Золотой Ипподром: День третий (9)

Подходило к концу первое действие новой пьесы, и Константин, несмотря на то, что постановка была во всех отношениях великолепной, не испытывал от зрелища почти никакого удовольствия. После поездки по Золотому Рогу его мысли вновь и вновь возвращались к августе и ее отношениях с великим ритором — и хотя император укорял себя за «чрезмерную подозрительность», он не мог отделаться от мысли, что между этими двумя завязались в последнее время некие особые отношения… Константин уже много лет не испытывал ревности, и теперь она, внезапно взыграв в нем, казалось, мстила за прошедшие годы «неповиновения»: во взглядах, жестах и словах жены императору то и дело чудился какой-то «преступный» подтекст.

Да еще и пьеса, как назло, попалась «подходящая»! Она повествовала о взаимоотношениях императора Феодосия Юнейшего, его жены Евдокии, сестры Пульхерии и ученого кружка, которому покровительствовала императрица, — и, по злой иронии, в этой истории Константину виделись параллели с его собственной жизнью. Августа Евдокия пятого столетия, блестяще образованная дочь философа, страстно любила литературу, покровительствовала поэтам и ученым, сама писала стихи; в ее ближайшем окружении были лучшие поэты, философы и богословы эпохи, а сочинениям одного из них предстояло позже войти в историю в качестве творений Дионисия Ареопагита… И конечно, как почти любая современная пьеса, «Время поэтов» не могло обойтись без любовной линии — ею стала известная из хроник история отношений императрицы и царского военачальника Павлина, стяжавшего ее особое благоволение: августа часто встречалась с ним, подолгу беседовала, даже и совсем наедине, и, наконец, между ними вспыхнула любовь, которая довела их до «всего». Исторические источники расходились на этот счет, но автор пьесы давал именно такую трактовку: высокообразованный красавец-военный, любитель словесности, Павлин быстро затмил в очах Евдокии мягкотелого, послушного властолюбивой сестре, не интересовавшегося мирской литературой, аскетичного и вообще «слишком благочестивого» мужа… Но измена обнаружилась, после чего император изгнал жену из Дворца, незадачливого любовника сослал и приказал убить, а затем опала постигла и других любимцев августы…

Несмотря на то, что обманутый муж сам был виноват в охлаждении к нему жены, как наглядно показывалось в пьесе, Константин поневоле сочувствовал ему, тогда как Евдокия… Император исподтишка наблюдал за ней и видел, что она явно была на стороне своей царственной тезки и ее возлюбленного… «Вечно эти писатели умеют показать даже греховную любовь так, что она вызывает одни симпатии!» — почти с негодованием думал Константин, сам чувствовал в своем рассуждении запах ханжества и от этого еще больше раздражался. Императрица между тем была страшно увлечена представлением и не замечала ничего вокруг. Когда закончилось первое действие, она долго и восторженно аплодировала, а потом, повернувшись к мужу, довольная, с блестящими глазами, сказала:

— Какая прекрасная постановка, правда?

— Да, неплохая, — отозвался император, но поневоле взял такой сдержанный и даже сухой тон, что августа посмотрела на него удивленно, и в ее взгляде промелькнуло разочарование.

— Ах, да, — чуть насмешливо сказала она, — я вечно забываю, что ты не любишь современное искусство! — и она повернулась к дочери, в которой нашла куда более благодарную собеседницу: Катерине тоже очень нравилась пьеса.

Через минуту препозит объявил о приходе посетителей: в антракте у входа в императорскую ложу всегда собиралась толпа желающих засвидетельствовать августейшему семейству свое почтение. Конечно, всех жаждущих никогда не впускали — препозит передавал приветствия, но проводил в ложу лишь тех, кого хотели видеть царственные зрители. Императору хотелось отвлечься от неприятных мыслей за дружеской беседой, и он попросил Евгения провести в ложу президента Италии, когда Враччи придет — Константин накануне представления пригласил Джорджо заглянуть в антракте.

Августа с дочерью, тем временем, закончили беседу, и принцесса стала что-то набирать на своем мобильнике — должно быть, строчила свитки. Императрица тоже заглянула в свой мобильник, задумалась на мгновенье, а затем поднялась и, чуть поведя обнаженными плечами — на ней было вечернее шелковое платье с глубоким декольте, на этот раз черное с синим отливом, — подошла к борту ложи. Облокотившись на темно-красный бархат, Евдокия принялась оглядывать зал, вдруг оживилась, что-то набрала в мобильнике и поглядела куда-то направо и вниз. Через несколько секунд она улыбнулась и, словно потеряв интерес к происходящему в других ложах, уселась в кресло у стены и стала наблюдать за дочерью, которая просматривала театральную программку. Выражение лица августы было чуть мечтательным, а на лице принцессы читалось нетерпение; обе словно чего-то ждали, и, глядя на них, император с досадой подумал, что отвлечься от беспокойных раздумий ему, пожалуй, так и не удастся…

Он не ошибся. Препозит, введя в ложу господина Враччи, внес и большую визитницу: на ее верхнем ярусе были сложены визитки гостей, свидетельствовавших свое почтение императору, визитки среднего яруса предназначались августе, и их было больше всего, а нижний ярус ожидал внимания принцессы. Константин лишь устало махнул рукой на визитницу и пригласил Джорджо, который уже поцеловал руки августе и принцессе, сесть рядом с ним. Евдокия только взглянула на кучу визиток и, перекинувшись парой фраз с препозитом, довольно улыбнулась. Катерина порылась в «своих» визитках и показала Евгению одну из них, а потом, чуть подумав, еще одну и что-то быстро проговорила; препозит кивнул и покинул ложу, но тут же появился опять, ведя за собой Василия Феотоки. Возница поклонился императору и августе, подошел к принцессе, и молодые люди тут же отошли в глубину обширной ложи и уселись там, так что Константин, сидевший к ним спиной, не мог ни видеть их, ни услышать хоть слово из разговора, как ни прислушивался. Императрица с легким недовольством косилась в их сторону, но тут препозит доложил о приходе господина Киннама. Лицо августы озарилось радостью, при виде которой у Константина все так и перевернулось внутри. Очевидно, он не сумел полностью скрыть свои чувства, потому что Джорджо, взглянув на него, тихо спросил:

— Что с тобой? Что-то случилось?

— Нет-нет, ничего, просто небольшая головная боль, — отозвался император.

Великий ритор поздоровался с императором и президентом и, подойдя к августе, склонился к ее руке. Евдокия обворожительно улыбнулась и сказала:

— Рада вас видеть, Феодор! Присаживайтесь.

— С вашего позволения, я постою, ваше величество. Мы ведь и так целый час сидели.

— Вы правы, — сказала Евдокия, вставая, но вдруг замолкла и чуть приподняла брови.

Константин обернулся: оказалось, что препозит ввел в ложу Луиджи Враччи. Молодой человек увидел Катерину в обществе Феотоки, и на его лице отразилось замешательство, впрочем, тут же сменившееся решительным и даже упрямым выражением, тогда как Василий глядел спокойно и доброжелательно. Зато на лице принцессы император прочел явное желание схулиганить. Впрочем, радовало то, что она уже не игнорировала Луиджи, однако ее стремление столкнуть лбами молодых людей еще неизвестно, чем могло закончиться…

Юный Враччи поздоровался с императором и августой и подошел к принцессе. Катерина нарочито церемонно представила их с Феотоки друг другу, после чего у них завязался разговор. Евдокия и Киннам с улыбкой переглянулись, отошли к борту ложи и облокотились на него, причем августа повернулась к императору спиной, зато великий ритор стоял к нему вполоборота, и Константин мог наблюдать за ним, но его беседы с императрицей не слышал — они говорили достаточно тихо, чтобы слова не долетали до других присутствующих в ложе.

Между тем разговор этих двоих начался вполне невинно, хотя его продолжение Константину действительно вряд ли пришлось бы по нраву.

— Как вам нравится пьеса, Феодор? — спросила августа.

— Очень хороша, и актеры играют прекрасно! Я, конечно, нечасто бываю в театре, но, по-моему, эта вещь — одна из лучших современных постановок.

— Да, мне тоже очень нравится! Впрочем, ведь это Большой, они редко бывают не на высоте… А как вам эта трактовка сюжета с Павлином и яблоком?

— По-моему, очень жизненно, — улыбнулся великий ритор. — И автор явно сочувствует влюбленной паре.

— Еще бы ей не сочувствовать! По крайней мере, Евдокию можно понять…

— О, ей, конечно, было скучно с таким мужем! Слишком разные вкусы и склонности.

— Мне кажется, дело не столько в этом, — задумчиво ответила августа. — Ведь даже при разных вкусах люди вполне могут понимать друг друга. Но здесь Феодосий с сестрой прямо-таки забили ее своим благочестием! Хотя все это такое лицемерие! Ведь Пульхерии просто не хотелось терять влияние при дворе, хотелось всегда вертеть братом…

— Это правда, но, думаю, Евдокия к тому же очень сильно мозолила ей глаза со своей любовью к философии, литературе… Подумайте, какое у нее было блестящее окружение: поэт Кир, философ Петр Ивир — «Ареопагит»! Вы знаете, я большой его поклонник, поэтому мне особенно приятно видеть его жизнь на сцене.

— У вас в Академии ведь, кажется, Ареопагиту посвящен храм?

— Да, он в каком-то смысле наш небесный покровитель, хотя теперь мы знаем, что под этим именем скрывались два человека из разных эпох… Но, конечно, мне ближе Ареопагит пятого столетия. А ведь он и Кир — далеко не единственные великие люди из круга Евдокии. Пульхерия втайне, видимо, еще и завидовала ей. Да и муж ее тоже не очень-то понимал. Воспитание не то! — Киннам усмехнулся. — Излишнее благочестие вообще не способствует счастливой супружеской жизни.

Августа взглянула на Феодора и уловила легкую тень, промелькнувшую по его лицу.

— Да уж, — согласилась она, — если б меня заставляли жить во Дворце, как в монастыре, то я бы просто, как говорится, на стенку полезла… К счастью, такие времена ушли!

«Интересно, Феодор сейчас рассуждал отвлеченно или думал о собственной жизни?» — подумала она, на мгновение умолкнув. Ее поневоле разбирало любопытство. Августа знала, что великий ритор был женат и после смерти его жены прошло уже десять лет, а он так и оставался холостяком. Поговаривали, что у него было немало женщин — впрочем, было бы удивительно, если б у такого мужчины их не было! — но нового брака он явно избегал, хотя ему и теперь только сорок и наверняка почти любая женщина упала бы к его ногам, стоило только поманить… Интересно, почему он больше не женится — потому, что дорожит памятью жены или, наоборот, потому, что от брака у него остались неприятные воспоминания?..

— Хотя ведь нельзя сказать, что Евдокия была так уж неблагочестива, — прибавила августа. — Но всему же есть мера… И если бы Феодосий хотя бы уделял ей побольше внимания! А то он сначала предоставляет ее самой себе, а потом возмущается, что она увлеклась кем-то другим. Но ведь всегда тянет к тому, кто тебя хорошо понимает…

— Да, — согласился Феодор. — Но к сожалению, степень взаимопонимания далеко не всегда можно сразу оценить. Иногда кажется, что она велика, а после выясняется, что нечто, казавшееся раньше не столь уж важным, на самом деле имеет большое значение, и его отсутствие в конце концов разрушает все… Один мой испанский коллега как-то сказал: «Взаимопонимание подобно тонкой пленке на поверхности воды, на которой могут удержаться лишь немногие насекомые».

— О, как это верно! — вырвалось у императрицы.

Она посмотрела на Киннама, их глаза встретились, и Евдокия вдруг испытала странное ощущение: точно земля ушла у нее из-под ног, все окружающее исчезло, и она словно летела — или, скорее, падала куда-то — в бесконечном воздушном пространстве, где не было никого и ничего, кроме нее и великого ритора, чей темный взгляд затягивал до головокружения… Чувство падения было настолько реальным, что августа даже вцепилась в борт ложи и тут пришла в себя и поскорей опустила глаза. «Что это было? — подумала она растерянно. — Как это странно и…» И в то же время она поймала себя на том, что ей хочется снова испытать это ощущение — надо только опять посмотреть в глаза Феодору, и тогда… «Нет! — одернула она себя. — Это уже как-то даже неприлично…»

Киннам, словно почувствовав смущение августы, отвел взгляд, несколько мгновений смотрел вдаль, а потом сказал:

— Даже если удерживаешься на этой пленке, ее все равно очень легко порвать. Я иногда думаю о том, от чего это зависит… Конечно, общность склонностей и вкусов играет большую роль, но не всегда. Недаром некоторые древние философы говорили, что гармония возникает из сочетания противоположностей. Наверное, эта пленка так же неуловима и таинственна, как любовь: когда она есть, возможно даже невозможное, а если ее нет, никакое сходство интересов не поможет. Похоже на химию, с одной лишь разницей, что химические реакции можно вычислить и программировать, а «формулу любви» еще не вывел никто, — Феодор улыбнулся.

— Не думаю, что ее можно вывести, — отозвалась императрица. — Но если вернуться к сегодняшней пьесе, то не похоже, что Феодосий с Евдокией хоть когда-нибудь по-настоящему любили друг друга. В самом деле: он ее увидел, влюбился за красоту и решил жениться… А ее, в сущности, и не спрашивали! Но это ведь раньше бывало сплошь и рядом. Когда я думаю о том, как в те времена чаще всего заключались браки, меня даже тоска берет, думается: как хорошо, что теперь уже не так! А в то же время, если подумать: вроде бы большинство браков заключается, как говорится, по любви, а много ли из них по-настоящему удачных?..

Тут она осеклась, снова подумав про женитьбу Киннама: вдруг ему будет неприятной эта тема? Но тон Феодора был непринужденным:

— Вы правы, августейшая. Но это как раз и говорит о том, что не все, считающееся любовью, является ею. Настоящая любовь — как та самая пленка на воде. Или, как поется в одной русской песне, «волшебная невидимая нить»…

— Вы знаете русский? — удивилась Евдокия.

— И даже перевожу с него. Я выучил его когда-то, чтобы быстрее придти в себя после кое-каких неприятностей.

— И помогло?

— Да. Изучение языков вообще очень способствует внутренней дисциплине, особенно таких сложных, как русский. Красивый язык! Жаль только, что сейчас на нем пишут мало хорошего… Но стихов у них и теперь много очень неплохих!

Разговор перешел на поэзию, тут принесли мороженое, августа с великим ритором взяли по порции, и Евдокия села в кресло, а Феодор остался стоять у борта ложи, поставив на него вазочку. Служитель с подносом уже отошел, когда августа подумала, что неплохо бы выпить еще и соку, повернулась и вдруг натолкнулась на взгляд мужа: в нем сквозили и пытливость, и словно какая-то растерянность, и… неужели гнев? «Что с ним? — подумала Евдокия. — Что ему так не нравится? Что я сделала?» Она вопросительно приподняла брови, но Константин тут же отвел взгляд и снова заговорил с Джорджо. Августа мысленно хмыкнула, взяла себе бокал вишневого сока и снова повернулась к Киннаму.

«А впрочем, наверное, он сердится не на меня, а из-за каких-то политических интриг, или что там они обсуждают с Враччи, — успокоила она себя. — В самом деле, за что ему на меня сердиться?.. Да он вообще в последние два дня какой-то мрачный! Наверняка какая-нибудь интрига не пошла… Уж эта его политика!.. Может, он и с бала тогда сбежал из-за чего-то такого?.. Скорее всего! Только он ведь почти ничего не рассказывает… А впрочем, что ж! Мне ведь точно так же не интересна современная политика, как ему — современная литература…»

Между тем император, с тех пор как Киннам оказался в ложе возле августы, был точно на иголках, и ему приходилось употреблять большие усилия, чтобы не выдать своего состояния и продолжать дружескую беседу, которая, впрочем, в конечном счете превратилась почти в монолог президента: слегка пригубив предложенную рюмочку двадцатипятилетнего коньяка, Джорджо внезапно расчувствовался и стал рассказывать про тяготы управления большой страной, про борьбу с тупостью и парламентом, про наглых журналистов и ленивых «поглощателей спагетти»… Константин кивал, иногда вставлял «Неужели?» или «Невероятно!», но сам едва слушал друга, настолько его поглотил поток собственных мыслей. Когда принесли мороженое, император улучил мгновение, чтобы повернуться и взглянуть на Катерину, и обнаружил, что она и оба ее кавалера беседуют вполне дружелюбно. Заметив, что отец смотрит на нее, принцесса наморщила нос, и Константин с улыбкой отвернулся, но тут же снова помрачнел, бросив взгляд на августу, чей разговор с великим ритором, казалось, длился уже целую вечность, хотя, судя по часам, прошло не более пятнадцати минут…

Киннам стоял, облокотившись на борт ложи — как всегда, безупречно элегантный, в черном костюме и ослепительно белой рубашке, которые ему чрезвычайно шли, — и, взглянув на него в очередной раз, император внезапно понял, почему его так тревожило повышенное внимание августы к ректору. Да, Евдокия и раньше беседовала, в том числе наедине, с разными мужчинами, развлекавшими ее, танцевала со многими из них, что-то увлеченно обсуждала, кокетничала и флиртовала, но ни один из поклонников, обращавших на себя ее внимание в прежнее время, не обладал сразу таким букетом достоинств, которые соединились в Киннаме: редкостная красота, ум, обаяние, остроумие, дар слова, изящество, любезность, умение танцевать, наконец, литературный талант — все те качества, какие и по отдельности могли бы пленить женщину, сошлись воедино в этом человеке. И теперь, наблюдая за тем, как он вел беседу с Евдокией, Константин начал понимать, как Феодору «удается так очаровывать женщин». Даже не прилагая к этому никаких специальных усилий, ведя себя совершенно обыкновенно, как это принято в светском обществе, Киннам был настолько привлекателен, что императора почти пугала мысль о том, какой могла бы стать притягательность великого ритора, если б он употребил еще и какие-то усилия, — а у Константина не было сомнений, что этот мужчина вполне был способен такие усилия приложить… и, вероятно, уже не раз это делал. Если слухи о его донжуанстве имеют основания, то, конечно, Киннаму должны быть известны и те приемы, которыми достигается благоволение даже изначально равнодушных женщин, известные императору только из романов… Что, если он применит подобные уловки в отношении Евдокии… или даже уже применил?

Эта мысль заставила Константина похолодеть. Он слишком хорошо знал характер жены: за всей этой имперской статью и великосветскими манерами в ней было так много ребяческого… В сущности, в каком-то смысле она до сих пор была дитя, и в этом заключался один из секретов ее обаяния, красоты и привлекательности. Но по этой же причине она довольно легко могла совершить необдуманный поступок, и если кто-нибудь задался бы целью умело подвести ее к определенной черте, не было гарантии, что она эту черту не перешагнет — не потому, что Евдокия была безнравственна, а потому, что она была способна увлечься, как ребенок, и в пылу игры сунуть пальцы в розетку. Позже она сама первая будет страдать от своей ошибки, раскаиваться и мучиться, но в момент ее совершения она и не подумает о последствиях… точнее, не сумеет осознать, что представляющееся ей невинной игрой может окончиться бедой… Понимает ли это мужчина, который сейчас любезничает с ней? Что, если понимает и хочет воспользоваться?.. Но если и не понимает, опасность от этого не становится меньше: он может легко увлечь ее к той грани, где уже сам не сможет остановиться, даже если будет сознавать, что остановиться надо, — Константин прекрасно знал, что в иные моменты Евдокия становилась столь пленительной, что мужчина терял всякий контроль над собой…

Но что же делать? Поговорить с ней, выразить недовольство, призвать к осторожности или намекнуть на то, что намерения Киннама могут быть далеко не невинными, значило ее оскорбить — ведь она вряд ли видит в своем или в его поведении что-либо выходящее за обычные рамки. Если же видит и все равно продолжает эту игру, то… Нет, об этом он думать не будет! Он должен ей доверять, иначе все погибло… Поговорить с Киннамом, попытаться объяснить ему, что ее соблазнение будет подобно совращению наивного ребенка?.. Но если он вовсе не собирается ее соблазнять? Опять не выйдет ничего, кроме оскорбления, да еще император рискует показаться смешным и глупым в своей подозрительности… Черт побери!..

Император сидел, как на раскаленных угольях, а императрица непринужденно беседовала с великим ритором и была, казалось, безмятежно счастлива… Из угла, где сидела принцесса с молодыми людьми, тоже не слышалось никаких «раскатов грома», и Константин раздраженно подумал, что этот антракт, похоже, будет длиться вечно, но тут, наконец музыкальная трель объявила о его конце. Киннам с улыбкой простился с августой, поклонился императору и покинул ложу. Блеснула ли в его глазах какая-то насмешливая дерзость, когда он встретился взглядом с Константином… или императору это только показалось?

предыдущее 

———————————————————————————

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ОТРЫВКА

Приобрести полную версию романа в электронном виде (цена 220 рублей) можно, написав авторам по адресу:  mon.kassia@gmail.com (форматы EPUB, FB2, MOBI, PDF).

Приобрести печатное издание романа можно в интернет-магазинах: 

в электронном виде: RIDERÓ —— ЛИТРЕС —— AMAZON;
в бумажном виде: RIDERÓ (в мягкой обложке).
Присоединяйтесь к сообществу Византия-XXI в Фейсбуке!

Золотой Ипподром: День третий (5)

Император, сидя на диване под навесом, защищавшим среднюю часть палубы от солнечных лучей, разговаривал с Джорджо Враччи и поглядывал на августу, которая стояла на корме большой прогулочной яхты, опершись на перила, рядом с великим ритором. Посещение музеев в промежутках между бегами и вечерними мероприятиями не предусматривало особой формы одежды, и на Евдокии было легкое приталенное голубое платье длиной чуть ниже колен, украшенное тонким шитьем; ее руки купались в лучах солнца, забранные наверх волосы оставляли открытой шею, на ногах были туфли на небольшом каблучке. Киннам был в темно-коричневых брюках и кремовой рубашке с коротким рукавом, хорошо подчеркивавшей его загар. В начале поездки возле них еще находился Цец, они весело болтали, и до императора даже долетали отдельные фразы, из которых можно было заключить, что беседа шла на литературные темы. Но потом юморист отошел, и вот уже около четверти часа Евдокия и Киннам беседовали вдвоем, и одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что не стоит вторгаться в их разговор: они явно были чрезвычайно увлечены беседой… и друг другом?

Последняя мысль не давала Константину покоя. Ему казалось, что августа слишком часто поворачивает лицо к великому ритору, что их взгляды то и дело встречаются, а руки на перилах соприкасаются… Впрочем, их руки действительно лежали очень близко друг от друга, и довольно было легкого движения, чтобы они соприкоснулись. Правая рука Киннама изредка поднималась и что-то вычерчивала в воздухе, но его левая рука, на которой серебристо поблескивали часы на коричневом кожаном ремешке, оставалась на перилах, и рука Евдокии, порой простиравшаяся в указующем жесте к медленно проплывавшим мимо берегам залива, каждый раз снова ложилась возле руки великого ритора.

Судно двигалось не спеша, меняя галсы и приближаясь то к одному берегу, то к другому. Капитан старался показать гостям все красоты великого Города. Золотой Рог только на закате становился по-настоящему золотым, а сейчас его стоячие воды были зелены, непрозрачны и — что ж поделать — слегка отдавали болотом. Впрочем, на них мало кто обращал внимание, уж больно захватывающие виды открывались по берегам. Слева тянулась городская стена с башнями, над которой нависали холмы, сплошь покрытые красными крышами, куполами храмов и дворцов, украшенные статуями на высоких колоннах. С воды были прекрасно видны ансамбли Пантократора и Влахерн, где здания и храмы карабкались по холмам наверх, опираясь на арки, выступы и контрфорсы. С каждым поворотом яхты картина менялась, пропадали из вида одни постройки, появлялись другие, и оторвать глаз от картины царственного Города было совершенно невозможно. На правом берегу раскинулся Галатский регион, подобный клубку сладкой белой ваты, накрученной на веретено древней башни-маяка. Дальше тянулись предместья, зеленевшие парками и садами роскошных вилл. Кое-где над ними виднелись невысокие минареты.

По оживленному лицу августы было понятно, что беседа доставляет ей огромное удовольствие: Евдокия то смеялась, то просто улыбалась, то вскидывала брови, а иногда морщила нос, совсем как девочка, или чуть приоткрывала губы, слушая великого ритора, который явно был в ударе и взглядывал на собеседницу еще чаще, чем она на него… Все это, хотя они разговаривали у всех на виду, придавало их беседе почти интимный характер, что вовсе не нравилось императору.

Впрочем, ему многое тут не нравилось. Наблюдая за женой, насколько это позволял ход его собственного разговора с Джорджо, Константин пытался понять, улыбается ли августа Киннаму так же, как обычно другим своим поклонникам, или в ее улыбке таилось нечто особенное. Он гадал, что делала она вчера после обеда, когда он поехал отдохнуть и расслабиться в бане у Омера Никоса, а Евдокия отправилась с группой гостей в Исторический музей. Был ли Киннам с ней там? Скорее всего, да — ведь он историк по образованию… Если был, то что они делали, как общались? Так же, как сейчас — словно близкие друзья и едва ли не больше, чем друзья?.. Сколько бы император ни корил себя за подозрительность, но после того как он увидел жену, плывущую по залу в объятиях великого ритора под звуки вальса Муз и точно забывшую обо всем на свете, он не мог отделаться от ощущения, что с Евдокией происходит нечто такое, чего раньше никогда не случалось…

— Ну что, господин президент, обдумали вы мои предложения? — спросил Константин друга, принимая деловой тон.

— Не скрою, породниться с такой блестящей династией мне было бы приятно, — широко улыбнулся Джорджо. — Знаешь, моя Моника...

— При чем здесь Моника? — искренне удивился император. — Послушай, это все своим чередом, это пусть дети сами решают — породниться нам с тобой или не породниться. Меня в данный момент интересует высокая политика. Или, если угодно, более приземленные вещи.

— То есть нефть?

Император едва заметно кивнул и посмотрел на друга выжидающе.

— Да, я об этом тоже подумал, — ответил тот. — Боюсь, реакция Британии будет... Ты полагаешь, им понравится эта идея?

Император презрительно ухмыльнулся:

— Ты мне можешь назвать хотя бы три идеи, которые пришлись бы им по вкусу за последние двести лет? Их главная задача — расшатать вселенную, нарушить равновесие, существующее со времен нашего с Германией Священного Союза и...

— Ох уж это ваше равновесие! — ворчливо перебил Джорджо. — Оттяпали немцы пол-Европы, а потом стали косточки выплевывать обсосанные.

— Не стоит драматизировать, — засмеялся Константин. — Италия, конечно, похожа на кость, но мяса на ней предостаточно.

— Да, она, как говорили плутарховские плебеи, каждому даст воздух, воду и место для могилы, но мы могли бы...

— Ты про Тироль, конечно? Не важно, кто что мог бы. И не доказано еще, что Тироль ближе по культуре к итальянцам, чем к немцам. Зато вы получили Сицилию, а ведь на нее могли бы претендовать мы! И, в конце концов, Апулия и Калабрия... Но дело не в квадратных километрах и даже не в памяти почвы, а в том, в конечном итоге, что человечество уже почти двести лет существует без мировых войн. Ради этого, право же, стоило кого-то ущемить в правах. Права ведь, в конце концов, дело относительное. Болгары вот смирились с жизнью в империи, им вполне хватает положения автономной провинции. А Италия получила независимость, да еще успела колониями попользоваться — чего же тут ворчать? Нет бы жить и радоваться!

— Это все так, не спорю, — согласился Джорджо. — Но ведь каждому хочется большего?

— Нет. Не каждому, — спокойно возразил Константин. — Ни Византия, ни тихая благочестивая Германия большего не хотят. Нам хватает своих проблем, и мы самодостаточны. Если угодно, это такой государственный аскетизм.

— Ах, как это по-православному, — улыбнулся итальянец.

— Именно! — задорно дернул головой император. — На таком уровне аскетизм и должен существовать. А то были, как ты помнишь, страны, где правительства кормили людей сухарями, а при этом на кусок чужой земли не могли спокойно смотреть.

— Да, но не все же такие аскетичные!

— Разумеется. Англосаксам буйный нрав не дает успокоится, у них все время искания... Не ко благу!

— Это так, — согласился Джорджо, — но я ведь с этого и начал.

— Правильно начал. Только я предлагаю все-таки смотреть на проблему шире. Пойми, Британия сейчас наконец-то вырастила себе достойного стратегического партнера — Юго-Африканские Соединенные Штаты! Та же буйная кровь, тот же характер, та же жажда наживы. Вот этот альянс вполне способен расшатать равновесие... Прямо накануне двухсотлетия Священного Союза, обрати внимание. Так что, пока здешние благочестивцы пугают нас грозной Амирией, тигр готовится к прыжку прямо под боком. Сколько бы не было фанатизма у некоторых амирийцев, они все-таки слишком далеко, и живут на слишком большом континенте. А события могут развернуться здесь, и нефть будет играть очень большую роль в составлении пасьянса.

— Не на одной же нефти свет клином сошелся! — воскликнул Джорджо. — Есть другие энергоносители. Ваш термоядерный синтез...

— Ах, друг мой! — печально вздохнул император. — Разве ты не заметил, что это великое открытие не спешат внедрять и мешают этому именно англосаксы? Это для них слишком просто: каждая бедная страна при определенных условиях настроит себе реакторов, будет получать относительно недорогую энергию... и тоже станет самодостаточной! Но нет, Британии привычнее дергать за нефтяные ниточки, управлять караванами танкеров, провоцировать кризисы и революции...

— Но почему бы вам самим на наладить производство реакторов?

— Ты смеешься? В одиночку это даже Византии не под силу. Достаточно того, что мы не делаем из нашего изобретения секрета, готовы распространять технологии — и что же? Ромеи, можно сказать, уже облагодетельствовали человечество, а оно...

— Ну, знаешь ли... — встрепенулся итальянец. — Если бы не вы придумали синтез, его придумал бы кто-нибудь еще, ведь наука не стоит на месте.

— Конечно придумали бы! Через каких-нибудь пятьдесят-семьдесят лет мир узнал бы о великом открытии! — расхохотался император. — Но ближе к делу, дорогой мой. На грядущем Совете Европы нам необходимо продемонстрировать союзнические отношения. Это самое главное, к конце концов. Нужно расшевелить это болото, донести до них сознание неизбежного кризиса — нелегкое дело, согласись!

— Ну да, особенно если учесть, что англичанам и африканцам никаких нарушений международного права пока нельзя поставить на вид!

— Именно. Но мы и не будем никого ни в чем обвинять — просто пусть оценят уровень наших отношений, пусть вспомнят о трагическом прошлом, пусть умилятся, допустим, союзом наших детей, вспомнят о вечных ценностях…

— То есть как это? — опешил президент. — Значит, для тебя предполагаемый брак Катерины с Луиджи — всего лишь...

— Благоприятный фон для построения многоходовой комбинации, — закончил император. — Это очень важно. Но согласись, было бы гораздо хуже, если бы он был ее условием.

Джорджо хотел еще что-то сказать, но появившийся адьютант срочно попросил его к аппарату правительственной связи. Извинившись, президент скрылся в каюте.

Оставшись один, Константин вернулся к созерцанию супруги, которая все еще стояла на том же месте в обществе Киннама, — и мысли императора легко покинули сферу международных отношений. В первые годы их совместной жизни Константин буквально сходил с ума, видя, как Евдокия флиртует с мужчинами, но когда он пытался урезонить жену, она искренне не понимала, что плохого делает: блистать и нравиться было для нее так же естественно, как дышать, и если она при этом любила мужа и даже в мыслях не держала никакой измены, то что ужасного было в ее развлечениях? Разве она виновата, что Константин предпочитает бильярд танцам, классическую литературу современным романам и уединенный отдых в маленьком дворце на Халки званым ужинам с фейерверками на берегу Босфора? Не хочет ли он запереть ее в золотую клетку и приставить к ней стражей-евнухов?!..

Их характеры, интересы и жизненное кредо действительно во многом не совпадали. Порой император размышлял, почему из всех кандидаток в невесты, с которыми он общался в течение месяца после того, как девушки были собраны во Дворец, перед тем как сделать окончательный выбор во время торжественной церемонии, именно Евдокия настолько свела его с ума, что он до сих пор влюблен в нее как мальчишка, — и ответ на этот вопрос в конечном счете сводился к древнему изречению: «противоположности сходятся». Со временем он научился доверять ей и перестал заводиться, видя ее кокетство: он понял, что при ее характере и темпераменте ей нужна определенная свобода самовыражения в области флирта, и если б он вздумал давить на нее и требовать, чтобы Евдокия вела себя сдержанно и ограничила свое общение с другими мужчинами, она бы увяла, как цветок без воды, тем более что со своими поклонниками она могла общаться на такие темы, которые Константину были не слишком интересны. Кокетничанье Евдокии с другими мужчинами было вполне невинным и никак не влияло на ее чувства к мужу — до сих пор он был в этом вполне уверен. Однако теперь, глядя на жену, увлеченную беседой с великим ритором, император вспоминал изречения древних о том, что самая тесная и совершенная дружба бывает у сходных людей, а влюбленность является «чрезмерной дружбой», и его не покидало чувство приближающейся опасности.

Константин впервые задумался о том, что за человек Феодор Киннам. Прежде всего бросалось в глаза, что он на редкость красив; по реакции на него дам можно было заключить, что он чрезвычайно обаятелен и притягателен для женщин; его научная карьера говорила о большом уме и способностях, ведь Афинскую Академию никогда не возглавляли люди заурядные; чувство юмора у великого ритора было отменным, и император уже имел возможность это оценить, несмотря на то что мало общался с Киннамом — в бильярдной, где мужчины обычно знакомились более коротко, Феодор появлялся редко, однако синкелл Иоанн всегда очень любил побеседовать с ним за игрой и даже выпить между партиями чашечку кофе, что уже само по себе говорило о многом… Но великий ритор был еще и писателем, а литература всегда была одним из главных увлечений августы. Впрочем, сам по себе этот факт еще не мог вызвать слишком больших опасений: Евдокия общалась со многими литераторами, но, насколько мог судить Константин, относилась к ним достаточно критически и с юмором. Среди ныне здравствующих авторов до сих пор не было таких, кто вызывал бы у нее «неумеренные» восторги. Пожалуй, ее общеизвестным любимцем был Цец, а несколько лет назад еще и Лукарис, но в последнее время она отзывалась о нем все более скептически… Император почти не интересовался современной литературой, в свободную минуту он больше любил открыть какую-нибудь классику, средневековые хроники или томик стихов. О творчестве Киннама он фактически не знал до нынешнего лета, когда Евдокия прочла его романы и сообщила мужу, что великий ритор, оказывается, пишет великолепную прозу: «Это что-то сказочно прекрасное!» — сейчас Константин вспомнил ее слова, так же как и несколько фраз, мимоходом слышанных им в бильярдной, когда кто-то из гостей хвалил романы Киннама. Император не читал их и теперь почти жалел об этом, поскольку не мог судить, каким писателем был великий ритор, и не имел представления о том, что же именно могло так понравиться Евдокии в его романах. Как бы то ни было, Константин не помнил, чтобы августа раньше выглядела такой увлеченной, почти до восторга, при беседах с кем-либо из представителей литературного бомонда…

Вероятно, даже все эти факты вместе взятые в другое время не слишком обеспокоили бы императора, если б не сплетни о Киннаме из случайно подслушанного в бильярдной разговора Меркеля и Стратиотиса. Конечно, канцлер в тот момент был уже изрядно пьян, но, тем не менее, было очевидно, что за его словами стояли некие реальные обстоятельства жизни великого ритора; репутация сердцееда и донжуана к тому же вполне подходила к его внешним данным и явной способности очаровывать женщин — даже Катерина была от него в восторге, хотя только-только вышла в свет и общалась с ним очень мало… Теперь император припоминал, что Киннам уже несколько лет, приезжая на Ипподром, неизменно оказывался в ближайшем окружении августы, хотя раньше она и не уделяла ему столь нарочитого внимания, как сейчас. Вот и вчера вечером во время представления в театре на Акрополе Евдокия сидела рядом с Киннамом, они изредка тихо переговаривались, а в антракте вмести пили кофе. Правда, в антракте к ним подходили другие гости и остаться наедине им не пришлось, но все равно вполне очевидно, что великий ритор на этом Ипподроме удостоен августой исключительного внимания… Что изменилось, кроме того, что летом она прочла его романы? Неужели они могли так повлиять на нее?.. А он? О чем он думает, так нагло расточая ей любезности на глазах у мужа?!..

Или, может быть, ему все это кажется, а на самом деле ничего страшного не происходит, раз они нисколько не смущаются своим поведением и не считают нужным скрываться?.. И в самом деле, что же происходит? Эти двое просто беседуют, шутят и развлекают друг друга — точно так же, как и раньше, на предыдущих Ипподромах, когда император вел деловые разговоры, в то время как августа беседовала и шутила со своими поклонниками. Константина уже много лет это никак не задевало, и какие он мог бы выразить претензии жене, если б теперь решил это сделать? В прежние годы ее точно так же можно было видеть в компании интеллектуалов, с некоторыми она, бывало, довольно много общалась один на один, и августа может с полным правом поинтересоваться, чем Константину так не угодил именно Киннам, — а что ей ответить? Что молва ославила его как донжуана? Евдокия не только осмеяла бы подобный довод, но, пожалуй, оскорбилась бы из-за таких подозрений. Да и вообще для императора унизительно опускаться до открытого выражения ревности… Впрочем, он вообще считал ревность признаком недоверия, а разве Евдокия подала ему серьезный повод для этого? Тот же белый вальс она танцевала с другим потому — по крайней мере, формально, — что Константин забыл о своем обещании… И почему она не могла танцевать его с Киннамом, в самом деле? По всему выходит, что подозрения императора смешны и беспочвенны, но… Почему же ему кажется, что именно сейчас происходит что-то не то?..

Медленно доплыв до места, где Золотой Рог окончательно обмелел и позволил явиться на своей поверхности островкам, покрытым ярко-зеленой травой, судно развернулось и поплыло обратно. Теперь далеко впереди был виден голубой Босфор, разделивший континенты, туманные холмы на азиатском берегу, и парившая над Городом Святая София — еле заметное золотистое пятнышко, которое, однако, сразу находил внимательный глаз.

Наконец, яхта пристала у берега в Космидии. Император поднялся и направился к трапу, за ним последовала августа и остальные гости. Уже сойдя на берег, Константин услышал сзади голос жены:

— Новая выставка, правда, небольшая, но там есть очень интересные вещи. Вот увидите, Феодор, вы не пожалеете, что снова посетили этот музей!

— Я уже не жалею, ваше величество! — отозвался бархатный голос великого ритора. — Плаванье было поистине чудесным!

— Значит, вы не сердитесь, что я уговорила вас поехать? — в голосе Евдокии зазвучали кокетливые нотки.

— Как можно, августейшая! Сердиться на это было бы преступно!

Августа не ответила, но императору явственно представилось, как эти двое за его спиной с улыбкой переглянулись, и у него на мгновение мелькнула мысль, что можно ведь приказать страже схватить не в меру галантного ректора и даже отправить его освежиться в зеленоватые воды залива… Но вместо этого он улыбнулся Джорджо, который впервые собирался побывать в музее Великой Осады, и сказал:

— Здешняя коллекция собиралась почти две сотни лет. Вот увидишь, тут чрезвычайно много интересного и даже поучительного!

— В чем же поучительность? — усмехнулся президент. — Как будто бы, невелика премудрость — бросить в тюрьму латинского кардинала, а все сокровища императора отдать латинским же наемникам!

— Да, дорогой мой, все было именно так, хотя и не все наемники были латинянами, но здесь ключевое слово «все». Палеолог действительно остался без единого обола, но он сделал именно то, что нужно было сделать в тех условиях. Случись что, туркам бы достались только горелые камни. Там, в музее, кстати, есть даже глиняная посуда, из которой тогда ели во Дворце — полная, полная нищета!

— Тогда даже странно, что наемники верно служили нищим. Я бы на их месте особо не усердствовал. У нищих ведь обычно берут последние деньги и вежливо прощаются… Да и папа был против этой затеи.

— В тебе сразу виден коварный и корыстный венецианец! — заметил Константин. — Поэтому прошу обратить внимание на второй поучительный момент: наемники служили императору на совесть. С ними нелегко было найти общий язык. И нелегко было найти таких, кому римское неудовольствие было так же важно, как рассуждение муллы о молочном поросенке.

— Ладно-ладно, — отмахнулся Джорджо. — Отвергнуть унию, унизить понтифика — это легко, это каждый может! Но все равно история с осадой темная и крайне запутанная. Ты меня не убедишь в том, что там все ясно.

— Конечно не все. Как может быть ясно все, если вмешивается Бог? Но Он-то как раз иногда вмешивается, и тогда нарушаются многие логические связи. И нам остается самое сложное — или, наоборот, простое: понять, что же такое нужно было сделать, чтобы Он внезапно вмешался…

— Наверное, ждать чуда? — ухмыльнулся итальянец.

— Чуда нельзя ждать, к нему можно только готовиться. Это все, что в нашей власти, — отозвался император.

Музей Осады пришлось на несколько часов закрыть для обычных посетителей — жест не очень вежливый, зато экономия времени. Константин и Джорджо долго бродили по полупустым залам, задерживаясь у некоторых стендов. Поток гостей быстро пронесся вперед, но император несколько раз замечал вдалеке голубую фигурку августы и кофейного Киннама. Тот, видимо, пытался задержать спутницу у интересных стендов, что-то с жаром объясняя и порой жестикулируя у витрин с оружием. «Тоже мальчишка», — подумалось императору.

Восковые фигуры, изображавшие турок и защитников Города в полном вооружении, показались президенту наивными. Зато его очень заинтересовала древняя артиллерия — огромные турецкие бомбарды, склепанные из длинных полос, и изящные бронзовые орудия, которыми были вооружены в последний момент башни Константинополя.

— Генуэзский арсенал! Прекрасная работа! — восклицал Джорджо, пытаясь разобрать потертые клейма.

— И Генуэзский, и Венецианский, и много других. Все пригодилось!

— Но у турок ведь была какая-то громадная пушка?

— Ну да, только стреляла раз в три дня и не особо метко. Вокруг нее слишком много легенд. Скорострельные орудия наносили гораздо больше вреда! А вот посмотри — хотя ты, конечно, опять ничему не поверишь: тот самый посох патриарха Марка, который он посылал на самые угрожаемые участки, после чего их всегда удавалась отстоять!

— Это все какая-то мистификация! — пожал плечами итальянец.

— Допустим. Но не большая, чем император ромеев, стоящий теперь перед тобой.

— Большая только Мехмет Второй, лежащий под сводами храма Апостолов! — пробормотал Враччи.

— Однако он все же там лежит, и совершенно заслуженно! Можем посетить его гробницу. Я полагаю, тебе ее нечего пугаться, ты же не правоверный Амирийский султан. Это ему пусть Мехмет-Михаил в кошмарах снится!

— Не люблю кошмаров!

— Тоже мне, кошмар! Вот представь себе Святую Софию, обращенную в мечеть, турецкие армии где-нибудь под Веной, и толпы белых рабов на… каирском рынке. Есть сейчас, говорят, такой роман, где все это описано.

— Боже сохрани! — рассмеялся Джорджо.

— Он и сохранил уже! У Него и Мехмет во пророках.

— Я все же очень удивляюсь, как вы его… едва ли не святым почитаете. Ведь не все же турки обратились ко Христу. Сколько войн еще потом с ними было!

— А количество здесь не важно, важен толчок. А он был таким, что, считай, изменил мировую историю! — заметил Константин.

— Да уж, с этим не поспоришь. Одно дело отстоять столицу, и совсем другое — восстановить почти погибшую Империю, — согласился Джорджо.

Друзья дошли до большого резного киота, стоявшего в центре круглого зала. Вместо иконы под стеклом находился древний пергамент.

— Это ответ императора Мехмету, — пояснил Константин — когда тот еще был Мехметом. Здесь как раз те знаменитые слова «…а сдать Город не в нашей власти…»

— В чьей же?

— Ни в чьей. Это ведь Око вселенной, здесь свои законы. Ты когда-нибудь видел старинные часы с гирями?

— Только на картинках.

— Я покажу тебе. Так вот, мне иногда кажется, что в тысяча четыреста пятьдесят третьем наша гиря доползла до самого пола, цепь размоталась до конца. Но невидимая рука протянулась и вновь подняла ее наверх — со страшным скрипом, но подняла! Наша цивилизация не могла просто так закончиться, она должна обновляться. Пусть в новых формах, зато в тех же декорациях. Здесь есть тайна, но я, наверное, и сам еще ее не знаю.

Грандиозная панорама осады впечатлила Джорджо больше всего. Он стоял на смотровой площадке и смотрел на бесконечную каменную стену, местами разрушенную, но не поверженную. Всюду по равнине двигались турецкие войска. Но на первом плане, у ворот Святого Романа, явно произошло что-то необычное. Вокруг кипит бой, янычары со зверскими лицами рвутся вперед, — а здесь уже все смешалось, опрокинулось, нападающие застыли в недоумении, упали на землю или отходят, повинуясь властному жесту мертвенно-бледного султана. Небо над Городом прочерчено полосами черного дыма с пламенем, и вражеские галеры вспыхивают одна за другой…

— Это и есть знаменитая «схолариева ракета»? — спросил Джорджо у Константина, остановившись перед витриной с закопченными и сильно помятыми трубками из тонкого металла.

— Да. Но это, конечно, не его изобретение. Он только придумал как сделать так, чтоб она летела дальше и точнее. Сплав особый изобрел… Великий был ученый!

— Ангел греческой Реконкисты!

— Может и ангел, — задумчиво согласился император. — А может, и нет. Один бы он ничего не сделал. Особенно если бы патриарх Марк не приказал собрать в церквах все золото до пылинки…

— И перелить в монеты?

— И в слитки. Вот, здесь один хранится, посмотри. Он уцелел, потому что на нем проступил лик Пречистой Девы, его побоялись отдавать…

— Да, чудеса… — только и смог проговорить Джорджо, разглядывая скорбные черты Богоматери на тускло-желтой поверхности.

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День накануне (5)

Ровно в восемь часов вечера, как и было условлено, в дверь апартаментов Джорджо постучали. На пороге стоял препозит, который вежливо осведомился, готов ли господин президент к аудиенции. Господин президент — пока привыкнешь к этому титулу, тебя три раза успеют переизбрать! — конечно, был готов и сразу же последовал за провожатым.

Тот представился Евгением. Показав направление грациозным жестом, он пошел на полшага впереди Джорджо. У препозита была черная квадратная борода и спокойные темно-карие глаза. За левым ухом пряталась трубочка телефона внутренней связи, образуя странное сочетание с длинным кремовым одеянием, спускавшимся почти до пят.

— Простите, а сложно ли научиться ходить в такой длинной… тоге? — вежливо поинтересовался президент.

— Вы про мою тунику? Нисколько! — чиновник с удовольствием скосил глаз на вышитый золотом подол. — Вопрос небольшой практики. Конечно, мы могли бы ходить здесь и в более современном виде, но вы ведь согласитесь, что… — тут он улыбнулся и слегка махнул рукой, указывая на ряды зеленоватых колонн с античными статуями в промежутках, украшавшие коридор, — интерьер обязывает. К тому же, поверьте, в жару туника действительно необычайно удобна. Некоторые из прежних императоров облачали и всех гостей в похожие одежды! А главное, — Евгений заглянул президенту в глаза, — неизменность придворных облачений это символ стабильности Империи! За полторы тысячи лет поменялось многое, и многое еще изменится, но остались некие принципы, подходы, которые позволяют нам до сих пор успешно существовать.

— И что вы имеете в виду в первую очередь? — заинтересовался Джорджо.

— А вы поглядите на императорского чиновника в придворной одежде, — загадочно улыбнулся препозит, замедлив шаг. — Хотя бы даже и на вашего покорного слугу. О чем говорит его облик? Неспешность, хороший вкус, легкость и в то же время закрытость, консервативность, но и восприимчивость к новому — разве не символично?

Спустившись по лестнице и выйдя из дворца Кариан, где жили почетные гости, они с президентом прошли по небольшой выстеленной мрамором площади и поднялись на одну из террас, занятых императорской резиденцией. Жара уже спала, красное солнце готовилось утонуть в перине из высоко взбитых синеватых облаков, напоследок подсветив громадную колоннаду Ипподрома. На азиатском берегу оно зажгло мириады отраженных огоньков, а Босфор в его лучах светился всеми оттенками фиолетового и синего. Большой Дворец — вернее, огромный архитектурно-парковый комплекс, где зданий, казалось, было больше чем деревьев — четырьмя террасами доходил до самых морских стен. Последние, впрочем, уже давно перестали быть собственно морскими, будучи отделены от воды гранитной набережной. Кое-где она приподнималась на опорах почти вровень с зубцами, старательно обходя дворцовые пристани.

Джорджо с препозитом вошли в длинный переход, тянувшийся колоннадой ко дворцу Кафизмы, соединенному с императорской ложей Ипподрома.

— Будьте осторожны, — предупредил Евгений, — здесь бегущая дорожка.

Действительно, ощутив присутствие людей, пол мягко, без толчка пришел в движение и, плавно ускоряясь, понес их вперед. Они зашагали по серой шершавой поверхности, от чего пешее движение сделалось невероятно быстрым.

— Замечательно придумано! — воскликнул Джорджо.

— Веление времени! Все ускоряется, — отозвался препозит. — Его величество уже не может позволить себе тратить часы на пышные выходы и передвижения по Дворцу в окружении свиты, а для автомобилей здесь нет простора. Жаль только, далеко не все древние здания поддаются такой модернизации, — добавил он.

Белые сверкающие колонны и голубизна за ними на ходу сливались в сплошную пелену. Путники несколько раз меняли направление, переступали с одной живой ленты на другую, поднимались по ступенькам. По пути иногда попадались широкие проемы, закрытые тонированными стеклами. За ними угадывались витрины и, кажется, ряды статуй.

— Это музейные помещения, — пояснял препозит. — Конечно, сейчас немыслимо оставлять такие большие площади пустыми. Во Дворце есть и библиотеки, и университетские аудитории, а теперь даже ресторан. Августейшая по временам общается там с творческой богемой… Благо, здесь все устроено так удобно для деления на зоны! Но мы пришли, — Евгений остановил дорожку и открыл небольшую дверь, за которой оказался лифт. — Дальше вы пойдете самостоятельно. Всего хорошего, рад был встрече с вами!

Лифт, похоже, поднял Джорджо всего на один этаж. Когда его двери раскрылись, итальянец сразу очутился в просторном помещении, отделанном темным красноватым камнем. Высокий сводчатый потолок тонул в полумраке; огромное окно — целую стеклянную стену — закрывали жалюзи из тонких золотистых пластинок. В камине, встроенном в стену справа, весело потрескивали дрова, но жара не ощущалось, откуда-то даже веяло приятной прохладой.

Константин сидел в одном из двух кресел возле круглого столика. Когда Джорджо приблизился, император поднялся ему навстречу с веселым смехом.

— Ну, здравствуй, здравствуй, наконец! — воскликнул он. — Теперь можно не церемониться.

На Константине была легкая вишневая туника с изящной вышивкой на вороте и по краю рукавов.

— Ты не смущайся нашим маскарадом — можешь считать, что я тебя принимаю в халате! — сказал он, обнимая друга и похлопывая его по спине. — Ого! Да, заметно, что греблю ты забросил, плечи уже не те!

— Да и ты тут, я думаю, растерял спортивную форму на своих конвейерах для ленивцев, — парировал Джорджо.

— И не говори! За мячом теперь уже не погоняешься… Да не в том дело, просто некогда. Зато здесь доступна верховая езда практически по всему парку.

Президент не отрываясь смотрел в лицо старого друга — все то же чистое, заметно суженное к подбородку лицо с тонкими губами и высоким лбом… Но в аккуратной бороде уже серебрилось немало седины, и короткие темные волосы, зачесанные назад, казались не такими темными, как раньше… Но, в общем, Константин выглядел почти как тот студент, спортсмен и умница, с которым познакомился Джорджо двадцать два года назад. А морщинки, легкая утомленность во взгляде и упрямый изгиб густых бровей только красили сорокалетнего мужчину.

Усадив гостя в кресло, Константин поднял заранее наполненный кубок:

— За встречу! Я тебе очень рад!

Выпив, император снова поднялся и сделал шаг к камину. Прозрачный экран отъехал в сторону, и президент сразу ощутил тепло.

— Ты не против камина, я надеюсь? — поинтересовался Константин, поправил дрова золочеными щипцами и вернулся на место. — Жарко здесь не будет, не беспокойся. Просто я люблю смотреть на огонь, когда рядом хороший друг или предстоит серьезный разговор.

— Вот как? — заинтересовался Джорджо. — А что на этот раз?

— Представь себе, и то, и другое, — рассмеялся хозяин и вновь разлил по бокалам вино из темной бутылки. — Но давай пока не будем о делах!

— О да, о них ты никогда не любил говорить, старый скрытник и бука! — съехидничал Джорджо.

— Я просто византиец, не забывай. Какой же ромей станет болтать лишнее?

— Тебе следовало бы заявить об этом на первом курсе, когда ты впервые вошел в аудиторию! Тогда, возможно, было бы меньше проблем с коммуникацией?

— Возможно, но тогда бы мы и не подружились, верно?

— Верно! Но разве я тогда мог подумать, что живу в одной комнате с наследником византийского престола?

— О, да, — слегка вздохнул император, — таков обычай. Я сам, впрочем, не буду против, если мой сын поедет учиться за границу под своим собственным именем. Но, с другой стороны, не представляю, каково в наше время объявить в университете: я византийский принц…

— Ну, девочки будут в восторге!

— И не дадут учиться! — воскликнул Константин патетически. — Впрочем, конечно, мы посылаем детей за границу не только для учебы — учиться можно прекрасно и здесь, — но все же и не для того, чтобы так терять время!

— О-о, какой ты теперь суровый, — протянул Джорджо. — И не подступись! Я, впрочем, — добавил он, — очень хотел тебя спросить: как ты живешь здесь? Во Дворце, среди слуг… в халатах! Когда мы с тобой встречались прошлый раз на Майорке, всего этого антуража не было, и ты выглядел вполне беспечным!

— В отличие от тебя, болезного! — воскликнул император. — Ты мне тогда показался постаревшим и осунувшимся, словно прошло не пятнадцать лет, а гораздо больше!

— Президентская гонка, что поделаешь!

— Не знаю, не знаю, — тут настала очередь Константина насмешливо растягивать слова. — Мы этим вещам не обучены: ни в Кембридже, ни здесь, конечно, нас в эту премудрость не посвещали… А как живем? Большой Дворец ты уже, я думаю, оценил?

— Да, это грандиозно!

— Согласен, Константину Ангелу в конце шестнадцатого века пришла в голову замечательная идея! Разумеется, здесь все нужно было восстанавливать, но, несмотря на четыреста лет запустения, сохранилось удивительно много! А Влахерны, конечно, прекрасное место, но, согласись, сырое и нездоровое.

— Я там еще не был.

— Будешь. И оценишь преимущества жизни на мысу, а не в глубине бухты, даже несмотря на то, что рыбных пристаней и складов на Золотом Роге уже нет.

Солнце за окном скрыло последний луч, и в комнате наступил полумрак, но в тот же миг позолоченные жалюзи разъехались, открыв чарующий вид на фиолетовую даль Босфора, подсвеченного из Европы и Азии загорающимися электрическими светлячками.

— А в общем, жизнь здесь давно идет без резких толчков, — продолжал император. — Для василевса главное — вовремя разделить круг полномочий с Синклитом и не выходить из рамок. Кроме того, выгодные позиции в энергетике, финансах… и в туристическом деле, что особенно важно! Хотя здесь я, конечно, очень обязан отцу и, главное, деду… — тут Константин поднял глаза к темневшему наверху каменному своду.

— Какая идиллия! — воскликнул Джорджо. — Ну, а как же политика, борьба партий, кризисы?

— Кризисы? Политические? Они никому не нужны! Гражданам не нужны, и уже давно. А для паразитической черни, как показал прошлый век, достаточно горькой свинцовой пилюли, обильно подслащенной впоследствии всякой благотворительностью…

— Будто все так просто?

— Очень сложно, очень! Но, видишь ли, мы слишком старый народ и живем в слишком старом государстве, накопили определенный опыт… Ведь ничего нет нового под солнцем!

— А коммунизм?

— Но ведь и он укрощается, как известно!

Император поднялся и зажег четыре свечи в массивном шандале. Стало еще уютнее, ласковый свет заиграл на изысканных серебряных кубках и вазах с фруктами.

— Все-таки мы с тобой договорились до политики! — негромко сказал Константин. — Ну, да ничего. Тогда давай о делах сейчас, пока не зашумело в голове, — промолвил он, немного помолчал и начал задумчиво: — Послушай, любезный друг мой, я хочу предложить тебе произвести один старомодный опыт. Он не всегда оканчивается благополучно, но если такое случается, то результат оказывается очень ценным.

— Неужели философский камень? — насмешливо прищурился Джорджо. — Я слышал, что в дворцовых подземельях до сих пор витают тени великих Калинника и Георгия?

— Там витают, витают, не беспокойся, я тебя как-нибудь свожу, — серьезно проговорил император, и даже немного нахмурился. — Но в данном случае я не о призрачных теориях. Как ты относишься к брачным интригам? И вообще к политическим бракам? Они бывают очень удачны порой, не правда ли?

— Хм. Случается. Но если ты…

— Тихо-тихо, подожди, — Константин слегка взмахнул рукой, но в этом мановении Джорджо почувствовал вдруг неведомую доселе властность. — Мы современные люди, будем рассуждать реально и не станем играть в средневековых деспотов. Я хотел бы, чтобы моя дочь и твой сын познакомились, полюбили друг друга и сочетались браком. Безумное желание? Нисколько. Это всего лишь плод изрядного жизненного опыта. И тот же самый опят подсказывает мне, что мое желание осуществимо. Я знаю мою дочь уже целых пятнадцать лет. Небольшой срок, чтобы как следует узнать женщину, — тут у Константина едва приметно дернулся уголок рта, — особенно византийскую принцессу, но, учитывая особенности нашего общения — детскую открытость, доверие, которым отцы счастливы пользоваться первые десять-двенадцать лет… Одним словом, я прекрасно представляю себе, что за особа бродит по этим залам.

— Все это звучит очень интригующе, — промолвил Джоржо, выжидающе глядя в глаза Константину. — Но… почему ты выбрал мое семейство, моего мальчика? Ты позволишь? — он потянулся к пузатой бутылке и вновь наполнил оба бокала.

Благородная рубиновая влага ярко светилась на фоне огня.

— Я и не выбирал, собственно, — ответил император и слегка отвернулся в сторону камина, предоставив другу изучать августейший профиль с прямым носом и сосредоточенно подобранными губами. — Выбора-то особо и не было. Я знаю тебя, знаю Луиджи. В позапрошлом году на островах он был уже достаточно взрослым, чтобы проявить свои лучшие качества. Тот случай с катером покорил меня…

— О, да! — воскликнул президент. — Об этом потом писали все наши газеты, и я, наверно, отчасти обязан своим избранием именно героизму моего мальчика! «Ла Стампа» тогда заявила, что опытные каскадеры оценили трюк и не согласились бы повторить его без тренировок.

— Это так!

— Но он любит сестру и, наверное, согласился бы на все, чтобы попытаться ее спасти.

— Согласился? Ты его недооцениваешь! Он рыцарь, конкистадор. Он даже не задумался, стоит ли прыгать. Это само собой разумелось, и на берегу Луиджи даже не мог понять этого всеобщего восхищения! Но, может быть, сердце нашего Сида уже в оковах? — вдруг вежливо поинтересовался император.

— Не знаю… Нет, думаю, нет, — отозвался Джорждо, слегка задумавшись.

— Я в этом не сомневался! Душевные движения таких людей видны сразу, поверь мне. Мальчик пока искренне влюблен только в свою науку — что ж, это нам весьма кстати. Катерина тоже пока не думает ни о каких глупостях, но, знаешь ли… — тут император потянулся вперед и слегка раздвинул тлевшие дрова, те сразу вспыхнули и весело затрещали. — Да, все это до поры до времени. Я предвижу, что скоро мою доченьку потянет на приключения, и тяга эта будет неодолимой и все сильнее год от года. Характер у нее такой, что даже мне порой приходится нелегко, а если в эту бочку с порохом попадет случайная искра, то сразу разнесет полгорода!

— Да, конечно, — подхватил Джорджо, — для тебя полгорода это все равно что полцарства, ты их никому не уступишь!

— Безусловно. Но в то же время я уверен, что если Катерина полюбит кого-то по-настоящему, то останется ему верна до гробового камня. Она такая, да! В меня. И, более того, — тут император снова в задумчивости уставился на языки пламени, легкая тень пробежала по его лицу, — она не будет сетовать на то, что юность прошла без приключений.

— А при их недостатке организует приключения мужу?

— С мужем, дорогой мой, с мужем! — весело подхватил Константин. — Но разве Луиджи будет против? Он просто тоже до сих пор не вошел еще в авантюрную полосу, но, конечно, не минует ее, поэтому нам с тобой…

— Нам? — встрепенулся Джорджо. — Ты уже второй раз произносишь это слово, но я еще не готов сформулировать своего мнения, и…

— Нам, нам, друг мой, — заключил император и потянулся своим бокалом к бокалу президента. — Доверься мне сейчас, как верил в свое время, списывая решения задач. Помнишь, как ты спешил тогда на подоконнике, потел, но все равно бубнил: не понимаю, не понимаю, как это так!

Джорджо довольно усмехнулся:

— Кеплер! Законы притяжения и отталкивания больших биллиардных шаров!

— Планет, и они гораздо интереснее! К ним и перейдем. Что ты думаешь про нефтепровод Баку—Тифлис—Эги? Он действительно так нужен старушке-Европе?

— Что за вопрос? — президент даже несколько насторожился. — Конечно нужен. С Москвой не договоришься, им даже выгода не нужна, из Сибири слишком сложный подвоз, а перегружать Персидский залив нельзя. Я не большой специалист, но как раз начал изучать эту проблему в последние месяцы… Но почему ты об этом вспомнил? — удивленно воскликнул Джорджо.

— Полагаю, этот вопрос можно решить, — спокойно сказал Константин.

— Решить?! — президент чуть не подскочил в кресле. — Но ведь это только проект, и вы отвергли его с самого начала! Ваши отношения с Закавказьем, все эти хурриты, плюс церковные земли, монахи…

— Монахов-то мы сейчас будем спрашивать меньше всего, — веско объявил Константин. — Все остальное — нюансы. Конечно, святым подвижникам в ущельях журчащая по трубам нефть будет страшно мешать молиться, напоминая о соблазнах больших городов, но они, хвала небесам, ничего не решают. А возмущенных иерархов я приму после некоторой подготовки… Пожалуй, лучше всего будет залепить уши воском! — рассмеялся император, и на столике появилась небольшая распечатанная амфора.

— Рекомендую! Каппадокия, начало прошлого века.

— Мне вдруг показалось, что там нефть, — признался Джорджо.

— Ну уж нет! Мы ведь не в Тюмени! — император попытался изобразить обиду, но глаза его смеялись. — Пусть нефть в золотой чаше подносят наиправославнейшему повелителю славян и эвенков, нам это как-то не пристало.

— Прекрасное вино! — воскликнул президент.

— Да, очень неплохое.

— Итак, — проговорил Джорджо, откинувшись в кресле, — вы готовы кое-кому из своих наступить на горло? Довольно неожиданно! Но почему именно сейчас? Ведь не из-за транзитных платежей, я полагаю?

— Видишь ли, дорогой Джо! — дурашливо наморщил нос Константин. — Есть вопросы, которые в политике обсуждать не принято. И даже намекать на них нехорошо. Но мы ведь не просто политики, верно? Поэтому я буду с тобой откровенен почти до неприличия. Мы хотим вернуть константинопольские сокровища.

— Как-как? Что?

Брови президента взобрались куда-то на самый верх лба, словно желая спрятаться в волосах. Впрочем, осмыслить сказанное было действительно трудно.

— Да, ты не ослышался, — император был собран и серьезен. — О, конечно, всем очевидно, что невозможно требовать возврата всего награбленного крестоносцами…

— С учетом перелитых в монету золота и античной бронзы, боюсь, не сохранилось и десятой части ценностей!

— Но двадцатая сохранилось! Впрочем, список их можно ограничить несколькими десятками предметов. И все же это необходимо сделать! Это будет справедливо, символично, и… — тут Константин поднялся и, подойдя к закатному окну, слегка коснулся пальцами стекла. — И, пожалуй, европейские отношения сделаются от этого более правильными… Так что, господа латиняне, — император обернулся в Джорджо, широко улыбаясь, — нескольким музеям и аббатствам придется вспомнить, кому на самом деле принадлежат их реликвии!

— Как-то очень похоже на выкручивание рук… — задумчиво пробормотал президент.

— Отчего же! Просто на изящную фигуру танца, где кавалер крутит барышню, не выпуская ее нежной ручки.

— Которую та тщетно пытается вырвать!

— Так что же! Это только для приличия, ибо какая же барышня не хочет замуж? — лукаво прищурился Константин. — Но сватовство, конечно, будет обставлено пышно и церемонно! Представь себе: потомок ромейских императоров и потомок хищных венецианцев — ты ведь родился в Венеции, не так ли? — появляются в Совете Европы и объявляют о концессии на вытягивание нефтяной жилы со дна Каспия! А тем временем все газеты начинают сплетничать о браке, который должны заключить младшие представители семейств! Помолвка объявлена, впереди символическое примирение давних противников… Ты, конечно, не против символического примирения, дорогой Джорджо? Ведь тогда восторжествует толерантность и справедливость, в знак которой — только как знак — в Константинополь вернутся сосуды и святые мощи, в свое время взятые по праву сильного! Но это право давно не действует, милые европейцы! В нашем двадцать первом веке важнее право умного.

— Что ж, не спорю, придумано ловко, — отозвался Джорджо. — По-византийски. Не хватает только чего-нибудь изящно-злодейского… медленного яда под ногтем царедворца…

— Разве мы хоть сколько-нибудь более злодеи, чем все остальные? — меланхолически вопросил император. — Мы часто даже гуманнее других!

— О да, вы гуманисты! — с жаром воскликнул президент. — Вспомним одну только гуманную Битву Народов у Икония!

— Друг мой, о гуманизме судят не по битвам, а по тому, что происходит после них. На войне законов нет и быть не может! Мы боролись за существование и победили, вот и все. Не важно, какими методами. Но кто бы на нашем месте стал в них разбираться? К тому же, пять сотен лет назад на все смотрели немного иначе… Но вот теперь, после всего — разве у нас много проблем с магометанами? Они такие же граждане, как и все остальные!

— Что ж, в этом ты, конечно, прав, — пробормотал Джорджо и потянулся своим бокалом к бокалу друга. — За справедливость!

— За долгожданную справедливость! — подхватил император.

— Кстати, по поводу трубы и проблем — а как же хурриты? — вспомнил вдруг Джорджо.

— Мы обеспечим безопасность, — решительно сказал Константин.

— Да, но ведь они…

— Мы обеспечим безопасность, это технический вопрос! — тон императора уже не допускал возражений.

— Ну, хорошо, — Джорджо аккуратно поставил на столик свой бокал, — а что будет, если Луиджи с Катериной… если ничего из этого не выйдет?

— Комбинация несколько осложнится, но… Хотя, честно сказать, я даже больше болею за их возможные отношения, чем за нефтепровод, — признался вдруг Константин. — Могу я иногда побыть просто отцом?

— Конечно можешь! — рассмеялся Джорджо. — А то мне уже почти страшно с тобой выпивать! Знаешь, а ведь это прекрасно, когда есть такая возможность быстро менять ипостаси, отдыхать от государственных дел…

— Вот преимущества нашего образа правления!

— Да, и недостатки нашего.

— А знаешь, кстати, что я тебе хочу сказать… — слегка задумался Константин. — Ведь это, в принципе, не большая проблема. Думаю, после нашей «интриги» твои акции настолько взлетят вверх, что… Между прочим, ваш король — совершенно опереточная фигура, и в его роли должен выступать успешный политик с весом в обществе… Конечно, это все непросто, но ты сам понимаешь…

— Погоди, погоди, — пробормотал вконец ошарашенный президент. — Я, конечно, уверен, что у этих стен предусмотрительно оборваны уши, но…

— И в этом ты совершенно прав!

— Но все же сейчас, наверное, время более приятных разговоров — о женщинах, вине, книгах…

— Как угодно, — отозвался Константин. — Если тебе и после совсем будет неудобен этот разговор, мы к нему не вернемся. Но имей в виду, что у Луиджи есть реальный шанс стать… — тут он задумчиво покрутил пальцами изящную хрустальную ножку бокала, — кесарем. Или кем-то в этом роде. Я ведь забочусь и о будущем своего сына!

— Ну, тогда выпьем за будущее и… выпьем! Между прочим, августа сегодня была великолепна как никогда, — Джорджо все сильнее чувствовал, как ароматная влага разносит тепло по всему его большому телу.

— Августа первая женщина Империи, — улыбнулся Константин. — И в этом качестве она обладает совершенствами всех женщин сразу.

 предыдущее    |||   продолжение