Золотой Ипподром: День первый (5)

Бал был в разгаре, гости вовсю веселились, а у Мари на душе становилось все грустнее, несмотря на то, что многие танцы у нее уже разобрали и почти все ее кавалеры были молодыми людьми из самого высшего света. Но именно это и не нравилось девушке. Она знала: на нее теперь «охотятся» как на богатую невесту, тем более что она еще и красива… ну, по крайней мере, недурна собой… Однако, видно, недостаточно красива и не так умна, чтобы на нее обращали внимание серьезные люди, а не одни искатели выгодной партии: большинство самых умных и красивых мужчин собирала вокруг себя августа — там были ученые, писатели, поэты… Там был Киннам, который, хотя и поздоровался с Мари и ее отцом, но на этот раз не пригласил девушку на танец; там был знаменитый юморист Афанасий Цец, известный писатель-фантаст Сергий Лукарис, великий доместик генштаба Александр Кавасила, дипломат Евдоким Комнин и многие другие именитые лица. Августа была снова в таком наряде, что у любой женщины при виде него захватывало дух: пурпурный шелк с отливом в синеву; юбка, украшенная легкой драпировкой, как будто незамысловатой, но придававшей платью неповторимый шарм; глубоко вырезанный лиф с прихотливым узором из сверкающих бриллиантов; тончайшие кружевные перчатки в цвет платья на божественной формы руках; обнаженные плечи, покрытые теплым золотистым загаром; бриллиантовые шпильки в темных волосах, синие глаза, блестевшие еще ярче алмазов, и улыбающиеся губы, за поцелуй которых, наверное, не один мужчина продал бы душу дьяволу… Разве с ней можно было соперничать?!..

Император протанцевал с женой открывавшую бал африсму и следовавший за ним вальс, а потом совсем исчез из зала — видимо, в бильярдную, куда чуть позже ретировался и Омер Никос, заповедав дочери «развлекаться по полной». А она рассеянно слушала комплименты очередного кавалера и, косясь в сторону большой ложи, где императрица блистала в окружении своих поклонников, думала: «Нет, я никогда, никогда не выйду замуж ни за кого из этих искателей богатых невест!.. Как это пошло! Интересно, кто из них посмотрел бы на меня тогда, когда я была просто Мириам и жила в Скутари? А теперь и не узнаешь, кто любит тебя саму по себе, а кто — только в приложение к твоим деньгам…»

— Послушайте, Александр, — раздраженно прервала она своего собеседника, — вы мне этот анекдот уже на прошлом балу рассказывали! Неужели за три месяца вы не могли придумать ничего нового? Как это скучно, в самом деле! Предлагаю вам найти даму с более короткой памятью, а мне разрешите вас покинуть! — Мари резко повернулась и, оставив незадачливого кавалера в остолбенении, быстро пошла в противоположный конец зала.

Дворец, где давались торжественные балы, был похож на фантастический каменный трилистник. Он был построен в середине роскошного восемнадцатого века. Архитектор, несомненно, был вдохновлен европейскими бальными залами, но все же сохранил план исторического Триконха, стоявшего на этом месте почти тысячу двести лет назад. Три просторные округлые абсиды завершались резными полукуполами-раковинами, переходившими в общий свод, под которым и совершалось бальное действо. Огромные «лепестки» дворца — высокие полуцилиндры, соединенные наподобие листьев клевера, были разделены на ярусы. В среднем были построены гостевые ложи в два уровня — в том числе ложи императора и императрицы. В боковых помещались оркестры, буфеты, уборные и большая бильярдная. Изрядно помучившись с компоновкой столь сложного помещения, зодчий дал полную свободу фантазии, украсив дворец лепниной, позолотой и витражами. За реконструкцию здания брались уже не однажды, но всякий раз оставляли это занятие, ограничиваясь небольшим ремонтом. А в последние годы доходы от туристов, посещавших Триконх в непраздничное время, вполне оправдывали его содержание.

Ложа августы, как обычно, была наполнена народом, тогда как императорская выглядела пустой. Евдокия восседала в пышном старинном кресле, окруженная целой толпой мужчин. Лучшие умы Империи — а пожалуй, и мира — старались обратить на себя внимание коронованной красавицы, которая, казалось, была на вершине блаженства. Из ложи доносились взрывы смеха, вокруг сновали официанты с подносами. Мари, проходя перед ложей, мысленно скривилась. Чего ожидать от этого сборища и от всех этих бесконечных разговоров? Как вообще Константин позволяет такое вольное обращение? И что хорошего можно подумать об этих умниках, снующих вокруг замужней женщины?..

— «Лучше одиночество, чем дурное общество», — пробормотала Мари, подходя к столикам с напитками и фруктами, стоявшим в одной из полукруглых ниш, и вдруг почти нос к носу столкнулась с Панайотисом.

Он стоял в компании Фомы Амиридиса и несколько неодобрительно поглядывал на веселую круговерть. Стратиотису явно было здесь неуютно, но «Синопсис» требовал отчетов о балах, и положение обязывало. Журналист крепко держал высокий стакан с апельсиновым соком. Археолог же небрежно поигрывал бокалом, где над томатной толщей явственно угадывалась прозрачная жидкость.

— О, привет всем! — воскликнула Мари. — Веселитесь? А что, — она весело посмотрела на Фому, — внештатникам теперь тоже дают приглашения на бал?

— Конечно! И всегда давали, стоило только попросить!

— Как поживаете, Мария? — вежливо поинтересовался Панайотис.

— Да ничего так. А вы?

Журналист пожал плечами.

— Да вот, как-то… не знаю, что и писать про все это. Я ведь не любитель таких развлечений. Да и на душе тяжело…

— Так давайте я напишу! — предложила Мари. — Напишу, что было весело и красиво. Я-то как раз любительница, — добавила она и очаровательно улыбнулась.

Фома издал невнятный стон и, неожиданно оживившись, поддержал девушку:

— А и правда, напиши! Это будет здорово — новая струя, новый взгляд. Правда ведь? — обратился он к Панайотису.

— Ну что ж, попробуйте, — солидно согласился тот. — Вдруг у вас и получится? А то я тут, — он беспомощно развел руками, — чужой, совсем чужой!

— Ну, отчего ж вы так грустны? — засмеялась Мари. — Выпейте вина, потанцуйте, послушайте музыку. Познакомьтесь с красивой девушкой, наконец!

— Какая же из красавиц сравнится с вами, Мария? — неожиданно изрек Стратиотис, — Разве что августа?

Мари с Фомой посмотрели на него в изумлении, но каждый по-своему. Мари подумала, что, как бы ей ни льстил ставший вдруг не в меру любезным журналист, именно с августой ей никогда не потягаться — и как же глупо, что она одна на всем балу не может смириться с этим элементарным фактом!

Амиридис же подумал, что если б он сейчас достал из кармана длинный шарф и начал, виток за витком, сдавливать им шею добродушного великана, тот, наверное, долго смотрел бы на него молча и удивленно, постепенно наливаясь кровью. Впрочем, Фома отогнал видение прежде, чем его воображаемый соперник, захрипев, свалился на пол.

— Э… — начал Фома.

— Да-да, — отозвался Панайотис, — ощущение какой-то безысходной бездуховности. Как будто тебя душат. И куда-то пропадают идеалы. Скрываются во мраке…

— В чем же они заключались? — осторожно полюбопытствовала девушка.

— А вот вы почитайте «Добротолюбие», больше я вам сейчас ничего не могу сказать. Просто почитайте, а потом спрашивайте.

— Ну, дружок, не можем же мы все начать жить по «Добротолюбию»! — возразил Фома.

— Это почему же?

— Да потому что оно, как говорит один мой знакомый ученый, всего лишь сборник советов, а не всеобщий закон! — ответил Амиридис.

— Ну конечно, всеобщий закон у нас только один — Всемирная Энергетическая Хартия!

— О небо, ты опять про свою нефть! — закричал Амиридис и закрыл руками уши.

Содержимое бокала при этом едва не разлилось, и Фома поспешил допить коктейль.

— Забудьте, забудьте о ней немедленно! — расхохоталась Мари.

— Нет, друзья мои, не могу, — печально промолвил Панайотис. — Это же не просто нефть, это, можно сказать, символ! Питательная среда для апостасии — жидкая, черная и маслянистая… Это бензин, противные выхлопы, всякие полимеры, искусственные краски, фальшивые ткани… Фальшивые чувства, фальшивое веселье, за которое нам Евангелием обещано горе! Вон, посмотрите туда, — махнул он рукой в сторону танцующих, — почти все они одеты в сделанное из нефти. И, заметьте, одеты по большей части весьма нескромно и производят нескромные телодвижения…

— Вы ошибаетесь! — выдохнула Мари.

— Да, конечно, ты прав! — воскликнул Фома. — Гораздо правильнее было бы, если бы здесь шаркали деревянными башмаками такие стройные ряды монахов и монашек в серых дерюгах.

— Но друг друга бы не касались, а только издали махали руками и шептали «прости-прощай», — поддержала его девушка.

Стратиотис нахмурился.

— Монахам не положено танцевать, что вы! Согласно толкованию на правило…

Но номера правила он сообщить не успел, поскольку был прерван вежливым голосом незаметно подошедшего препозита:

— Госпожа Мария Нику? Августейший приглашает вас пройти в его ложу.

Сотрудники «Синопсиса» переглянулись.

— Ишь ты! — пробормотал Фома.

Сердце Мари упало до самого пола, а потом подскочило вверх, точно на резиночке, и бешено забилось. Уходя, она услышала громкий умоляющий шепот Панайотиса:

— Обязательно возьмите интервью для следующего номера…

Император сидел на мягком диванчике в глубине ложи и сразу предложил Мари сесть рядом.

— Здравствуй, девочка, — сказал он. — Прости, что оторвал от веселий. Танцевала? — поинтересовался император, гладя на раскрасневшиеся щеки Мари.

Она кивнула. В своей жизни Мари всего пару раз оказывалась наедине с августейшим, и всегда во время интервью, в почти официальной обстановке. Но для чего ее позвали теперь?

— Мари, у меня к тебе просьба. Ты знаешь, как выглядит Луиджи Враччи? Пожалуйста, пригласи его сегодня на белый вальс и потанцуй с ним. Вообще, постарайся провести с ним побольше времени. Это сложная история, я не буду сейчас вдаваться в подробности. Просто помоги нам, хорошо?

— Хорошо, — ответила Мари упавшим голосом. — А когда же будет этот белый танец?

— После перерыва, вслед за Венским вальсом. Ты просто окажись возле него к этому моменту, поговори о чем-нибудь. Сможешь? Ну, тогда беги, не буду задерживать. Да, прости, если отрываю от приятного общества.

Девушка встала с дивана, поклонилась и метнулась к двери, но Константин окликнул ее:

— Мари! — ему показалось что-то странное в ее лице и взгляде. — У тебя все в порядке?

— Да-да, конечно, ваше величество, я все исполню, — беззаботно пролепетала девушка и исчезла.

Когда она вернулась в компанию Фомы и Панайотиса, лицо археолога озарилось радостью, но журналист с удивлением спросил:

— Как, Мария, вы уже вернулись? Так быстро? Неужели вы уже успели взять интервью у августейшего?

— О, да! — саркастически ответила Мари. — Он мне сказал все, что только мог! Но мог он немногое.

При последних словах лицо Фомы заметно вытянулось, но Панайотис не заметил никакого подвоха и сокрушенно вздохнул:

— Как это печально! А я, признаться, уже понадеялся на этот материал…

— Так в чем же дело? — отозвалась девушка. — Пойдите тогда сами и возьмите у него интервью! Может быть, с вами он будет поразговорчивей. А мне сейчас недосуг, я должна выполнить одно важное государственное поручение его величества.

С этими словами она одарила друзей кислой улыбкой и исчезла среди гостей. Стратиотис еще не успел понять, как ему следует реагировать на слова Мари, как Амиридис поглядел на часы и пробормотал:

— Прости, Пан, я тоже должен тебя покинуть, у меня назначена одна важная встреча, — и с этими словами он удалился в направлении столиков, сервированных более крепкими напитками, нежели соки и коктейли.

Стратиотис грустно поглядел вслед Фоме и побрел в противоположном направлении.

Между тем Мари кружила по залу в поисках юного Враччи и все больше раздражалась. Она давно не переживала такого сильного разочарования. «Он обращается со мной как с маленькой девочкой! А я ведь давно уже выросла… Но где мне теперь найти этого итальянца? И почему вообще я должна проводить с ним время? У меня многие танцы уже заняты, а я должна вешаться на шею этому Враччи, когда он, может, вовсе даже и не захочет со мной общаться?.. Стоит ли мне вообще этим заниматься? Почему я должна решать чьи-то проблемы? До моих проблем, например, никому нет дела! Если б у него было сердце, он бы никогда не говорил со мной так холодно, таким деловым тоном!.. Наверное, считает, что, раз он император, все должны бежать сломя голову и исполнять любые его прихоти…»

Она так растравила себя этими мыслями, что решила ради успокоения нервов чего-нибудь выпить и направилась в левую абсиду, где, к своему изумлению, наткнулась на Фому в компании того самого молодого человека, которого ей полагалось найти. Они оживленно беседовали по-итальянски, благо Амиридис никогда не упускал случая продемонстрировать знание доброй половины европейских языков. Мари итальянского не знала, и мысль об этом еще больше раздосадовала ее. «Вот интересно, как же я буду с ним общаться? — подумала она. — Не заговорить ли с ним по-турецки? Не поймет — его проблемы! А я потом скажу августейшему, что не смогла выполнить его задание, поскольку он не дал мне переводчика!» Но тут Фома заметил ее и радостно воскликнул:

— Мари! Как чудесно, что ты здесь оказалась! Надеюсь, ты уже выполнила свое секретное задание и составишь нам компанию! Познакомься пожалуйста: Луиджи Враччи, мой хороший друг, он тоже занимается археологией. Луиджи, знакомься: Мария Нику, моя коллега по «Синопсису».

Глаза Фомы подозрительно сильно блестели, и судя по смелости, с какой он обращался к Мари, археолог уже изрядно подогрел свой темперамент. Луиджи галантно поклонился девушке и, к ее немалому удивлению, произнес на вполне сносном греческом языке:

— Очень рад с вами познакомиться, Мария! Вы поистине пришли украсить наше общество! Это платье вам очень идет!

Мари порозовела от удовольствия и ответила:

— Благодарю вас, Луиджи! Мне тоже очень приятно, — и она кокетливо улыбнулась итальянцу.

Фома тут же помрачнел и, кажется, даже немного протрезвел. Луиджи, однако, не обратил на улыбку новой знакомой никакого внимания, но внезапно чуть нахмурился, и его темные глаза гневно сверкнули. Проследив направление его взгляда, девушка увидела принцессу, которая, весело смеясь, разговаривала с элегантным молодым человеком и в этот момент как раз что-то записала в свою бальную книжку — очевидно, принимала приглашение на танец. «Ах, вот оно что! — подумала Мари. — Уж не хочет ли император с моей помощью отвлечь этого Луиджи от принцессы? Какое чудовищное лицемерие! Надо, наверное, еще сказать спасибо, что он не послал меня к кому-нибудь из поклонников августы! А может, ему и дела нет до того, кто там развлекает его жену? Похоже на то! Разве мой папа когда-нибудь позволил бы маме так себя вести, даже если б они были христианами?!..» Вероятно, Мари бы и дальше погружалась в злые мысли, но тут магистр оффиций объявил Босфорский вальс, и девушка, вздрогнув, растерянно посмотрела на своих собеседников: она вспомнила, что на этот танец ее никто не пригласил.

— Ой, — сказал Луиджи, — прошу прощения, но я должен идти к своей даме. Было очень приятно! — и, поклонившись, он быстро пошел прочь.

«И с этим мужланом я должна провести остаток вечера?! — подумала Мари. — Кажется, меня принимают за дурочку…»

— А ты разве не приглашена на этот танец, Мари? — с надеждой спросил Фома. — Осмелюсь ли я пригласить тебя?

— Конечно, Фома, — Мари обворожительно улыбнулась, — если только ты не будешь наступать мне на ноги!

— Э… Я попытаюсь, — смущенно пробормотал археолог.

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День накануне (7)

Мари вылезла из ванной и, накинув халатик, посмотрела на свое отражение в покрывавшей стену зеркальной плитке. Все-таки за лето она так загорела… Не будет ли она завтра на балу выглядеть слишком черной в новом светло-голубом платье?.. Впрочем, в темном она вообще, пожалуй, была бы похожа на мулатку… А как было бы хорошо иметь кожу побелее… а глаза голубые или синие!.. Или хоть светло-карие, а не такие темные, как маслины… Да и волосы бы не такие черные… Что, в самом деле, за скука — совершенно черные волосы! Сплошная «сирийская краса», только Фому и очаровывать!.. Девушка вздохнула. Нет, ну правда, хоть бы оттенок каштановый, что ли…

А какие волосы у императрицы — густые, шелковистые и как раз такого оттенка, о котором втайне мечталось Мари! Но если она покрасится, папа будет очень недоволен… да и глупо это. Все равно с августой ей никогда не сравниться. Бывают же такие красавицы! Но августейшая ведь любит, чтобы все ею восхищались… пожалуй, даже слишком любит! Все-таки это как-то… Разве, если ты красавица, то нужно со всеми кокетничать?! Девушка чуть нахмурилась. Нет, если б у нее был такой муж, как у августы, Мари никогда бы не стала вести себя так, как она! Можно подумать, ей не хватает его любви, и поэтому надо собирать вокруг себя все эти толпы мужчин, чтоб они развлекали ее, поедали глазами, восхищались… Прямо как на сцене!.. Конечно, это официальные приемы, а как она ведет себя в домашней обстановке, никто не знает… Так же просто, как ее муж?.. Мари чуть покраснела, повернулась боком и посмотрела в зеркало через плечо, улыбнулась, чуть наклонила голову. Да, вот так взгляд получается очень-очень кокетливым… Так прямо и хочется испытать его завтра на ком-нибудь… О, ведь Панайотис точно будет на балу, не испробовать ли на нем? Интересно, как подействует? Мари рассмеялась и, завязав пояс халатика, вышла из ванной.

У себя в комнате она расчесала волосы и принялась разглядывать свое бальное платье. Да, наряд у нее в этом раз чудесный! Вот что значит хороший портной! Тот прошлый просто дурил их с отцом… за такие деньжищи шил такую банальность!.. Колье и серьги с сапфирами папа купил ей дивные! Да, завтра она будет выглядеть гораздо красивее, чем на предыдущих балах! Мари мечтательно улыбнулась. Хоть она и не так красива, как императрица, а все-таки на балах во Дворце и ей достается толика мужского восхищения и комплиментов, а завтра их наверняка будет еще больше…

Вдруг ей вспомнилось, как на недавнем званом вечере у Ираклийского митрополита ей расточал комплименты сам хозяин, владыка Кирик — по форме вроде приличные, но… Что-то во всем этом было не то… то ли искусственность, то ли подтекст… Или ее смутило, что любезности говорило духовное лицо, которому вроде как не положено заниматься такими вещами, как легкие беседы с девушками за бокалом вина?.. Нет, все-таки в комплиментах митрополита было что-то… слишком вольное… Может быть, не в словах, а в тоне, каким он говорил… Да! Вот, например, когда на прошлом балу во Дворце ее пригласил на танец ректор Афинской Академии, он тоже говорил ей комплименты, шутил, но она не чувствовала неловкости… Впрочем, по сравнению с его шутками остроумие Кирика никуда не годится! Но за господином Киннамом в этой области трудно угнаться… А как он танцует! О, это что-то сказочное!.. Но он, кажется, из породы мужчин, которых называют «опасными»: слишком красив, и у него такой темный глубокий взгляд — в его глаза падаешь, как в омут… А когда он улыбается… Ой, нет, лучше не думать об этом, все равно это мужчина не про ее честь, такой умный и вообще…

Ну да, а тот, по кому она вздыхает, — про ее честь, не так ли?! Мари пригорюнилась, даже села в кресло и уронила руки на колени. Как она умудрилась влюбиться в него? Нет, как она посмела в него влюбиться?!.. Впрочем, об этом тоже лучше не думать. Слава Богу, об этом никто не знает… и не узнает. Что толку себя корить, если разлюбить по приказу все равно невозможно? Зато завтра она его увидит, и, может быть, он даже подойдет к ней и скажет что-нибудь… Все-таки у нее и правда очень красивое платье на этот раз… может, он заметит?.. А Панайотису надо будет сделать глазки! Да-да! А то вечно Пан ходит такой надутый и серьезный… Мари поднялась с кресла, подошла к зеркалу и улыбнулась своему отражению — долго горевать ей не позволял живой и веселый характер.

Стороннему наблюдателю, конечно, было не совсем понятно, что общего у Марии Нику, дочери основателя корпорации «Мега-Никс» и одной из самых завидных невест Константинополя, с сотрудниками «Синопсиса» — журналистами известными, но вовсе не «звездами» и не богачами: Нику уже почти два года внештатно сотрудничала с еженедельником, проводя в его редакции куда больше времени, чем в великосветских салонах. Впрочем, в желании молодой способной девушки развивать литературный талант и практиковаться в периодическом издании, ничего странного не было. Удивительным было то, что перед главным редактором за нее ходатайствовал не кто иной, как император Константин. Он называл это «замолвить словечко», хотя было понятно, что слово василевса в полуофициальном издании, поддерживавшем имперскую политику, почти равно приказу. Император и сам это сознавал, поэтому старался поменьше вмешиваться в работу «Синопсиса». Но случай с Мари был совсем особым. Константин знал ее почти с пеленок — с того самого времени, когда заинтересовался идеей молодого Никоса и подружился с отцом Мари. А главное, император не сомневался, что его протеже действительно талантлива, хотя порой и по-девичьи легкомысленна. Ну, разве не легкомысленно было делать шутливый репортаж о частном визите Константина в дом Никосов и помещать его в интернете — хотя и для самого узкого круга читателей? Главный герой этого репортажа, изображенный на фото во всех ракурсах и интерьерах, вежливо посмеялся тогда, а потом задумчиво посмотрел на девушку, преданно глядевшую ему в глаза.

— Знаешь что, Мари, — проговорил он, — а не пора ли тебе попробовать настоящую работу? Завтра с тобой свяжется мой секретарь. Как ты насчет «Синопсиса»?

Мари вовсе не была уверена в том, что хочет немедленно начать сотрудничать с серьезным изданием, но ее воодушевили слова августейшего гостя:

— Не бойся, у тебя ведь неплохие связи при дворе, — император подмигнул. — Будешь ходить на брифинги с Главным Дармоедом. Может быть, даже добьешься личного интервью…

Эта фраза все и решила, ибо ради возможности почаще видеть августейшего Мари готова была пойти куда угодно…

Мириам Нику было всего пять лет, когда ее отец впервые встретился с императором. Родителя она всегда боготворила. Но величественный мужчина, появившийся однажды в их скромной квартире — семья Никосов жила тогда в Скутари — и принесший с собой незнакомые запахи, слова, движения, восхитил ее безмерно. Девочке объяснили тогда, что это самый важный человек на свете и он очень любит ее папу. Поначалу Мириам это казалось естественным — как же можно не любить папу? Но с годами, видя в доме желанного, хотя и нечастого гостя, она начала понимать, что ее саму, ее семью и «его величество» разделяет пропасть. Отец много работал, часто приходил домой затемно. И даже потом, когда они переехали в собственный дом у Золотого Рога, он чаще всего выглядел озабоченным, уставшим. У него не было времени не только на то, чтобы поиграть с детьми, но часто и на вечерний намаз.

— Ах, ничего, — говаривал Омер слегка сокрушенно, — я все равно всегда думаю об Аллахе, Он всюду со мной…

«Дядя Константин», как мысленно называла его Мириам, был совсем другой. Такой же взрослый, как папа — девочка еще не научилась применять слово «молодой» к тридцатилетним мужчинам, — но спокойный и величественный. Порой, очевидно, очень уставший, с тенями под глазами; порой в окружении напряженной и утомленной свиты — но все же совсем другой. В Константине была заметна вековая властная вышколенность. Он был похож на бессонного капитана корабля, который плывет по морю уже сто лет и не остановится еще столько же, какие бы штормы не бились вокруг.

Когда девочке исполнилось двенадцать лет, Константин подарил ей удивительно красивую модель Каабы, привезенную из самой Мекки. Черный куб стоял на чудесной перламутровой подставке, золотые арабески на стенках были украшены бриллиантами. Внизу располагались специальные кнопки, позволявшие ввести время, дату и координаты места. После этого Кааба поворачивалась точно в направлении Мекки и могла пять раз в день голосом далекого муэдзина возвещать час молитвы.

Омер оглядел подарок с большим интересом, уважительно поцокал языком.

— Ну вот, дочка, — сказал он, — теперь всегда будешь слушать азаны! А то, чтобы нашего муэдзина расслышать, нужно целый день стоять под минаретом.

Мириам сначала обрадовалась подарку, а потом ей вдруг стало досадно: «Почему дядя Константин может подарить мне такую вещь, а папа — нет? Неужели очень дорого?»

Впрочем, Кааба, действительно, была куплена в лучшей лавке, у лучшего ювелира.

«А может быть, папа считает, что молиться четыре раза в день, да еще один раз рано утром — не так уж и важно? И зачем августейший считает иначе? Получается, решил за меня? Почему? По какому праву?!» Досадуя на все на свете, Мириам отключила муэдзина, и подарок стал просто дорогими часами с будильником.

В тот день она впервые зашла в православный храм. Народа было немало, на девочку слегка покосились, пропустили вперед. Священники в сверкающих белых облачениях возглашали что-то на не совсем понятном языке. Слова как будто были греческие, в основном знакомые, но они не всегда складывались в осмысленные фразы. И вдруг слух поразили знакомые слова: император Константин. Мириам стояла, как громом пораженная. Оказывается, за «дядю Константина» положено вот так вот молиться по всей Империи? Это было новостью — и, пожалуй, неприятной новостью. Получалось, что отцовский друг не только правит страной, не только может решать, когда ей следует молиться, но и в церкви поставлен на вторую ступень после Бога? Девочке стало неуютно от этой мысли, и следующий визит императора она решила проигнорировать. Просто убежать в сад и не показываться, пока этот «повелитель вселенной» не уйдет. Вернее, не уплывет на своем катере.

Вышло же все по-другому. Несколько дней весь квартал шептался о каких-то ужасах. Там и сям на углах слышались слова «убийцы», «тела», «экстренный синклит», но в присутствии детей взрослые быстро замолкали. Мириам никогда особо не интересовалась новостями, но тут решила залезть в интернет — и каково же было ее удивление, когда сеть оказалась отключена. К телевизору отец тоже строго-настрого запретил ей подходить в ближайшую неделю. Он выглядел особенно беспокойным в эти дни, все время ворчал себе под нос.

Девочка не привыкла к такому обращению. Слоняясь по дому, она размышляла, как бы выяснить, что такое происходит в Городе, и, ничего не придумав, решила утром потихоньку спросить у поварихи. Случайно проходя мимо кальянной, Мириам вдруг услышала знакомые голоса и остановилась. Говорил император, говорил непривычно глухим, срывающимся баритоном.

— Они хотели всех помиловать, ты знаешь… Гуманисты… Народные избранники… Им жалко отнимать жизнь, ведь они не могут ее дать! Очень остроумно. Но я вынужден был вмешаться, вынужден! Не так уж часто я это делаю… И сегодня все эти мерзавцы умрут… Вернее, уже, наверное, умерли, пока мы с тобой тут сидим… И пусть меня считают душегубом… Да, почти все «цивилизованные» будут недовольны. А также и те, кто хотел бы видеть казнь по телевизору… Но я точно знаю, что должен был сделать так! Должен… И все же это очень нелегко, поверь мне! Понимаешь?

— Да дорогой, я понимаю тебя, — тихо отозвался Омер. — Ешь оливки.

Мириам тихо вошла в комнату. Дымом там не пахло, зато стоял резкий анисовый запах беловатого напитка, разлитого в большие рюмки. За низким столиком сидели отец, сразу поднявшийся с места при виде дочери, и император, чье лицо было трудно различить в вечерних сумерках. Предупреждая друга, который уже повелительно поднимал правую руку, Константин быстро воскликнул:

— Здравствуй, девочка, заходи! — и включил большой торшер.

Мириам неотрывно смотрела на его лицо — только что перекошенное страданием, оно мгновенно изменилось и выражало теперь спокойствие и благожелательность. Лишь глаза остались скорбными глазами повелителя, в чьей руке — жизнь и смерть.

— Ну, когда же мы будем учиться играть в шахматы? — спросил император, весело улыбнувшись.

— Я не знаю, — смутилась девочка, — я хочу, но… тебе сейчас некогда, дядя Кости…

— Ну, отчего же? — запротестовал император, однако, посмотрев, на Омера, слегка вздохнул и согласился: — Знаешь, пожалуй, действительно в другой раз. Но уж обязательно, ладно?

С этого дня Мириам все чаще задумывалась о том, что же за человек ходит к ним в дом и какую цену он платит за то, чтобы в храмах пели ему «многая лета». Она даже сходила — в первый раз в жизни — на праздничную службу в Святую Софию. Там было людно и жарко, ей почти не было видно императора. Но больше всего поражало то, что люди достаточно равнодушно, казалось, относятся к этому потрясающему храму, к императорскому выходу и пению хоров. Многие переговаривались вполголоса — особенно в нартексе и дальних углах.

«Они привыкли, их это не трогает, — думала Мириам. — Похоже, василевс все-таки обычный человек. Только совсем другой, непонятный».

Но все же что-то необычное она тогда почувствовала и даже пришла потом в этот храм рано-рано, перед утреней, когда там было тихо и довольно пустынно. Ее захватило это неведомое прежде ощущение — ощущение присутствия Бога, который не жил на небе, не разгуливал по цветущему раю где-то на востоке. Он был здесь, с ней, хотя в эти минуты никто не читал Ему молитв и не пел гимнов… Спустя месяц она попросила императора подарить ей Евангелие. Тот немного удивился, но просьбу исполнил. Правда сказал ей, что папа знает и не против этой книги, не надо от него скрывать такие вещи.

Омер действительно не был против, хоть и нахмурился поначалу. Но промолчал. Возможно, был слишком занят или просто не чувствовал себя в состоянии вести религиозные беседы. Даже когда Мириам сказала ему через некоторое время, что хотела бы креститься, он не взорвался гневом и не вышел из себя, только посмотрел вдаль, вздохнул и проговорил тихо:

— Наверное, у тебя такой путь… Но мы с тобой потом поговорим об этом, когда тебе исполнится шестнадцать, ладно?

Омер не хотел, чтобы дочь, уж если она решила сменить веру, делала это в столь раннем возрасте. Правда, Мириам в свои тринадцать выглядела довольно взрослой, но что сказали бы знакомые, родственники и компаньоны, как христиане, так и мусульмане? Никос отправил дочку в церковь, чтобы сделать приятное императору? Нет, невозможно!

Набравшись духа, Омер так все и объяснил девочке, и она поняла его, кивнула печально. Константин, узнав о разговоре, сказал, что ничего страшного: такая отсрочка даже вполне традиционна, — чем несказанно обрадовал Мириам.

— Походи пока на службы, присмотрись, почитай книги, — уверенно проговорил император и, немного подумав, посоветовал обратиться к Сергие-Вакхову игумену: — Подружись с ним, он тебя тайно огласит и понемногу научит вере. А всяким глупостям не научит.

Самым значительным последствием решения Мириам стало то, что ее отдали в обычную христианскую гимназию. Учиться дома, конечно, было спокойнее, но ведь этому тихому и замкнутому ребенку рано или поздно предстояло выйти в большой мир — а в том, что мир для Мириам теперь не ограничится семейным кругом, никто не сомневался. К гимназии она привыкла быстро — стала веселее, подвижнее. Время до назначенного отцом срока пролетело почти незаметно.

Восприемником Марии от купели стал синкелл Иоанн. По совершении таинства он усадил ее, как она была — в белоснежной длинной рубашке, с влажными волосами под платком, — на скамью и долго беседовал о дальнейшей жизни.

— Главное, пойми, — объяснял игумен, — нужно думать о царствии Божием внутри нас, а не о том, кто и что о тебе скажет или подумает. Вообще говоря, людей, которые на самом деле хотят жить по-христиански, а не играть в благочестие, не так-то просто отличить по внешнему виду и поведению.

— Да? А вот девочки в школе? — живо заинтересовалась Мария. — Они такие? Они ведь и смеются все время, и красятся, и… в храм, кажется, никогда не ходят?

— Не знаю, может быть, среди них и есть те, у кого Бог внутри, спрятан от любопытных, — ответил Иоанн. — Но, строго говоря, ведь нам с тобой это знать совсем не обязательно.

Они договорились, что, если не случится ничего особенного, Мария обязательно будет приходить для бесед два раза в год — Великим Постом и Успенским.

— Для начала этого хватит, — промолвил Иоанн, внимательно глядя в глаза крестнице, — а дальше будет видно.

Но… когда Мари исполнилось восемнадцать, отец в августе увез ее в морской круиз, потом был Ипподром, потом… Словом, летнюю встречу она пропустила. А затем в суете пропустила и весеннюю. Изредка встречая Мари во Дворце, синкелл издали ласково ей улыбался или даже, подходя, говорил какие-нибудь ободряющие слова. Девушке бывало стыдно в эти минуты за ее «беспутную жизнь», но она уже ничего не могла с собой поделать. Жизненная круговерть подхватила ее и понесла… Правда, в круговерти этой не было особых падений, но почти совсем не осталось и того христианства, о котором мечтала маленькая Мириам. И все же она совершенно точно знала: настанет время — и она обязательно придет опять к игумену Иоанну, сядет с ним во дворе на теплую скамейку, расскажет все-все про свою жизнь и попросит совета…

Мари, правда, иногда казалось, что на первой исповеди нужно было рассказать Иоанну и про чувство к императору. Только как же об этом можно было рассказать?!.. Да и разве любовь это грех, чтобы в ней исповедоваться?

Между тем Мари ощущала, как впадает все в большую зависимость от этого человека. Видеть его хоть издали, говорить с ним, хотя бы и по заданию редакции — впрочем, второе случалось почти так же редко, как визиты августейшего в дом Никосов, — составляло теперь ее самую большую радость и главную тайну. И сколько ни старалась Мари отвлечься мыслями о работе, учебе, о своих стихах и рассказах — наконец, о платьях и флирте, — все равно было ясно, что все это не очень важно, потому что… Потому что таких людей, как Константин, на ее пути не встречалось. Он казался девушке самым сильным, самым красивым, самым могущественным, самым умным и самым утонченным. И так ли далеко это было от истины? Кто еще мог так верно судить о поэзии, о музыке, о папиных картинах? Император, впрочем, и окружал себя людьми под стать: чего стоил один только отец Иоанн!.. А Мари — девушка из еще недавно бедной турецкой семьи, невысокая жгучая брюнетка с наивным детским овалом чуть полноватого подбородка, — разве могла претендовать даже на его близкую дружбу? Отец, правда, тоже совсем не похож на своего друга — а вот дружат же! Хотя эта дружба была особой: Омер и Константин получали друг от друга именно то, чего обоим недоставало в жизни. Державный мог позволить себе быть с другом если не слабым, то небезупречным, причем именно тогда, когда это больше всего требовалось. А вот Мари хотела бы видеть императора каждый день, каждый день говорить с ним и слушать его — но она-то, она что могла дать ему?! Смешно и совершенно безнадежно! Зато как она бывала счастлива, когда являлась в длинной строгой юбке во Дворец на интервью или сидела дома за праздничным столом, во главе которого сидел он, и могла бросать на него быстрые взгляды! Отец однажды пошутил во время очередного застолья, что если бы Мари не крестилась, а он сам не был таким вольнодумцем, то сидела бы она сейчас за столом в чадре — и это еще в лучшем случае! А девушке подумалось, что в этом была бы определенная прелесть: ты здесь, но тебя никто не видит, и даже можно смотреть на кого хочется…

Когда Мари задумывалась о своей непростой судьбе, ей хотелось быть вздорной и невоспитанной, строить глазки, писать эпиграммы, блистать нарядами и громко хохотать — только бы забыть про эту щемящую тоску, которая так не шла к ее веселому нраву. Поэтому она предпочитала не размышлять долго о неприятных и грустных вещах. «Я обсужу все это когда-нибудь с отцом Иоанном, — думала она. — Когда-нибудь потом… не сейчас».

предыдущее    |||   продолжение