимой. Небо завесили низкие синие тучи, то и дело припускал дождь. Ветры еще не стали ледяными и всепроникающими, но в их дыхании уже чувствовался мрачноватый задор, который вскоре принесет из Скифии мокрый снег, холод и декабрьскую тьму. Великая Церковь полностью отдала этим ветрам накопленное за лето тепло, и теперь ее камни готовы были впитывать порывистое дыхание Борея.

Впрочем, в подземных галереях под Большим Дворцом, как всегда, было тихо. Сюда не долетал ни один звук с поверхности — а если бы случайно и долетел, то сквозь массивную дверь императорской «кельи» ему точно не проникнуть. Константин сидел в своем тесном потаенном убежище, похожем на дом на колесах — ничего лишнего, но все, что нужно для жизни, — в глубокой задумчивости, на коленях у него лежала раскрытая книга. На столике около кресла стояла голубоватая бутылка «Прусcы», из которой уже давно выветрился газ, и наполовину пустой стакан. По временам в углу едва слышно шелестел компьютер. Вокруг звенела тишина, которая так располагает к размышлению, причем тишина тем более глубокая, что император ощущал ее почти физически. Он знал, что сейчас на сотни метров вокруг нет ни одного живого существа, что тихо и темно в пыльных коридорах справа и слева, что никто не потревожит мертвое молчание на верхних и нижних ярусах, что тихо даже в самых дальних пещерах, уходящих почти под Босфор, только там куда больше сырости, чем здесь. Мыши тут не водились, гробовой прах в погребальных камерах лежит и будет лежать не потревоженным до последней трубы — если только в этих каменных лабиринтах ее можно будет расслышать...

Золотой Ипподром: День третий (9)

Подходило к концу первое действие новой пьесы, и Константин, несмотря на то, что постановка была во всех отношениях великолепной, не испытывал от зрелища почти никакого удовольствия. После поездки по Золотому Рогу его мысли вновь и вновь возвращались к августе и ее отношениях с великим ритором — и хотя император укорял себя за «чрезмерную подозрительность», он не мог отделаться от мысли, что между этими двумя завязались в последнее время некие особые отношения… Константин уже много лет не испытывал ревности, и теперь она, внезапно взыграв в нем, казалось, мстила за прошедшие годы «неповиновения»: во взглядах, жестах и словах жены императору то и дело чудился какой-то «преступный» подтекст.

Да еще и пьеса, как назло, попалась «подходящая»! Она повествовала о взаимоотношениях императора Феодосия Юнейшего, его жены Евдокии, сестры Пульхерии и ученого кружка, которому покровительствовала императрица, — и, по злой иронии, в этой истории Константину виделись параллели с его собственной жизнью. Августа Евдокия пятого столетия, блестяще образованная дочь философа, страстно любила литературу, покровительствовала поэтам и ученым, сама писала стихи; в ее ближайшем окружении были лучшие поэты, философы и богословы эпохи, а сочинениям одного из них предстояло позже войти в историю в качестве творений Дионисия Ареопагита… И конечно, как почти любая современная пьеса, «Время поэтов» не могло обойтись без любовной линии — ею стала известная из хроник история отношений императрицы и царского военачальника Павлина, стяжавшего ее особое благоволение: августа часто встречалась с ним, подолгу беседовала, даже и совсем наедине, и, наконец, между ними вспыхнула любовь, которая довела их до «всего». Исторические источники расходились на этот счет, но автор пьесы давал именно такую трактовку: высокообразованный красавец-военный, любитель словесности, Павлин быстро затмил в очах Евдокии мягкотелого, послушного властолюбивой сестре, не интересовавшегося мирской литературой, аскетичного и вообще «слишком благочестивого» мужа… Но измена обнаружилась, после чего император изгнал жену из Дворца, незадачливого любовника сослал и приказал убить, а затем опала постигла и других любимцев августы…

Несмотря на то, что обманутый муж сам был виноват в охлаждении к нему жены, как наглядно показывалось в пьесе, Константин поневоле сочувствовал ему, тогда как Евдокия… Император исподтишка наблюдал за ней и видел, что она явно была на стороне своей царственной тезки и ее возлюбленного… «Вечно эти писатели умеют показать даже греховную любовь так, что она вызывает одни симпатии!» — почти с негодованием думал Константин, сам чувствовал в своем рассуждении запах ханжества и от этого еще больше раздражался. Императрица между тем была страшно увлечена представлением и не замечала ничего вокруг. Когда закончилось первое действие, она долго и восторженно аплодировала, а потом, повернувшись к мужу, довольная, с блестящими глазами, сказала:

— Какая прекрасная постановка, правда?

— Да, неплохая, — отозвался император, но поневоле взял такой сдержанный и даже сухой тон, что августа посмотрела на него удивленно, и в ее взгляде промелькнуло разочарование.

— Ах, да, — чуть насмешливо сказала она, — я вечно забываю, что ты не любишь современное искусство! — и она повернулась к дочери, в которой нашла куда более благодарную собеседницу: Катерине тоже очень нравилась пьеса.

Через минуту препозит объявил о приходе посетителей: в антракте у входа в императорскую ложу всегда собиралась толпа желающих засвидетельствовать августейшему семейству свое почтение. Конечно, всех жаждущих никогда не впускали — препозит передавал приветствия, но проводил в ложу лишь тех, кого хотели видеть царственные зрители. Императору хотелось отвлечься от неприятных мыслей за дружеской беседой, и он попросил Евгения провести в ложу президента Италии, когда Враччи придет — Константин накануне представления пригласил Джорджо заглянуть в антракте.

Августа с дочерью, тем временем, закончили беседу, и принцесса стала что-то набирать на своем мобильнике — должно быть, строчила свитки. Императрица тоже заглянула в свой мобильник, задумалась на мгновенье, а затем поднялась и, чуть поведя обнаженными плечами — на ней было вечернее шелковое платье с глубоким декольте, на этот раз черное с синим отливом, — подошла к борту ложи. Облокотившись на темно-красный бархат, Евдокия принялась оглядывать зал, вдруг оживилась, что-то набрала в мобильнике и поглядела куда-то направо и вниз. Через несколько секунд она улыбнулась и, словно потеряв интерес к происходящему в других ложах, уселась в кресло у стены и стала наблюдать за дочерью, которая просматривала театральную программку. Выражение лица августы было чуть мечтательным, а на лице принцессы читалось нетерпение; обе словно чего-то ждали, и, глядя на них, император с досадой подумал, что отвлечься от беспокойных раздумий ему, пожалуй, так и не удастся…

Он не ошибся. Препозит, введя в ложу господина Враччи, внес и большую визитницу: на ее верхнем ярусе были сложены визитки гостей, свидетельствовавших свое почтение императору, визитки среднего яруса предназначались августе, и их было больше всего, а нижний ярус ожидал внимания принцессы. Константин лишь устало махнул рукой на визитницу и пригласил Джорджо, который уже поцеловал руки августе и принцессе, сесть рядом с ним. Евдокия только взглянула на кучу визиток и, перекинувшись парой фраз с препозитом, довольно улыбнулась. Катерина порылась в «своих» визитках и показала Евгению одну из них, а потом, чуть подумав, еще одну и что-то быстро проговорила; препозит кивнул и покинул ложу, но тут же появился опять, ведя за собой Василия Феотоки. Возница поклонился императору и августе, подошел к принцессе, и молодые люди тут же отошли в глубину обширной ложи и уселись там, так что Константин, сидевший к ним спиной, не мог ни видеть их, ни услышать хоть слово из разговора, как ни прислушивался. Императрица с легким недовольством косилась в их сторону, но тут препозит доложил о приходе господина Киннама. Лицо августы озарилось радостью, при виде которой у Константина все так и перевернулось внутри. Очевидно, он не сумел полностью скрыть свои чувства, потому что Джорджо, взглянув на него, тихо спросил:

— Что с тобой? Что-то случилось?

— Нет-нет, ничего, просто небольшая головная боль, — отозвался император.

Великий ритор поздоровался с императором и президентом и, подойдя к августе, склонился к ее руке. Евдокия обворожительно улыбнулась и сказала:

— Рада вас видеть, Феодор! Присаживайтесь.

— С вашего позволения, я постою, ваше величество. Мы ведь и так целый час сидели.

— Вы правы, — сказала Евдокия, вставая, но вдруг замолкла и чуть приподняла брови.

Константин обернулся: оказалось, что препозит ввел в ложу Луиджи Враччи. Молодой человек увидел Катерину в обществе Феотоки, и на его лице отразилось замешательство, впрочем, тут же сменившееся решительным и даже упрямым выражением, тогда как Василий глядел спокойно и доброжелательно. Зато на лице принцессы император прочел явное желание схулиганить. Впрочем, радовало то, что она уже не игнорировала Луиджи, однако ее стремление столкнуть лбами молодых людей еще неизвестно, чем могло закончиться…

Юный Враччи поздоровался с императором и августой и подошел к принцессе. Катерина нарочито церемонно представила их с Феотоки друг другу, после чего у них завязался разговор. Евдокия и Киннам с улыбкой переглянулись, отошли к борту ложи и облокотились на него, причем августа повернулась к императору спиной, зато великий ритор стоял к нему вполоборота, и Константин мог наблюдать за ним, но его беседы с императрицей не слышал — они говорили достаточно тихо, чтобы слова не долетали до других присутствующих в ложе.

Между тем разговор этих двоих начался вполне невинно, хотя его продолжение Константину действительно вряд ли пришлось бы по нраву.

— Как вам нравится пьеса, Феодор? — спросила августа.

— Очень хороша, и актеры играют прекрасно! Я, конечно, нечасто бываю в театре, но, по-моему, эта вещь — одна из лучших современных постановок.

— Да, мне тоже очень нравится! Впрочем, ведь это Большой, они редко бывают не на высоте… А как вам эта трактовка сюжета с Павлином и яблоком?

— По-моему, очень жизненно, — улыбнулся великий ритор. — И автор явно сочувствует влюбленной паре.

— Еще бы ей не сочувствовать! По крайней мере, Евдокию можно понять…

— О, ей, конечно, было скучно с таким мужем! Слишком разные вкусы и склонности.

— Мне кажется, дело не столько в этом, — задумчиво ответила августа. — Ведь даже при разных вкусах люди вполне могут понимать друг друга. Но здесь Феодосий с сестрой прямо-таки забили ее своим благочестием! Хотя все это такое лицемерие! Ведь Пульхерии просто не хотелось терять влияние при дворе, хотелось всегда вертеть братом…

— Это правда, но, думаю, Евдокия к тому же очень сильно мозолила ей глаза со своей любовью к философии, литературе… Подумайте, какое у нее было блестящее окружение: поэт Кир, философ Петр Ивир — «Ареопагит»! Вы знаете, я большой его поклонник, поэтому мне особенно приятно видеть его жизнь на сцене.

— У вас в Академии ведь, кажется, Ареопагиту посвящен храм?

— Да, он в каком-то смысле наш небесный покровитель, хотя теперь мы знаем, что под этим именем скрывались два человека из разных эпох… Но, конечно, мне ближе Ареопагит пятого столетия. А ведь он и Кир — далеко не единственные великие люди из круга Евдокии. Пульхерия втайне, видимо, еще и завидовала ей. Да и муж ее тоже не очень-то понимал. Воспитание не то! — Киннам усмехнулся. — Излишнее благочестие вообще не способствует счастливой супружеской жизни.

Августа взглянула на Феодора и уловила легкую тень, промелькнувшую по его лицу.

— Да уж, — согласилась она, — если б меня заставляли жить во Дворце, как в монастыре, то я бы просто, как говорится, на стенку полезла… К счастью, такие времена ушли!

«Интересно, Феодор сейчас рассуждал отвлеченно или думал о собственной жизни?» — подумала она, на мгновение умолкнув. Ее поневоле разбирало любопытство. Августа знала, что великий ритор был женат и после смерти его жены прошло уже десять лет, а он так и оставался холостяком. Поговаривали, что у него было немало женщин — впрочем, было бы удивительно, если б у такого мужчины их не было! — но нового брака он явно избегал, хотя ему и теперь только сорок и наверняка почти любая женщина упала бы к его ногам, стоило только поманить… Интересно, почему он больше не женится — потому, что дорожит памятью жены или, наоборот, потому, что от брака у него остались неприятные воспоминания?..

— Хотя ведь нельзя сказать, что Евдокия была так уж неблагочестива, — прибавила августа. — Но всему же есть мера… И если бы Феодосий хотя бы уделял ей побольше внимания! А то он сначала предоставляет ее самой себе, а потом возмущается, что она увлеклась кем-то другим. Но ведь всегда тянет к тому, кто тебя хорошо понимает…

— Да, — согласился Феодор. — Но к сожалению, степень взаимопонимания далеко не всегда можно сразу оценить. Иногда кажется, что она велика, а после выясняется, что нечто, казавшееся раньше не столь уж важным, на самом деле имеет большое значение, и его отсутствие в конце концов разрушает все… Один мой испанский коллега как-то сказал: «Взаимопонимание подобно тонкой пленке на поверхности воды, на которой могут удержаться лишь немногие насекомые».

— О, как это верно! — вырвалось у императрицы.

Она посмотрела на Киннама, их глаза встретились, и Евдокия вдруг испытала странное ощущение: точно земля ушла у нее из-под ног, все окружающее исчезло, и она словно летела — или, скорее, падала куда-то — в бесконечном воздушном пространстве, где не было никого и ничего, кроме нее и великого ритора, чей темный взгляд затягивал до головокружения… Чувство падения было настолько реальным, что августа даже вцепилась в борт ложи и тут пришла в себя и поскорей опустила глаза. «Что это было? — подумала она растерянно. — Как это странно и…» И в то же время она поймала себя на том, что ей хочется снова испытать это ощущение — надо только опять посмотреть в глаза Феодору, и тогда… «Нет! — одернула она себя. — Это уже как-то даже неприлично…»

Киннам, словно почувствовав смущение августы, отвел взгляд, несколько мгновений смотрел вдаль, а потом сказал:

— Даже если удерживаешься на этой пленке, ее все равно очень легко порвать. Я иногда думаю о том, от чего это зависит… Конечно, общность склонностей и вкусов играет большую роль, но не всегда. Недаром некоторые древние философы говорили, что гармония возникает из сочетания противоположностей. Наверное, эта пленка так же неуловима и таинственна, как любовь: когда она есть, возможно даже невозможное, а если ее нет, никакое сходство интересов не поможет. Похоже на химию, с одной лишь разницей, что химические реакции можно вычислить и программировать, а «формулу любви» еще не вывел никто, — Феодор улыбнулся.

— Не думаю, что ее можно вывести, — отозвалась императрица. — Но если вернуться к сегодняшней пьесе, то не похоже, что Феодосий с Евдокией хоть когда-нибудь по-настоящему любили друг друга. В самом деле: он ее увидел, влюбился за красоту и решил жениться… А ее, в сущности, и не спрашивали! Но это ведь раньше бывало сплошь и рядом. Когда я думаю о том, как в те времена чаще всего заключались браки, меня даже тоска берет, думается: как хорошо, что теперь уже не так! А в то же время, если подумать: вроде бы большинство браков заключается, как говорится, по любви, а много ли из них по-настоящему удачных?..

Тут она осеклась, снова подумав про женитьбу Киннама: вдруг ему будет неприятной эта тема? Но тон Феодора был непринужденным:

— Вы правы, августейшая. Но это как раз и говорит о том, что не все, считающееся любовью, является ею. Настоящая любовь — как та самая пленка на воде. Или, как поется в одной русской песне, «волшебная невидимая нить»…

— Вы знаете русский? — удивилась Евдокия.

— И даже перевожу с него. Я выучил его когда-то, чтобы быстрее придти в себя после кое-каких неприятностей.

— И помогло?

— Да. Изучение языков вообще очень способствует внутренней дисциплине, особенно таких сложных, как русский. Красивый язык! Жаль только, что сейчас на нем пишут мало хорошего… Но стихов у них и теперь много очень неплохих!

Разговор перешел на поэзию, тут принесли мороженое, августа с великим ритором взяли по порции, и Евдокия села в кресло, а Феодор остался стоять у борта ложи, поставив на него вазочку. Служитель с подносом уже отошел, когда августа подумала, что неплохо бы выпить еще и соку, повернулась и вдруг натолкнулась на взгляд мужа: в нем сквозили и пытливость, и словно какая-то растерянность, и… неужели гнев? «Что с ним? — подумала Евдокия. — Что ему так не нравится? Что я сделала?» Она вопросительно приподняла брови, но Константин тут же отвел взгляд и снова заговорил с Джорджо. Августа мысленно хмыкнула, взяла себе бокал вишневого сока и снова повернулась к Киннаму.

«А впрочем, наверное, он сердится не на меня, а из-за каких-то политических интриг, или что там они обсуждают с Враччи, — успокоила она себя. — В самом деле, за что ему на меня сердиться?.. Да он вообще в последние два дня какой-то мрачный! Наверняка какая-нибудь интрига не пошла… Уж эта его политика!.. Может, он и с бала тогда сбежал из-за чего-то такого?.. Скорее всего! Только он ведь почти ничего не рассказывает… А впрочем, что ж! Мне ведь точно так же не интересна современная политика, как ему — современная литература…»

Между тем император, с тех пор как Киннам оказался в ложе возле августы, был точно на иголках, и ему приходилось употреблять большие усилия, чтобы не выдать своего состояния и продолжать дружескую беседу, которая, впрочем, в конечном счете превратилась почти в монолог президента: слегка пригубив предложенную рюмочку двадцатипятилетнего коньяка, Джорджо внезапно расчувствовался и стал рассказывать про тяготы управления большой страной, про борьбу с тупостью и парламентом, про наглых журналистов и ленивых «поглощателей спагетти»… Константин кивал, иногда вставлял «Неужели?» или «Невероятно!», но сам едва слушал друга, настолько его поглотил поток собственных мыслей. Когда принесли мороженое, император улучил мгновение, чтобы повернуться и взглянуть на Катерину, и обнаружил, что она и оба ее кавалера беседуют вполне дружелюбно. Заметив, что отец смотрит на нее, принцесса наморщила нос, и Константин с улыбкой отвернулся, но тут же снова помрачнел, бросив взгляд на августу, чей разговор с великим ритором, казалось, длился уже целую вечность, хотя, судя по часам, прошло не более пятнадцати минут…

Киннам стоял, облокотившись на борт ложи — как всегда, безупречно элегантный, в черном костюме и ослепительно белой рубашке, которые ему чрезвычайно шли, — и, взглянув на него в очередной раз, император внезапно понял, почему его так тревожило повышенное внимание августы к ректору. Да, Евдокия и раньше беседовала, в том числе наедине, с разными мужчинами, развлекавшими ее, танцевала со многими из них, что-то увлеченно обсуждала, кокетничала и флиртовала, но ни один из поклонников, обращавших на себя ее внимание в прежнее время, не обладал сразу таким букетом достоинств, которые соединились в Киннаме: редкостная красота, ум, обаяние, остроумие, дар слова, изящество, любезность, умение танцевать, наконец, литературный талант — все те качества, какие и по отдельности могли бы пленить женщину, сошлись воедино в этом человеке. И теперь, наблюдая за тем, как он вел беседу с Евдокией, Константин начал понимать, как Феодору «удается так очаровывать женщин». Даже не прилагая к этому никаких специальных усилий, ведя себя совершенно обыкновенно, как это принято в светском обществе, Киннам был настолько привлекателен, что императора почти пугала мысль о том, какой могла бы стать притягательность великого ритора, если б он употребил еще и какие-то усилия, — а у Константина не было сомнений, что этот мужчина вполне был способен такие усилия приложить… и, вероятно, уже не раз это делал. Если слухи о его донжуанстве имеют основания, то, конечно, Киннаму должны быть известны и те приемы, которыми достигается благоволение даже изначально равнодушных женщин, известные императору только из романов… Что, если он применит подобные уловки в отношении Евдокии… или даже уже применил?

Эта мысль заставила Константина похолодеть. Он слишком хорошо знал характер жены: за всей этой имперской статью и великосветскими манерами в ней было так много ребяческого… В сущности, в каком-то смысле она до сих пор была дитя, и в этом заключался один из секретов ее обаяния, красоты и привлекательности. Но по этой же причине она довольно легко могла совершить необдуманный поступок, и если кто-нибудь задался бы целью умело подвести ее к определенной черте, не было гарантии, что она эту черту не перешагнет — не потому, что Евдокия была безнравственна, а потому, что она была способна увлечься, как ребенок, и в пылу игры сунуть пальцы в розетку. Позже она сама первая будет страдать от своей ошибки, раскаиваться и мучиться, но в момент ее совершения она и не подумает о последствиях… точнее, не сумеет осознать, что представляющееся ей невинной игрой может окончиться бедой… Понимает ли это мужчина, который сейчас любезничает с ней? Что, если понимает и хочет воспользоваться?.. Но если и не понимает, опасность от этого не становится меньше: он может легко увлечь ее к той грани, где уже сам не сможет остановиться, даже если будет сознавать, что остановиться надо, — Константин прекрасно знал, что в иные моменты Евдокия становилась столь пленительной, что мужчина терял всякий контроль над собой…

Но что же делать? Поговорить с ней, выразить недовольство, призвать к осторожности или намекнуть на то, что намерения Киннама могут быть далеко не невинными, значило ее оскорбить — ведь она вряд ли видит в своем или в его поведении что-либо выходящее за обычные рамки. Если же видит и все равно продолжает эту игру, то… Нет, об этом он думать не будет! Он должен ей доверять, иначе все погибло… Поговорить с Киннамом, попытаться объяснить ему, что ее соблазнение будет подобно совращению наивного ребенка?.. Но если он вовсе не собирается ее соблазнять? Опять не выйдет ничего, кроме оскорбления, да еще император рискует показаться смешным и глупым в своей подозрительности… Черт побери!..

Император сидел, как на раскаленных угольях, а императрица непринужденно беседовала с великим ритором и была, казалось, безмятежно счастлива… Из угла, где сидела принцесса с молодыми людьми, тоже не слышалось никаких «раскатов грома», и Константин раздраженно подумал, что этот антракт, похоже, будет длиться вечно, но тут, наконец музыкальная трель объявила о его конце. Киннам с улыбкой простился с августой, поклонился императору и покинул ложу. Блеснула ли в его глазах какая-то насмешливая дерзость, когда он встретился взглядом с Константином… или императору это только показалось?

предыдущее 

———————————————————————————

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ОТРЫВКА

Приобрести полную версию романа в электронном виде (цена 220 рублей) можно, написав авторам по адресу:  mon.kassia@gmail.com (форматы EPUB, FB2, MOBI, PDF).

Приобрести печатное издание романа можно в интернет-магазинах: 

в электронном виде: RIDERÓ —— ЛИТРЕС —— AMAZON;
в бумажном виде: RIDERÓ (в мягкой обложке).
Присоединяйтесь к сообществу Византия-XXI в Фейсбуке!

Золотой Ипподром: День третий (5)

Император, сидя на диване под навесом, защищавшим среднюю часть палубы от солнечных лучей, разговаривал с Джорджо Враччи и поглядывал на августу, которая стояла на корме большой прогулочной яхты, опершись на перила, рядом с великим ритором. Посещение музеев в промежутках между бегами и вечерними мероприятиями не предусматривало особой формы одежды, и на Евдокии было легкое приталенное голубое платье длиной чуть ниже колен, украшенное тонким шитьем; ее руки купались в лучах солнца, забранные наверх волосы оставляли открытой шею, на ногах были туфли на небольшом каблучке. Киннам был в темно-коричневых брюках и кремовой рубашке с коротким рукавом, хорошо подчеркивавшей его загар. В начале поездки возле них еще находился Цец, они весело болтали, и до императора даже долетали отдельные фразы, из которых можно было заключить, что беседа шла на литературные темы. Но потом юморист отошел, и вот уже около четверти часа Евдокия и Киннам беседовали вдвоем, и одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что не стоит вторгаться в их разговор: они явно были чрезвычайно увлечены беседой… и друг другом?

Последняя мысль не давала Константину покоя. Ему казалось, что августа слишком часто поворачивает лицо к великому ритору, что их взгляды то и дело встречаются, а руки на перилах соприкасаются… Впрочем, их руки действительно лежали очень близко друг от друга, и довольно было легкого движения, чтобы они соприкоснулись. Правая рука Киннама изредка поднималась и что-то вычерчивала в воздухе, но его левая рука, на которой серебристо поблескивали часы на коричневом кожаном ремешке, оставалась на перилах, и рука Евдокии, порой простиравшаяся в указующем жесте к медленно проплывавшим мимо берегам залива, каждый раз снова ложилась возле руки великого ритора.

Судно двигалось не спеша, меняя галсы и приближаясь то к одному берегу, то к другому. Капитан старался показать гостям все красоты великого Города. Золотой Рог только на закате становился по-настоящему золотым, а сейчас его стоячие воды были зелены, непрозрачны и — что ж поделать — слегка отдавали болотом. Впрочем, на них мало кто обращал внимание, уж больно захватывающие виды открывались по берегам. Слева тянулась городская стена с башнями, над которой нависали холмы, сплошь покрытые красными крышами, куполами храмов и дворцов, украшенные статуями на высоких колоннах. С воды были прекрасно видны ансамбли Пантократора и Влахерн, где здания и храмы карабкались по холмам наверх, опираясь на арки, выступы и контрфорсы. С каждым поворотом яхты картина менялась, пропадали из вида одни постройки, появлялись другие, и оторвать глаз от картины царственного Города было совершенно невозможно. На правом берегу раскинулся Галатский регион, подобный клубку сладкой белой ваты, накрученной на веретено древней башни-маяка. Дальше тянулись предместья, зеленевшие парками и садами роскошных вилл. Кое-где над ними виднелись невысокие минареты.

По оживленному лицу августы было понятно, что беседа доставляет ей огромное удовольствие: Евдокия то смеялась, то просто улыбалась, то вскидывала брови, а иногда морщила нос, совсем как девочка, или чуть приоткрывала губы, слушая великого ритора, который явно был в ударе и взглядывал на собеседницу еще чаще, чем она на него… Все это, хотя они разговаривали у всех на виду, придавало их беседе почти интимный характер, что вовсе не нравилось императору.

Впрочем, ему многое тут не нравилось. Наблюдая за женой, насколько это позволял ход его собственного разговора с Джорджо, Константин пытался понять, улыбается ли августа Киннаму так же, как обычно другим своим поклонникам, или в ее улыбке таилось нечто особенное. Он гадал, что делала она вчера после обеда, когда он поехал отдохнуть и расслабиться в бане у Омера Никоса, а Евдокия отправилась с группой гостей в Исторический музей. Был ли Киннам с ней там? Скорее всего, да — ведь он историк по образованию… Если был, то что они делали, как общались? Так же, как сейчас — словно близкие друзья и едва ли не больше, чем друзья?.. Сколько бы император ни корил себя за подозрительность, но после того как он увидел жену, плывущую по залу в объятиях великого ритора под звуки вальса Муз и точно забывшую обо всем на свете, он не мог отделаться от ощущения, что с Евдокией происходит нечто такое, чего раньше никогда не случалось…

— Ну что, господин президент, обдумали вы мои предложения? — спросил Константин друга, принимая деловой тон.

— Не скрою, породниться с такой блестящей династией мне было бы приятно, — широко улыбнулся Джорджо. — Знаешь, моя Моника...

— При чем здесь Моника? — искренне удивился император. — Послушай, это все своим чередом, это пусть дети сами решают — породниться нам с тобой или не породниться. Меня в данный момент интересует высокая политика. Или, если угодно, более приземленные вещи.

— То есть нефть?

Император едва заметно кивнул и посмотрел на друга выжидающе.

— Да, я об этом тоже подумал, — ответил тот. — Боюсь, реакция Британии будет... Ты полагаешь, им понравится эта идея?

Император презрительно ухмыльнулся:

— Ты мне можешь назвать хотя бы три идеи, которые пришлись бы им по вкусу за последние двести лет? Их главная задача — расшатать вселенную, нарушить равновесие, существующее со времен нашего с Германией Священного Союза и...

— Ох уж это ваше равновесие! — ворчливо перебил Джорджо. — Оттяпали немцы пол-Европы, а потом стали косточки выплевывать обсосанные.

— Не стоит драматизировать, — засмеялся Константин. — Италия, конечно, похожа на кость, но мяса на ней предостаточно.

— Да, она, как говорили плутарховские плебеи, каждому даст воздух, воду и место для могилы, но мы могли бы...

— Ты про Тироль, конечно? Не важно, кто что мог бы. И не доказано еще, что Тироль ближе по культуре к итальянцам, чем к немцам. Зато вы получили Сицилию, а ведь на нее могли бы претендовать мы! И, в конце концов, Апулия и Калабрия... Но дело не в квадратных километрах и даже не в памяти почвы, а в том, в конечном итоге, что человечество уже почти двести лет существует без мировых войн. Ради этого, право же, стоило кого-то ущемить в правах. Права ведь, в конце концов, дело относительное. Болгары вот смирились с жизнью в империи, им вполне хватает положения автономной провинции. А Италия получила независимость, да еще успела колониями попользоваться — чего же тут ворчать? Нет бы жить и радоваться!

— Это все так, не спорю, — согласился Джорджо. — Но ведь каждому хочется большего?

— Нет. Не каждому, — спокойно возразил Константин. — Ни Византия, ни тихая благочестивая Германия большего не хотят. Нам хватает своих проблем, и мы самодостаточны. Если угодно, это такой государственный аскетизм.

— Ах, как это по-православному, — улыбнулся итальянец.

— Именно! — задорно дернул головой император. — На таком уровне аскетизм и должен существовать. А то были, как ты помнишь, страны, где правительства кормили людей сухарями, а при этом на кусок чужой земли не могли спокойно смотреть.

— Да, но не все же такие аскетичные!

— Разумеется. Англосаксам буйный нрав не дает успокоится, у них все время искания... Не ко благу!

— Это так, — согласился Джорджо, — но я ведь с этого и начал.

— Правильно начал. Только я предлагаю все-таки смотреть на проблему шире. Пойми, Британия сейчас наконец-то вырастила себе достойного стратегического партнера — Юго-Африканские Соединенные Штаты! Та же буйная кровь, тот же характер, та же жажда наживы. Вот этот альянс вполне способен расшатать равновесие... Прямо накануне двухсотлетия Священного Союза, обрати внимание. Так что, пока здешние благочестивцы пугают нас грозной Амирией, тигр готовится к прыжку прямо под боком. Сколько бы не было фанатизма у некоторых амирийцев, они все-таки слишком далеко, и живут на слишком большом континенте. А события могут развернуться здесь, и нефть будет играть очень большую роль в составлении пасьянса.

— Не на одной же нефти свет клином сошелся! — воскликнул Джорджо. — Есть другие энергоносители. Ваш термоядерный синтез...

— Ах, друг мой! — печально вздохнул император. — Разве ты не заметил, что это великое открытие не спешат внедрять и мешают этому именно англосаксы? Это для них слишком просто: каждая бедная страна при определенных условиях настроит себе реакторов, будет получать относительно недорогую энергию... и тоже станет самодостаточной! Но нет, Британии привычнее дергать за нефтяные ниточки, управлять караванами танкеров, провоцировать кризисы и революции...

— Но почему бы вам самим на наладить производство реакторов?

— Ты смеешься? В одиночку это даже Византии не под силу. Достаточно того, что мы не делаем из нашего изобретения секрета, готовы распространять технологии — и что же? Ромеи, можно сказать, уже облагодетельствовали человечество, а оно...

— Ну, знаешь ли... — встрепенулся итальянец. — Если бы не вы придумали синтез, его придумал бы кто-нибудь еще, ведь наука не стоит на месте.

— Конечно придумали бы! Через каких-нибудь пятьдесят-семьдесят лет мир узнал бы о великом открытии! — расхохотался император. — Но ближе к делу, дорогой мой. На грядущем Совете Европы нам необходимо продемонстрировать союзнические отношения. Это самое главное, к конце концов. Нужно расшевелить это болото, донести до них сознание неизбежного кризиса — нелегкое дело, согласись!

— Ну да, особенно если учесть, что англичанам и африканцам никаких нарушений международного права пока нельзя поставить на вид!

— Именно. Но мы и не будем никого ни в чем обвинять — просто пусть оценят уровень наших отношений, пусть вспомнят о трагическом прошлом, пусть умилятся, допустим, союзом наших детей, вспомнят о вечных ценностях…

— То есть как это? — опешил президент. — Значит, для тебя предполагаемый брак Катерины с Луиджи — всего лишь...

— Благоприятный фон для построения многоходовой комбинации, — закончил император. — Это очень важно. Но согласись, было бы гораздо хуже, если бы он был ее условием.

Джорджо хотел еще что-то сказать, но появившийся адьютант срочно попросил его к аппарату правительственной связи. Извинившись, президент скрылся в каюте.

Оставшись один, Константин вернулся к созерцанию супруги, которая все еще стояла на том же месте в обществе Киннама, — и мысли императора легко покинули сферу международных отношений. В первые годы их совместной жизни Константин буквально сходил с ума, видя, как Евдокия флиртует с мужчинами, но когда он пытался урезонить жену, она искренне не понимала, что плохого делает: блистать и нравиться было для нее так же естественно, как дышать, и если она при этом любила мужа и даже в мыслях не держала никакой измены, то что ужасного было в ее развлечениях? Разве она виновата, что Константин предпочитает бильярд танцам, классическую литературу современным романам и уединенный отдых в маленьком дворце на Халки званым ужинам с фейерверками на берегу Босфора? Не хочет ли он запереть ее в золотую клетку и приставить к ней стражей-евнухов?!..

Их характеры, интересы и жизненное кредо действительно во многом не совпадали. Порой император размышлял, почему из всех кандидаток в невесты, с которыми он общался в течение месяца после того, как девушки были собраны во Дворец, перед тем как сделать окончательный выбор во время торжественной церемонии, именно Евдокия настолько свела его с ума, что он до сих пор влюблен в нее как мальчишка, — и ответ на этот вопрос в конечном счете сводился к древнему изречению: «противоположности сходятся». Со временем он научился доверять ей и перестал заводиться, видя ее кокетство: он понял, что при ее характере и темпераменте ей нужна определенная свобода самовыражения в области флирта, и если б он вздумал давить на нее и требовать, чтобы Евдокия вела себя сдержанно и ограничила свое общение с другими мужчинами, она бы увяла, как цветок без воды, тем более что со своими поклонниками она могла общаться на такие темы, которые Константину были не слишком интересны. Кокетничанье Евдокии с другими мужчинами было вполне невинным и никак не влияло на ее чувства к мужу — до сих пор он был в этом вполне уверен. Однако теперь, глядя на жену, увлеченную беседой с великим ритором, император вспоминал изречения древних о том, что самая тесная и совершенная дружба бывает у сходных людей, а влюбленность является «чрезмерной дружбой», и его не покидало чувство приближающейся опасности.

Константин впервые задумался о том, что за человек Феодор Киннам. Прежде всего бросалось в глаза, что он на редкость красив; по реакции на него дам можно было заключить, что он чрезвычайно обаятелен и притягателен для женщин; его научная карьера говорила о большом уме и способностях, ведь Афинскую Академию никогда не возглавляли люди заурядные; чувство юмора у великого ритора было отменным, и император уже имел возможность это оценить, несмотря на то что мало общался с Киннамом — в бильярдной, где мужчины обычно знакомились более коротко, Феодор появлялся редко, однако синкелл Иоанн всегда очень любил побеседовать с ним за игрой и даже выпить между партиями чашечку кофе, что уже само по себе говорило о многом… Но великий ритор был еще и писателем, а литература всегда была одним из главных увлечений августы. Впрочем, сам по себе этот факт еще не мог вызвать слишком больших опасений: Евдокия общалась со многими литераторами, но, насколько мог судить Константин, относилась к ним достаточно критически и с юмором. Среди ныне здравствующих авторов до сих пор не было таких, кто вызывал бы у нее «неумеренные» восторги. Пожалуй, ее общеизвестным любимцем был Цец, а несколько лет назад еще и Лукарис, но в последнее время она отзывалась о нем все более скептически… Император почти не интересовался современной литературой, в свободную минуту он больше любил открыть какую-нибудь классику, средневековые хроники или томик стихов. О творчестве Киннама он фактически не знал до нынешнего лета, когда Евдокия прочла его романы и сообщила мужу, что великий ритор, оказывается, пишет великолепную прозу: «Это что-то сказочно прекрасное!» — сейчас Константин вспомнил ее слова, так же как и несколько фраз, мимоходом слышанных им в бильярдной, когда кто-то из гостей хвалил романы Киннама. Император не читал их и теперь почти жалел об этом, поскольку не мог судить, каким писателем был великий ритор, и не имел представления о том, что же именно могло так понравиться Евдокии в его романах. Как бы то ни было, Константин не помнил, чтобы августа раньше выглядела такой увлеченной, почти до восторга, при беседах с кем-либо из представителей литературного бомонда…

Вероятно, даже все эти факты вместе взятые в другое время не слишком обеспокоили бы императора, если б не сплетни о Киннаме из случайно подслушанного в бильярдной разговора Меркеля и Стратиотиса. Конечно, канцлер в тот момент был уже изрядно пьян, но, тем не менее, было очевидно, что за его словами стояли некие реальные обстоятельства жизни великого ритора; репутация сердцееда и донжуана к тому же вполне подходила к его внешним данным и явной способности очаровывать женщин — даже Катерина была от него в восторге, хотя только-только вышла в свет и общалась с ним очень мало… Теперь император припоминал, что Киннам уже несколько лет, приезжая на Ипподром, неизменно оказывался в ближайшем окружении августы, хотя раньше она и не уделяла ему столь нарочитого внимания, как сейчас. Вот и вчера вечером во время представления в театре на Акрополе Евдокия сидела рядом с Киннамом, они изредка тихо переговаривались, а в антракте вмести пили кофе. Правда, в антракте к ним подходили другие гости и остаться наедине им не пришлось, но все равно вполне очевидно, что великий ритор на этом Ипподроме удостоен августой исключительного внимания… Что изменилось, кроме того, что летом она прочла его романы? Неужели они могли так повлиять на нее?.. А он? О чем он думает, так нагло расточая ей любезности на глазах у мужа?!..

Или, может быть, ему все это кажется, а на самом деле ничего страшного не происходит, раз они нисколько не смущаются своим поведением и не считают нужным скрываться?.. И в самом деле, что же происходит? Эти двое просто беседуют, шутят и развлекают друг друга — точно так же, как и раньше, на предыдущих Ипподромах, когда император вел деловые разговоры, в то время как августа беседовала и шутила со своими поклонниками. Константина уже много лет это никак не задевало, и какие он мог бы выразить претензии жене, если б теперь решил это сделать? В прежние годы ее точно так же можно было видеть в компании интеллектуалов, с некоторыми она, бывало, довольно много общалась один на один, и августа может с полным правом поинтересоваться, чем Константину так не угодил именно Киннам, — а что ей ответить? Что молва ославила его как донжуана? Евдокия не только осмеяла бы подобный довод, но, пожалуй, оскорбилась бы из-за таких подозрений. Да и вообще для императора унизительно опускаться до открытого выражения ревности… Впрочем, он вообще считал ревность признаком недоверия, а разве Евдокия подала ему серьезный повод для этого? Тот же белый вальс она танцевала с другим потому — по крайней мере, формально, — что Константин забыл о своем обещании… И почему она не могла танцевать его с Киннамом, в самом деле? По всему выходит, что подозрения императора смешны и беспочвенны, но… Почему же ему кажется, что именно сейчас происходит что-то не то?..

Медленно доплыв до места, где Золотой Рог окончательно обмелел и позволил явиться на своей поверхности островкам, покрытым ярко-зеленой травой, судно развернулось и поплыло обратно. Теперь далеко впереди был виден голубой Босфор, разделивший континенты, туманные холмы на азиатском берегу, и парившая над Городом Святая София — еле заметное золотистое пятнышко, которое, однако, сразу находил внимательный глаз.

Наконец, яхта пристала у берега в Космидии. Император поднялся и направился к трапу, за ним последовала августа и остальные гости. Уже сойдя на берег, Константин услышал сзади голос жены:

— Новая выставка, правда, небольшая, но там есть очень интересные вещи. Вот увидите, Феодор, вы не пожалеете, что снова посетили этот музей!

— Я уже не жалею, ваше величество! — отозвался бархатный голос великого ритора. — Плаванье было поистине чудесным!

— Значит, вы не сердитесь, что я уговорила вас поехать? — в голосе Евдокии зазвучали кокетливые нотки.

— Как можно, августейшая! Сердиться на это было бы преступно!

Августа не ответила, но императору явственно представилось, как эти двое за его спиной с улыбкой переглянулись, и у него на мгновение мелькнула мысль, что можно ведь приказать страже схватить не в меру галантного ректора и даже отправить его освежиться в зеленоватые воды залива… Но вместо этого он улыбнулся Джорджо, который впервые собирался побывать в музее Великой Осады, и сказал:

— Здешняя коллекция собиралась почти две сотни лет. Вот увидишь, тут чрезвычайно много интересного и даже поучительного!

— В чем же поучительность? — усмехнулся президент. — Как будто бы, невелика премудрость — бросить в тюрьму латинского кардинала, а все сокровища императора отдать латинским же наемникам!

— Да, дорогой мой, все было именно так, хотя и не все наемники были латинянами, но здесь ключевое слово «все». Палеолог действительно остался без единого обола, но он сделал именно то, что нужно было сделать в тех условиях. Случись что, туркам бы достались только горелые камни. Там, в музее, кстати, есть даже глиняная посуда, из которой тогда ели во Дворце — полная, полная нищета!

— Тогда даже странно, что наемники верно служили нищим. Я бы на их месте особо не усердствовал. У нищих ведь обычно берут последние деньги и вежливо прощаются… Да и папа был против этой затеи.

— В тебе сразу виден коварный и корыстный венецианец! — заметил Константин. — Поэтому прошу обратить внимание на второй поучительный момент: наемники служили императору на совесть. С ними нелегко было найти общий язык. И нелегко было найти таких, кому римское неудовольствие было так же важно, как рассуждение муллы о молочном поросенке.

— Ладно-ладно, — отмахнулся Джорджо. — Отвергнуть унию, унизить понтифика — это легко, это каждый может! Но все равно история с осадой темная и крайне запутанная. Ты меня не убедишь в том, что там все ясно.

— Конечно не все. Как может быть ясно все, если вмешивается Бог? Но Он-то как раз иногда вмешивается, и тогда нарушаются многие логические связи. И нам остается самое сложное — или, наоборот, простое: понять, что же такое нужно было сделать, чтобы Он внезапно вмешался…

— Наверное, ждать чуда? — ухмыльнулся итальянец.

— Чуда нельзя ждать, к нему можно только готовиться. Это все, что в нашей власти, — отозвался император.

Музей Осады пришлось на несколько часов закрыть для обычных посетителей — жест не очень вежливый, зато экономия времени. Константин и Джорджо долго бродили по полупустым залам, задерживаясь у некоторых стендов. Поток гостей быстро пронесся вперед, но император несколько раз замечал вдалеке голубую фигурку августы и кофейного Киннама. Тот, видимо, пытался задержать спутницу у интересных стендов, что-то с жаром объясняя и порой жестикулируя у витрин с оружием. «Тоже мальчишка», — подумалось императору.

Восковые фигуры, изображавшие турок и защитников Города в полном вооружении, показались президенту наивными. Зато его очень заинтересовала древняя артиллерия — огромные турецкие бомбарды, склепанные из длинных полос, и изящные бронзовые орудия, которыми были вооружены в последний момент башни Константинополя.

— Генуэзский арсенал! Прекрасная работа! — восклицал Джорджо, пытаясь разобрать потертые клейма.

— И Генуэзский, и Венецианский, и много других. Все пригодилось!

— Но у турок ведь была какая-то громадная пушка?

— Ну да, только стреляла раз в три дня и не особо метко. Вокруг нее слишком много легенд. Скорострельные орудия наносили гораздо больше вреда! А вот посмотри — хотя ты, конечно, опять ничему не поверишь: тот самый посох патриарха Марка, который он посылал на самые угрожаемые участки, после чего их всегда удавалась отстоять!

— Это все какая-то мистификация! — пожал плечами итальянец.

— Допустим. Но не большая, чем император ромеев, стоящий теперь перед тобой.

— Большая только Мехмет Второй, лежащий под сводами храма Апостолов! — пробормотал Враччи.

— Однако он все же там лежит, и совершенно заслуженно! Можем посетить его гробницу. Я полагаю, тебе ее нечего пугаться, ты же не правоверный Амирийский султан. Это ему пусть Мехмет-Михаил в кошмарах снится!

— Не люблю кошмаров!

— Тоже мне, кошмар! Вот представь себе Святую Софию, обращенную в мечеть, турецкие армии где-нибудь под Веной, и толпы белых рабов на… каирском рынке. Есть сейчас, говорят, такой роман, где все это описано.

— Боже сохрани! — рассмеялся Джорджо.

— Он и сохранил уже! У Него и Мехмет во пророках.

— Я все же очень удивляюсь, как вы его… едва ли не святым почитаете. Ведь не все же турки обратились ко Христу. Сколько войн еще потом с ними было!

— А количество здесь не важно, важен толчок. А он был таким, что, считай, изменил мировую историю! — заметил Константин.

— Да уж, с этим не поспоришь. Одно дело отстоять столицу, и совсем другое — восстановить почти погибшую Империю, — согласился Джорджо.

Друзья дошли до большого резного киота, стоявшего в центре круглого зала. Вместо иконы под стеклом находился древний пергамент.

— Это ответ императора Мехмету, — пояснил Константин — когда тот еще был Мехметом. Здесь как раз те знаменитые слова «…а сдать Город не в нашей власти…»

— В чьей же?

— Ни в чьей. Это ведь Око вселенной, здесь свои законы. Ты когда-нибудь видел старинные часы с гирями?

— Только на картинках.

— Я покажу тебе. Так вот, мне иногда кажется, что в тысяча четыреста пятьдесят третьем наша гиря доползла до самого пола, цепь размоталась до конца. Но невидимая рука протянулась и вновь подняла ее наверх — со страшным скрипом, но подняла! Наша цивилизация не могла просто так закончиться, она должна обновляться. Пусть в новых формах, зато в тех же декорациях. Здесь есть тайна, но я, наверное, и сам еще ее не знаю.

Грандиозная панорама осады впечатлила Джорджо больше всего. Он стоял на смотровой площадке и смотрел на бесконечную каменную стену, местами разрушенную, но не поверженную. Всюду по равнине двигались турецкие войска. Но на первом плане, у ворот Святого Романа, явно произошло что-то необычное. Вокруг кипит бой, янычары со зверскими лицами рвутся вперед, — а здесь уже все смешалось, опрокинулось, нападающие застыли в недоумении, упали на землю или отходят, повинуясь властному жесту мертвенно-бледного султана. Небо над Городом прочерчено полосами черного дыма с пламенем, и вражеские галеры вспыхивают одна за другой…

— Это и есть знаменитая «схолариева ракета»? — спросил Джорджо у Константина, остановившись перед витриной с закопченными и сильно помятыми трубками из тонкого металла.

— Да. Но это, конечно, не его изобретение. Он только придумал как сделать так, чтоб она летела дальше и точнее. Сплав особый изобрел… Великий был ученый!

— Ангел греческой Реконкисты!

— Может и ангел, — задумчиво согласился император. — А может, и нет. Один бы он ничего не сделал. Особенно если бы патриарх Марк не приказал собрать в церквах все золото до пылинки…

— И перелить в монеты?

— И в слитки. Вот, здесь один хранится, посмотри. Он уцелел, потому что на нем проступил лик Пречистой Девы, его побоялись отдавать…

— Да, чудеса… — только и смог проговорить Джорджо, разглядывая скорбные черты Богоматери на тускло-желтой поверхности.

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День первый (9)

Возвратившись с бала уже после полуночи, августа заглянула к сыну, который вернулся двумя часами раньше с детского бала, устроенного одновременно со взрослым в соседнем с Триконхом Мраморном дворце. Кувикуларии сообщили ей, что Кесарий был в восторге от праздника, «но уморился и, конечно, уже спит». Тихонько войдя в спальню, Евдокия зажгла матовый ночник у двери и, неслышно ступая по мягкому ковру, подошла к постели сына. Августа долго с нежностью смотрела в его лицо, в чертах которого, несмотря на десятилетний возраст, уже в полной мере проступал характер — такой же упрямый и волевой, как у отца, но с унаследованной от матери горячностью и склонностью к нарушению правил, правда, развитыми не так сильно, как у сестры. Евдокии хотелось запечатлеть поцелуй на этом высоком чистом лбу над круто изогнутыми темными бровями, но она боялась разбудить принца и, еще немного с улыбкой постояв у его кровати, тихо покинула комнату.

Золотой Ипподром: День первый (8)

Медленно поднимаясь по застланной темно-красным ковром лестнице на площадку, откуда объявлялся очередной танец, императрица ощущала, как в ней закипает досада. Мало того, что Катерина повела себя на балу совершенно невозможным образом — надо молить Бога, чтобы заметившие это гости и журналисты списали все на ее «детский возраст», наивный восторг перед героем нынешних бегов или что-нибудь подобное! — но еще и дочь Никоса вовсе не собиралась затевать ту интригу с Луиджи, на которую ее должен был подговорить император. Августа поинтересовалась у своих поклонников, как выглядит Мари, и Киннам показал ей девушку: юная турчанка и не подумала «поиграть» с Луиджи, проводя время совершенно в другом обществе. «То ли она совсем глупенькая, то ли он ей так хорошо объяснил? — сердито думала Евдокия. — И хоть бы поинтересовался, как этот “прелестный ребенок” выполняет его задание!» Но Константин как пропал после Фракийского вальса в бильярдной, так и не выходил больше оттуда. А ведь она сказала ему, что белый вальс будет вскоре после Венского, и муж обещал к этому времени появиться в зале, чтоб она могла пригласить его… И вот, где он?!.. Нет, ждать его дальше не представлялось никакой возможности, надо было немедленно пресечь баловство дочери, которое уже могло кое-кому показаться скандальным! Хорошо бы, Конста все-таки появился в зале, когда она объявит белый танец… А если он не появится? Тогда ей придется приглашать кого-то другого. Но кого?..

Нет, ну чем он там занят, в самом деле, что вообще забывает обо всем?! Августа внезапно ощутила почти ревность ко всем этим «бильярдным» собеседникам мужа, к зеленым столам, киям и шарам… Конечно, он решает важные деловые вопросы, и она давно смирилась с тем, что на больших балах он проводил рядом с ней совсем мало времени, хотя порой это вызывало у нее досаду; но еще никогда не случалось, чтобы Константин забыл о белом вальсе… В конце концов, разве она хочет от него слишком многого и трудно исполнимого? Всего три-четыре танца за весь этот долгий бал!.. Или он, как и ее поклонники, тоже считает, что его «виртуального» присутствия на балу для нее достаточно — стоит обозначить его словесно, и оно тут же материализуется? Все это, конечно, хорошо, но с одним августейшим именем не станцуешь!.. Неужели теперь она должна посылать к нему туда препозита с напоминанием о танце?! Все-таки Конста не маленький, и если он не считает нужным вспоминать о том, что обещал ей, то… она сумеет развлечься без него! Евдокия прикусила губу и в этот момент стала очень похожей на свою дочь. Да! Разве она не царица бала? И разве не вправе она пригласить на танец кого угодно? Конечно, она уже много лет танцует белый вальс только с мужем, но… это ведь не какое-то писанное правило, которое непременно надо соблюдать всегда! Тем более, что муж, судя по всему, и сам не рвется танцевать с ней…

Поднявшись на площадку, императрица улыбнулась магистру оффиций, который низко поклонился ей, взяла микрофон и оглядела зал: нет, император не появился. Между тем время на ожидание истекло: оркестр был поставлен в известность о том, что сейчас пойдет вне очереди вальс Муз, и оставалось только объявить его. Евдокия испытала новый прилив досады, и тут ее взгляд наткнулся на великого ритора: Киннам, прислонившись к колонне недалеко от лестницы, переговаривался с ректором Сорбонны-VI. Француз стоял к августе боком, а «самый красивый мужчина Эллады», как его называли за глаза дамы, смотрел на Евдокию, и досада в ней внезапно сменилась приятным возбуждением. Вот кого она пригласит! Один из лучших танцоров на балу и, конечно, развлечет ее чем-нибудь — он удивительно тонко ощущал ее настроение и, если она была раздражена или взволнована, всегда умел повернуть разговор так, чтобы успокоить и развеселить ее, — а вальс будет медленный, как раз подходит для беседы… Как хорошо, что Феодор оказался тут поблизости! И августа с улыбкой поднесла к губам микрофон.

— Дамы и господа! — раздался из громкоговорителя под потолком бильярдной мелодичный голос императрицы. — По традиции наших балов, сейчас я вне очереди объявляю белый танец! На этот раз мы будем танцевать всеми вами любимый вальс Муз. Итак, дамы приглашают кавалеров!

«Как, неужели уже белый вальс?» — удивился император и вспомнил, что Венский, действительно, недавно прошел, а он забыл о просьбе августы появиться в танцевальном зале, заговорившись с ирландским королем о судьбах Великой Британии. Но, хотя виной тому была его забывчивость, Константину, тем не менее, стало неприятно, что Евдокия впервые за много лет пошла танцевать белый вальс с кем-то другим. «Она могла бы меня и подождать или хотя бы прислать сюда кого-нибудь с напоминанием, — подумал он. — Кого же она пригласила, интересно?» Вслед за этим его встревожила другая мысль: «Как там Мари с Луиджи? Надо все-таки пойти посмотреть, что там происходит…» Он поспешил закончить исполненную тонких намеков беседу с его величеством Томасом Мак-Донахом и потайным переходом направился в свою ложу.

В левом переднем углу обитой пурпурным шелком ложи были закреплены друг над другом большие мониторы, куда камеры транслировали происходящее во всех залах Триконха. Император взял пульт управления и, поиграв кнопками, немного увеличил изображение на верхнем экране, чтобы лучше разглядеть танцующих. Он почти сразу различил августу, медленно плывшую по залу в объятиях своего кавалера, и, еще увеличив изображение, Константин увидел, что она танцует не с кем иным, как с ректором Афинской Академии. Они о чем-то беседовали и улыбались друг другу, Евдокия слегка откинула голову, и император прочел на лице августы радость, граничившую с упоением, почти детское удовольствие. Правда, он знал за ней эту склонность безудержно отдаваться танцу, но сейчас в лице Евдокии ему почудилось что-то большее, чем просто услаждение музыкой и движением, а когда Константин присмотрелся к ее кавалеру, то все происходящее не понравилось ему еще больше: на лице Киннама читались такое наслаждение и восторг, что у императора перехватило дыхание от острого приступа ревности. Ему мгновенно вспомнился подслушанный разговор Меркеля со Стратиотисом, и хотя сплетни о похождениях великого ритора еще так недавно вызвали у Константина лишь усмешку, теперь, при виде собственной жены в объятиях этого «безнравственнейшего человека», ему стало не до смеха. Почему, черт побери, она пригласила именно Киннама? И как смели эти двое так наслаждаться присутствием друг друга?! Как дерзали они почти неотрывно смотреть друг другу в глаза, так улыбаться и разговаривать, словно были одни в целом мире?!.. Или она совсем забыла, где находится?.. Константин тут же пожалел, что ушли в прошлое времена, когда ромейские августы не танцевали с гостями, а принимали от них поклонение, сидя на троне, в окружении евнухов…

Рука императора дрогнула на кнопке, изображение ушло чуть влево, и на экране крупным планом появилась другая пара — Мари и какой-то бородатый молодой человек, явно не отличный танцор, но девушка, похоже, была им довольна. «Как же это? Кто это? Что они делают? — бессвязно подумал император. — Что вообще тут происходит?! И где Луиджи?» Он немного уменьшил масштаб изображения и вдруг увидел Луиджи, танцующего с Катериной. Хотя этот факт должен был бы его порадовать, никакой радости император не ощутил. Все шло абсолютно не так, как он себе представлял, и он испытывал неприятное ощущение, что не только потерял всякий контроль за ситуацией, но вообще совершенно не понимает, что делается вокруг.

Он растерянно опустился в кресло и принялся смотреть на проплывающие мимо ложи пары. Киннам с августой были по-прежнему поглощены друг другом, и император с раздражением подумал о том, что они странным образом умудряются не сбиваться с ритма и не падать. Катерина с Луиджи, кажется, ни о чем не разговаривали, но по лицу принцессы можно было догадаться, что танец доставляет ей огромное удовольствие; впрочем, это было понятно, ведь юный Враччи был действительно прекрасным танцором. Все новые и новые пары представали взору императора, и вдруг он увидел Мари и заметил, что она смотрит прямо на него, то есть в объектив телекамеры. Причем, в глазах девушки Константин прочел и упрек, и обиду, и одновременно как будто даже какое-то чувство превосходства. Константину вдруг стало неуютно. Он поднялся и вышел, сказав одному из стоявших у дверей комитов императорской ложи:

— Я ухожу, передайте препозиту, чтобы продолжали без меня.

Покинув Триконх через потайной выход, Константин отправился в дворцовую обсерваторию, надеясь, что созерцание далеких миров развеет его мрачные мысли и поможет собраться.

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День первый (6)

Покинутый своими друзьями, Стратиотис добрался до столика с соками, вяло раздумывая о том, что и Мари тоже вполне могла бы родить ему парочку румяных карапузов. Опустошив до половины стакан свежевыжатого апельсинового сока, он погрузился в мысли о несостоявшемся интервью с императором: увы, без него следующий номер «Синопсиса» уже безнадежно испорчен!.. Размышления журналиста были прерваны громким и несколько визгливым женским голосом, который сказал по-немецки:

— Дорогой, ты опять тут нашел этот мерзкий скифский напиток?

Панайотис повернулся и увидел возле соседнего столика странную пару: высокого худого рыжего мужчину лет пятидесяти, с пышными бакенбардами и скептически опущенными уголками тонких бледных губ, в котором журналист узнал канцлера Германского Королевства Генриха Меркеля, и гренадерского роста чрезвычайно дородную даму с круглым румяным лицом и прической, напоминавшей о взбитых сливках, — это была супруга канцлера Ангела. Канцлер держал в одной руке рюмку с прозрачной, как слеза, жидкостью, а в другой — вилку с нацепленным на нее соленым рыжиком.

— Ах, дорогая, ты, право, заблуждаешься, — невозмутимо ответил господин Меркель, — эта штука куда полезней шнапса! К тому же ты должна меня извинить: я так скучал по тебе, мой ангел! Но надеюсь, ты хорошо потанцевала?

Стратиотис живо представил себе соответствующую картину и поспешил проглотить остатки сока. Он подумал, что этот «ангел» в бальном зале наверняка должен напоминать пустившуюся в пляс колонну Юстиниана.

— Ох, дорогой, — отозвалась между тем госпожа Меркель, — разве здешние мужчины умеют танцевать? Мне целых два раза наступили на ногу! Правда, я, кажется, не осталась в долгу…

«Какое счастье не быть танцором!» — подумал господин Меркель и сказал:

— Современные люди слишком торопятся, особенно здесь, в этой стране бурных страстей и спонтанно принимаемых решений…

Стратиотис навострил уши и подумал: «Как хорошо, что я знаю немецкий!»

— Но говорят, здесь попадаются и весьма отменные кавалеры, — заметил канцлер, отправляя в рот рыжик.

— О нет, уволь, дорогой! — воскликнула госпожа Меркель. — Я тут такое узнала о здешних плясунах, что теперь просто не чувствую себя в безопасности!

«Разве что набоб Индии подарил императору вальсирующего слона?» — подумал господин Меркель и постарался изобразить на своем лице беспокойство:

— Неужели все так ужасно, дорогая?

— Ты просто не представляешь! — госпожа Меркель перешла на шепот, но такой возбужденный, что Панайотис все прекрасно слышал. — Анна Тулиату, директор «Амфоры», сейчас рассказала мне совершенно ужасные вещи про ректора Афинской Академии! Оказывается он донжуан, каких поискать: у него были внебрачные связи даже при живой жене! А уж о том, как он гулял после ее смерти, можно написать целую книгу! Все это происходило буквально на глазах у Анны! Она сама едва не стала жертвой необузданных страстей этого ловеласа! Представляешь, какой ужас? Как только император мог допустить подобного человека до такого ответственного поста? Какой пример он подает там юношеству и своим коллегам?! Мало того, его постоянно приглашают сюда! Августа с ним не расстается!

«У августы вообще-то неплохой вкус!» — подумал господин Меркель.

— Что поделать, дорогая, — сказал он меланхолично, — это же Византия! Здесь нравы никогда не блистали чистотой. Вспомнить одного только Льва Седьмого, который обменивался наложницами с тонкими ценителями — турецким султаном и египетским хедивом!

— Нет-нет, это возмутительно! — госпожа Меркель все больше входила в раж. — Здесь столько юных неискушенных созданий… Какой опасности подвергается их нравственность! Ведь этот Киннам танцует только с молодыми хорошенькими девушками! Наверняка ищет себе новую жертву!

«Еще бы с ними не танцевать!» — усмехнулся про себя господин Меркель и сказал:

— Конечно, это ужасно, дорогая! Но я слышал, что в последнее время он предпочитает зрелых дам…

«Почему бы теперь, любимая, тебе не скрыться куда-нибудь в испуге и не оставить меня наедине с этим чудесным напитком?» — подумал канцлер с некоторой тоской глядя на свою рюмку. Но госпожа Меркель вместо испуга проявила живейшее любопытство:

— Да что ты говоришь? Кто же тебе об этом сообщил?

— Ты знаешь, дорогая, — сказал господин Меркель, целомудренно опуская взор, — имена тут, пожалуй, будут излишни, но муж одной пожилой дамы сообщил мне, что после мимолетной беседы с Киннамом она и оглянуться не успела, как в тот же вечер оказалась с ним в постели, и самое ужасное — она совершенно не помнила, как все произошло!

Пока канцлер говорил, глаза Ангелы распахивались все шире.

— Какой кошмар! — воскликнула она. — Надо немедленно предупредить тетушку Анхен, какой это опасный человек!

— О, да-да, конечно! — живо отозвался господин Меркель. — Пойди предупреди ее дорогая! Никаких танцев, никаких разговоров с мужчинами, никакого вина! Только лимонад! Лишь так мы можем сохранить свою и чужую нравственность!

Он еще не докончил последнюю фразу, как госпожа Меркель упорхнула, развернувшись столь изящно, что едва не опрокинула столик с напитками и закусками. Господин Меркель облегченно вздохнул, опорожнил, наконец, свою рюмку, крякнул и уже собирался было закусить свиным ухом сей «напиток северных богов», как он про себя его называл, как вдруг услышал:

— Добрый вечер, господин канцлер! Простите, что я заговариваю с вами, не будучи представлен, но затронутая вами тема упадка нравственности чрезвычайно близка мне, и я не мог упустить возможность побеседовать со столь близким мне по духу человеком. Разрешите представиться: специальный корреспондент еженедельника «Синопсис» Панайотис Стратиотис.

— Здравствуйте, господин Стратиотис! Я слышал о вашем издании, — вежливо сказал канцлер. — Приятно, что вы знаете немецкий!

— К сожалению, мне далеко до совершенства в нем, — скромно потупился Панайотис.

— Но ваш выговор довольно хорош, — заметил господин Меркель и, с грустью поглядев на тарелку со свиными ушками, предложил: — Не хотите ли прогуляться до бильярдной? Боюсь, сюда сейчас нагрянут моя милая супруга со своей тетушкой, и при дамах будет неудобно вести серьезный разговор.

— Сочту за честь, господин канцлер! — ответил журналист, и мужчины отправились в царство зеленых столов.

Бильярдная во время бала представляла своего рода мужской клуб: женщины сюда не допускались, можно было снять пиджак и вообще расслабиться. Но это было не только место отдыха мужчин от прекрасной половины человеческого рода: здесь завязывались узлы многих международных интриг, обсуждались торговые сделки, деловые проекты и брачные планы, давались невыполнимые обещания, и просто велись интеллектуальные беседы и задушевные разговоры, обильно сдобренные хорошими винами или более крепкими напитками в сопровождении изысканных яств. Император проводил здесь гораздо больше времени, чем в танцевальном зале. В этот вечер Константин был в приподнятом настроении: некоторые переговоры прошли на редкость удачно, и император мог себя мысленно поздравить с успехом. Выиграв очередную партию на бильярде, он решил поинтересоваться, что это так оживленно обсуждает германский канцлер с журналистом «Синопсиса» возле малахитового стола, уставленного напитками и деликатесными закусками из Сибирского Царства. Приблизившись, он разобрал возбужденную речь господина Меркеля, чье обычно бледное лицо сейчас очень напоминало по цвету соленую семгу, лежавшую перед ним на фарфоровом блюде:

— Ваше беспокойство, герр Стратиотис, совершенно обоснованно! Я сам весьма обеспокоен повсеместным падением нравов! Правда, у нас, в старой доброй Германии, все-таки еще сохраняются какие-то понятия о добродетели и семейных ценностях… Но мог ли я помыслить, что здесь, в столице христианского мира, я окажусь в одном зале с безнравственнейшим человеком, который при этом занимает ответственнейший пост, связанный с воспитанием юношества?!

«Неужели слухи об этом старом ловеласе Папандопулосе из Смирнского Университета доползли уже до целомудренной Германии?» — подумал император и решил подойти еще ближе.

— Да! — распалялся между тем все более господин Меркель. — Этот ваш Киннам, говорят, принимает экзамены у студенток исключительно в спальне! Он трижды начинал считать своих женщин и все три раза сбивался! И говорят, он может так уложить женщину в постель, что она этого даже не осознает!

— Неужели это правда?! — ужаснулся Стратиотис. — О, теперь я понимаю, почему он был против возобновления уроков христианского воспитания в школах! Ведь это не без его влияния провалился такой полезнейший проект… Его интервью об этом было таким кошмарным! Столько сарказма и совершенно антихристианского ехидства! А его перепечатали почти все центральные издания, и в результате дети так и остались без наставления о путях спасения… Но то, что вы говорите, господин канцлер, совершенно немыслимо! Право, я в растерянности… Ведь недавно августейшая заказала нашему «Синопсису» библиографический обзор всех романов Киннама, и я уже поручил написать его одной молодой сотруднице. Боюсь, я допустил страшную ошибку! Ведь подобное чтение может расстроить ее неокрепшее духовное устроение!..

Император хмыкнул про себя и, отходя, подумал: «Даже если вся эта болтовня правдива лишь отчасти, все равно очень странно, как это Киннаму удается так очаровывать женщин…»

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День первый (5)

Бал был в разгаре, гости вовсю веселились, а у Мари на душе становилось все грустнее, несмотря на то, что многие танцы у нее уже разобрали и почти все ее кавалеры были молодыми людьми из самого высшего света. Но именно это и не нравилось девушке. Она знала: на нее теперь «охотятся» как на богатую невесту, тем более что она еще и красива… ну, по крайней мере, недурна собой… Однако, видно, недостаточно красива и не так умна, чтобы на нее обращали внимание серьезные люди, а не одни искатели выгодной партии: большинство самых умных и красивых мужчин собирала вокруг себя августа — там были ученые, писатели, поэты… Там был Киннам, который, хотя и поздоровался с Мари и ее отцом, но на этот раз не пригласил девушку на танец; там был знаменитый юморист Афанасий Цец, известный писатель-фантаст Сергий Лукарис, великий доместик генштаба Александр Кавасила, дипломат Евдоким Комнин и многие другие именитые лица. Августа была снова в таком наряде, что у любой женщины при виде него захватывало дух: пурпурный шелк с отливом в синеву; юбка, украшенная легкой драпировкой, как будто незамысловатой, но придававшей платью неповторимый шарм; глубоко вырезанный лиф с прихотливым узором из сверкающих бриллиантов; тончайшие кружевные перчатки в цвет платья на божественной формы руках; обнаженные плечи, покрытые теплым золотистым загаром; бриллиантовые шпильки в темных волосах, синие глаза, блестевшие еще ярче алмазов, и улыбающиеся губы, за поцелуй которых, наверное, не один мужчина продал бы душу дьяволу… Разве с ней можно было соперничать?!..

Император протанцевал с женой открывавшую бал африсму и следовавший за ним вальс, а потом совсем исчез из зала — видимо, в бильярдную, куда чуть позже ретировался и Омер Никос, заповедав дочери «развлекаться по полной». А она рассеянно слушала комплименты очередного кавалера и, косясь в сторону большой ложи, где императрица блистала в окружении своих поклонников, думала: «Нет, я никогда, никогда не выйду замуж ни за кого из этих искателей богатых невест!.. Как это пошло! Интересно, кто из них посмотрел бы на меня тогда, когда я была просто Мириам и жила в Скутари? А теперь и не узнаешь, кто любит тебя саму по себе, а кто — только в приложение к твоим деньгам…»

— Послушайте, Александр, — раздраженно прервала она своего собеседника, — вы мне этот анекдот уже на прошлом балу рассказывали! Неужели за три месяца вы не могли придумать ничего нового? Как это скучно, в самом деле! Предлагаю вам найти даму с более короткой памятью, а мне разрешите вас покинуть! — Мари резко повернулась и, оставив незадачливого кавалера в остолбенении, быстро пошла в противоположный конец зала.

Дворец, где давались торжественные балы, был похож на фантастический каменный трилистник. Он был построен в середине роскошного восемнадцатого века. Архитектор, несомненно, был вдохновлен европейскими бальными залами, но все же сохранил план исторического Триконха, стоявшего на этом месте почти тысячу двести лет назад. Три просторные округлые абсиды завершались резными полукуполами-раковинами, переходившими в общий свод, под которым и совершалось бальное действо. Огромные «лепестки» дворца — высокие полуцилиндры, соединенные наподобие листьев клевера, были разделены на ярусы. В среднем были построены гостевые ложи в два уровня — в том числе ложи императора и императрицы. В боковых помещались оркестры, буфеты, уборные и большая бильярдная. Изрядно помучившись с компоновкой столь сложного помещения, зодчий дал полную свободу фантазии, украсив дворец лепниной, позолотой и витражами. За реконструкцию здания брались уже не однажды, но всякий раз оставляли это занятие, ограничиваясь небольшим ремонтом. А в последние годы доходы от туристов, посещавших Триконх в непраздничное время, вполне оправдывали его содержание.

Ложа августы, как обычно, была наполнена народом, тогда как императорская выглядела пустой. Евдокия восседала в пышном старинном кресле, окруженная целой толпой мужчин. Лучшие умы Империи — а пожалуй, и мира — старались обратить на себя внимание коронованной красавицы, которая, казалось, была на вершине блаженства. Из ложи доносились взрывы смеха, вокруг сновали официанты с подносами. Мари, проходя перед ложей, мысленно скривилась. Чего ожидать от этого сборища и от всех этих бесконечных разговоров? Как вообще Константин позволяет такое вольное обращение? И что хорошего можно подумать об этих умниках, снующих вокруг замужней женщины?..

— «Лучше одиночество, чем дурное общество», — пробормотала Мари, подходя к столикам с напитками и фруктами, стоявшим в одной из полукруглых ниш, и вдруг почти нос к носу столкнулась с Панайотисом.

Он стоял в компании Фомы Амиридиса и несколько неодобрительно поглядывал на веселую круговерть. Стратиотису явно было здесь неуютно, но «Синопсис» требовал отчетов о балах, и положение обязывало. Журналист крепко держал высокий стакан с апельсиновым соком. Археолог же небрежно поигрывал бокалом, где над томатной толщей явственно угадывалась прозрачная жидкость.

— О, привет всем! — воскликнула Мари. — Веселитесь? А что, — она весело посмотрела на Фому, — внештатникам теперь тоже дают приглашения на бал?

— Конечно! И всегда давали, стоило только попросить!

— Как поживаете, Мария? — вежливо поинтересовался Панайотис.

— Да ничего так. А вы?

Журналист пожал плечами.

— Да вот, как-то… не знаю, что и писать про все это. Я ведь не любитель таких развлечений. Да и на душе тяжело…

— Так давайте я напишу! — предложила Мари. — Напишу, что было весело и красиво. Я-то как раз любительница, — добавила она и очаровательно улыбнулась.

Фома издал невнятный стон и, неожиданно оживившись, поддержал девушку:

— А и правда, напиши! Это будет здорово — новая струя, новый взгляд. Правда ведь? — обратился он к Панайотису.

— Ну что ж, попробуйте, — солидно согласился тот. — Вдруг у вас и получится? А то я тут, — он беспомощно развел руками, — чужой, совсем чужой!

— Ну, отчего ж вы так грустны? — засмеялась Мари. — Выпейте вина, потанцуйте, послушайте музыку. Познакомьтесь с красивой девушкой, наконец!

— Какая же из красавиц сравнится с вами, Мария? — неожиданно изрек Стратиотис, — Разве что августа?

Мари с Фомой посмотрели на него в изумлении, но каждый по-своему. Мари подумала, что, как бы ей ни льстил ставший вдруг не в меру любезным журналист, именно с августой ей никогда не потягаться — и как же глупо, что она одна на всем балу не может смириться с этим элементарным фактом!

Амиридис же подумал, что если б он сейчас достал из кармана длинный шарф и начал, виток за витком, сдавливать им шею добродушного великана, тот, наверное, долго смотрел бы на него молча и удивленно, постепенно наливаясь кровью. Впрочем, Фома отогнал видение прежде, чем его воображаемый соперник, захрипев, свалился на пол.

— Э… — начал Фома.

— Да-да, — отозвался Панайотис, — ощущение какой-то безысходной бездуховности. Как будто тебя душат. И куда-то пропадают идеалы. Скрываются во мраке…

— В чем же они заключались? — осторожно полюбопытствовала девушка.

— А вот вы почитайте «Добротолюбие», больше я вам сейчас ничего не могу сказать. Просто почитайте, а потом спрашивайте.

— Ну, дружок, не можем же мы все начать жить по «Добротолюбию»! — возразил Фома.

— Это почему же?

— Да потому что оно, как говорит один мой знакомый ученый, всего лишь сборник советов, а не всеобщий закон! — ответил Амиридис.

— Ну конечно, всеобщий закон у нас только один — Всемирная Энергетическая Хартия!

— О небо, ты опять про свою нефть! — закричал Амиридис и закрыл руками уши.

Содержимое бокала при этом едва не разлилось, и Фома поспешил допить коктейль.

— Забудьте, забудьте о ней немедленно! — расхохоталась Мари.

— Нет, друзья мои, не могу, — печально промолвил Панайотис. — Это же не просто нефть, это, можно сказать, символ! Питательная среда для апостасии — жидкая, черная и маслянистая… Это бензин, противные выхлопы, всякие полимеры, искусственные краски, фальшивые ткани… Фальшивые чувства, фальшивое веселье, за которое нам Евангелием обещано горе! Вон, посмотрите туда, — махнул он рукой в сторону танцующих, — почти все они одеты в сделанное из нефти. И, заметьте, одеты по большей части весьма нескромно и производят нескромные телодвижения…

— Вы ошибаетесь! — выдохнула Мари.

— Да, конечно, ты прав! — воскликнул Фома. — Гораздо правильнее было бы, если бы здесь шаркали деревянными башмаками такие стройные ряды монахов и монашек в серых дерюгах.

— Но друг друга бы не касались, а только издали махали руками и шептали «прости-прощай», — поддержала его девушка.

Стратиотис нахмурился.

— Монахам не положено танцевать, что вы! Согласно толкованию на правило…

Но номера правила он сообщить не успел, поскольку был прерван вежливым голосом незаметно подошедшего препозита:

— Госпожа Мария Нику? Августейший приглашает вас пройти в его ложу.

Сотрудники «Синопсиса» переглянулись.

— Ишь ты! — пробормотал Фома.

Сердце Мари упало до самого пола, а потом подскочило вверх, точно на резиночке, и бешено забилось. Уходя, она услышала громкий умоляющий шепот Панайотиса:

— Обязательно возьмите интервью для следующего номера…

Император сидел на мягком диванчике в глубине ложи и сразу предложил Мари сесть рядом.

— Здравствуй, девочка, — сказал он. — Прости, что оторвал от веселий. Танцевала? — поинтересовался император, гладя на раскрасневшиеся щеки Мари.

Она кивнула. В своей жизни Мари всего пару раз оказывалась наедине с августейшим, и всегда во время интервью, в почти официальной обстановке. Но для чего ее позвали теперь?

— Мари, у меня к тебе просьба. Ты знаешь, как выглядит Луиджи Враччи? Пожалуйста, пригласи его сегодня на белый вальс и потанцуй с ним. Вообще, постарайся провести с ним побольше времени. Это сложная история, я не буду сейчас вдаваться в подробности. Просто помоги нам, хорошо?

— Хорошо, — ответила Мари упавшим голосом. — А когда же будет этот белый танец?

— После перерыва, вслед за Венским вальсом. Ты просто окажись возле него к этому моменту, поговори о чем-нибудь. Сможешь? Ну, тогда беги, не буду задерживать. Да, прости, если отрываю от приятного общества.

Девушка встала с дивана, поклонилась и метнулась к двери, но Константин окликнул ее:

— Мари! — ему показалось что-то странное в ее лице и взгляде. — У тебя все в порядке?

— Да-да, конечно, ваше величество, я все исполню, — беззаботно пролепетала девушка и исчезла.

Когда она вернулась в компанию Фомы и Панайотиса, лицо археолога озарилось радостью, но журналист с удивлением спросил:

— Как, Мария, вы уже вернулись? Так быстро? Неужели вы уже успели взять интервью у августейшего?

— О, да! — саркастически ответила Мари. — Он мне сказал все, что только мог! Но мог он немногое.

При последних словах лицо Фомы заметно вытянулось, но Панайотис не заметил никакого подвоха и сокрушенно вздохнул:

— Как это печально! А я, признаться, уже понадеялся на этот материал…

— Так в чем же дело? — отозвалась девушка. — Пойдите тогда сами и возьмите у него интервью! Может быть, с вами он будет поразговорчивей. А мне сейчас недосуг, я должна выполнить одно важное государственное поручение его величества.

С этими словами она одарила друзей кислой улыбкой и исчезла среди гостей. Стратиотис еще не успел понять, как ему следует реагировать на слова Мари, как Амиридис поглядел на часы и пробормотал:

— Прости, Пан, я тоже должен тебя покинуть, у меня назначена одна важная встреча, — и с этими словами он удалился в направлении столиков, сервированных более крепкими напитками, нежели соки и коктейли.

Стратиотис грустно поглядел вслед Фоме и побрел в противоположном направлении.

Между тем Мари кружила по залу в поисках юного Враччи и все больше раздражалась. Она давно не переживала такого сильного разочарования. «Он обращается со мной как с маленькой девочкой! А я ведь давно уже выросла… Но где мне теперь найти этого итальянца? И почему вообще я должна проводить с ним время? У меня многие танцы уже заняты, а я должна вешаться на шею этому Враччи, когда он, может, вовсе даже и не захочет со мной общаться?.. Стоит ли мне вообще этим заниматься? Почему я должна решать чьи-то проблемы? До моих проблем, например, никому нет дела! Если б у него было сердце, он бы никогда не говорил со мной так холодно, таким деловым тоном!.. Наверное, считает, что, раз он император, все должны бежать сломя голову и исполнять любые его прихоти…»

Она так растравила себя этими мыслями, что решила ради успокоения нервов чего-нибудь выпить и направилась в левую абсиду, где, к своему изумлению, наткнулась на Фому в компании того самого молодого человека, которого ей полагалось найти. Они оживленно беседовали по-итальянски, благо Амиридис никогда не упускал случая продемонстрировать знание доброй половины европейских языков. Мари итальянского не знала, и мысль об этом еще больше раздосадовала ее. «Вот интересно, как же я буду с ним общаться? — подумала она. — Не заговорить ли с ним по-турецки? Не поймет — его проблемы! А я потом скажу августейшему, что не смогла выполнить его задание, поскольку он не дал мне переводчика!» Но тут Фома заметил ее и радостно воскликнул:

— Мари! Как чудесно, что ты здесь оказалась! Надеюсь, ты уже выполнила свое секретное задание и составишь нам компанию! Познакомься пожалуйста: Луиджи Враччи, мой хороший друг, он тоже занимается археологией. Луиджи, знакомься: Мария Нику, моя коллега по «Синопсису».

Глаза Фомы подозрительно сильно блестели, и судя по смелости, с какой он обращался к Мари, археолог уже изрядно подогрел свой темперамент. Луиджи галантно поклонился девушке и, к ее немалому удивлению, произнес на вполне сносном греческом языке:

— Очень рад с вами познакомиться, Мария! Вы поистине пришли украсить наше общество! Это платье вам очень идет!

Мари порозовела от удовольствия и ответила:

— Благодарю вас, Луиджи! Мне тоже очень приятно, — и она кокетливо улыбнулась итальянцу.

Фома тут же помрачнел и, кажется, даже немного протрезвел. Луиджи, однако, не обратил на улыбку новой знакомой никакого внимания, но внезапно чуть нахмурился, и его темные глаза гневно сверкнули. Проследив направление его взгляда, девушка увидела принцессу, которая, весело смеясь, разговаривала с элегантным молодым человеком и в этот момент как раз что-то записала в свою бальную книжку — очевидно, принимала приглашение на танец. «Ах, вот оно что! — подумала Мари. — Уж не хочет ли император с моей помощью отвлечь этого Луиджи от принцессы? Какое чудовищное лицемерие! Надо, наверное, еще сказать спасибо, что он не послал меня к кому-нибудь из поклонников августы! А может, ему и дела нет до того, кто там развлекает его жену? Похоже на то! Разве мой папа когда-нибудь позволил бы маме так себя вести, даже если б они были христианами?!..» Вероятно, Мари бы и дальше погружалась в злые мысли, но тут магистр оффиций объявил Босфорский вальс, и девушка, вздрогнув, растерянно посмотрела на своих собеседников: она вспомнила, что на этот танец ее никто не пригласил.

— Ой, — сказал Луиджи, — прошу прощения, но я должен идти к своей даме. Было очень приятно! — и, поклонившись, он быстро пошел прочь.

«И с этим мужланом я должна провести остаток вечера?! — подумала Мари. — Кажется, меня принимают за дурочку…»

— А ты разве не приглашена на этот танец, Мари? — с надеждой спросил Фома. — Осмелюсь ли я пригласить тебя?

— Конечно, Фома, — Мари обворожительно улыбнулась, — если только ты не будешь наступать мне на ноги!

— Э… Я попытаюсь, — смущенно пробормотал археолог.

предыдущее   |||   продолжение