Золотой Ипподром: День третий (9)

Подходило к концу первое действие новой пьесы, и Константин, несмотря на то, что постановка была во всех отношениях великолепной, не испытывал от зрелища почти никакого удовольствия. После поездки по Золотому Рогу его мысли вновь и вновь возвращались к августе и ее отношениях с великим ритором — и хотя император укорял себя за «чрезмерную подозрительность», он не мог отделаться от мысли, что между этими двумя завязались в последнее время некие особые отношения… Константин уже много лет не испытывал ревности, и теперь она, внезапно взыграв в нем, казалось, мстила за прошедшие годы «неповиновения»: во взглядах, жестах и словах жены императору то и дело чудился какой-то «преступный» подтекст.

Да еще и пьеса, как назло, попалась «подходящая»! Она повествовала о взаимоотношениях императора Феодосия Юнейшего, его жены Евдокии, сестры Пульхерии и ученого кружка, которому покровительствовала императрица, — и, по злой иронии, в этой истории Константину виделись параллели с его собственной жизнью. Августа Евдокия пятого столетия, блестяще образованная дочь философа, страстно любила литературу, покровительствовала поэтам и ученым, сама писала стихи; в ее ближайшем окружении были лучшие поэты, философы и богословы эпохи, а сочинениям одного из них предстояло позже войти в историю в качестве творений Дионисия Ареопагита… И конечно, как почти любая современная пьеса, «Время поэтов» не могло обойтись без любовной линии — ею стала известная из хроник история отношений императрицы и царского военачальника Павлина, стяжавшего ее особое благоволение: августа часто встречалась с ним, подолгу беседовала, даже и совсем наедине, и, наконец, между ними вспыхнула любовь, которая довела их до «всего». Исторические источники расходились на этот счет, но автор пьесы давал именно такую трактовку: высокообразованный красавец-военный, любитель словесности, Павлин быстро затмил в очах Евдокии мягкотелого, послушного властолюбивой сестре, не интересовавшегося мирской литературой, аскетичного и вообще «слишком благочестивого» мужа… Но измена обнаружилась, после чего император изгнал жену из Дворца, незадачливого любовника сослал и приказал убить, а затем опала постигла и других любимцев августы…

Несмотря на то, что обманутый муж сам был виноват в охлаждении к нему жены, как наглядно показывалось в пьесе, Константин поневоле сочувствовал ему, тогда как Евдокия… Император исподтишка наблюдал за ней и видел, что она явно была на стороне своей царственной тезки и ее возлюбленного… «Вечно эти писатели умеют показать даже греховную любовь так, что она вызывает одни симпатии!» — почти с негодованием думал Константин, сам чувствовал в своем рассуждении запах ханжества и от этого еще больше раздражался. Императрица между тем была страшно увлечена представлением и не замечала ничего вокруг. Когда закончилось первое действие, она долго и восторженно аплодировала, а потом, повернувшись к мужу, довольная, с блестящими глазами, сказала:

— Какая прекрасная постановка, правда?

— Да, неплохая, — отозвался император, но поневоле взял такой сдержанный и даже сухой тон, что августа посмотрела на него удивленно, и в ее взгляде промелькнуло разочарование.

— Ах, да, — чуть насмешливо сказала она, — я вечно забываю, что ты не любишь современное искусство! — и она повернулась к дочери, в которой нашла куда более благодарную собеседницу: Катерине тоже очень нравилась пьеса.

Через минуту препозит объявил о приходе посетителей: в антракте у входа в императорскую ложу всегда собиралась толпа желающих засвидетельствовать августейшему семейству свое почтение. Конечно, всех жаждущих никогда не впускали — препозит передавал приветствия, но проводил в ложу лишь тех, кого хотели видеть царственные зрители. Императору хотелось отвлечься от неприятных мыслей за дружеской беседой, и он попросил Евгения провести в ложу президента Италии, когда Враччи придет — Константин накануне представления пригласил Джорджо заглянуть в антракте.

Августа с дочерью, тем временем, закончили беседу, и принцесса стала что-то набирать на своем мобильнике — должно быть, строчила свитки. Императрица тоже заглянула в свой мобильник, задумалась на мгновенье, а затем поднялась и, чуть поведя обнаженными плечами — на ней было вечернее шелковое платье с глубоким декольте, на этот раз черное с синим отливом, — подошла к борту ложи. Облокотившись на темно-красный бархат, Евдокия принялась оглядывать зал, вдруг оживилась, что-то набрала в мобильнике и поглядела куда-то направо и вниз. Через несколько секунд она улыбнулась и, словно потеряв интерес к происходящему в других ложах, уселась в кресло у стены и стала наблюдать за дочерью, которая просматривала театральную программку. Выражение лица августы было чуть мечтательным, а на лице принцессы читалось нетерпение; обе словно чего-то ждали, и, глядя на них, император с досадой подумал, что отвлечься от беспокойных раздумий ему, пожалуй, так и не удастся…

Он не ошибся. Препозит, введя в ложу господина Враччи, внес и большую визитницу: на ее верхнем ярусе были сложены визитки гостей, свидетельствовавших свое почтение императору, визитки среднего яруса предназначались августе, и их было больше всего, а нижний ярус ожидал внимания принцессы. Константин лишь устало махнул рукой на визитницу и пригласил Джорджо, который уже поцеловал руки августе и принцессе, сесть рядом с ним. Евдокия только взглянула на кучу визиток и, перекинувшись парой фраз с препозитом, довольно улыбнулась. Катерина порылась в «своих» визитках и показала Евгению одну из них, а потом, чуть подумав, еще одну и что-то быстро проговорила; препозит кивнул и покинул ложу, но тут же появился опять, ведя за собой Василия Феотоки. Возница поклонился императору и августе, подошел к принцессе, и молодые люди тут же отошли в глубину обширной ложи и уселись там, так что Константин, сидевший к ним спиной, не мог ни видеть их, ни услышать хоть слово из разговора, как ни прислушивался. Императрица с легким недовольством косилась в их сторону, но тут препозит доложил о приходе господина Киннама. Лицо августы озарилось радостью, при виде которой у Константина все так и перевернулось внутри. Очевидно, он не сумел полностью скрыть свои чувства, потому что Джорджо, взглянув на него, тихо спросил:

— Что с тобой? Что-то случилось?

— Нет-нет, ничего, просто небольшая головная боль, — отозвался император.

Великий ритор поздоровался с императором и президентом и, подойдя к августе, склонился к ее руке. Евдокия обворожительно улыбнулась и сказала:

— Рада вас видеть, Феодор! Присаживайтесь.

— С вашего позволения, я постою, ваше величество. Мы ведь и так целый час сидели.

— Вы правы, — сказала Евдокия, вставая, но вдруг замолкла и чуть приподняла брови.

Константин обернулся: оказалось, что препозит ввел в ложу Луиджи Враччи. Молодой человек увидел Катерину в обществе Феотоки, и на его лице отразилось замешательство, впрочем, тут же сменившееся решительным и даже упрямым выражением, тогда как Василий глядел спокойно и доброжелательно. Зато на лице принцессы император прочел явное желание схулиганить. Впрочем, радовало то, что она уже не игнорировала Луиджи, однако ее стремление столкнуть лбами молодых людей еще неизвестно, чем могло закончиться…

Юный Враччи поздоровался с императором и августой и подошел к принцессе. Катерина нарочито церемонно представила их с Феотоки друг другу, после чего у них завязался разговор. Евдокия и Киннам с улыбкой переглянулись, отошли к борту ложи и облокотились на него, причем августа повернулась к императору спиной, зато великий ритор стоял к нему вполоборота, и Константин мог наблюдать за ним, но его беседы с императрицей не слышал — они говорили достаточно тихо, чтобы слова не долетали до других присутствующих в ложе.

Между тем разговор этих двоих начался вполне невинно, хотя его продолжение Константину действительно вряд ли пришлось бы по нраву.

— Как вам нравится пьеса, Феодор? — спросила августа.

— Очень хороша, и актеры играют прекрасно! Я, конечно, нечасто бываю в театре, но, по-моему, эта вещь — одна из лучших современных постановок.

— Да, мне тоже очень нравится! Впрочем, ведь это Большой, они редко бывают не на высоте… А как вам эта трактовка сюжета с Павлином и яблоком?

— По-моему, очень жизненно, — улыбнулся великий ритор. — И автор явно сочувствует влюбленной паре.

— Еще бы ей не сочувствовать! По крайней мере, Евдокию можно понять…

— О, ей, конечно, было скучно с таким мужем! Слишком разные вкусы и склонности.

— Мне кажется, дело не столько в этом, — задумчиво ответила августа. — Ведь даже при разных вкусах люди вполне могут понимать друг друга. Но здесь Феодосий с сестрой прямо-таки забили ее своим благочестием! Хотя все это такое лицемерие! Ведь Пульхерии просто не хотелось терять влияние при дворе, хотелось всегда вертеть братом…

— Это правда, но, думаю, Евдокия к тому же очень сильно мозолила ей глаза со своей любовью к философии, литературе… Подумайте, какое у нее было блестящее окружение: поэт Кир, философ Петр Ивир — «Ареопагит»! Вы знаете, я большой его поклонник, поэтому мне особенно приятно видеть его жизнь на сцене.

— У вас в Академии ведь, кажется, Ареопагиту посвящен храм?

— Да, он в каком-то смысле наш небесный покровитель, хотя теперь мы знаем, что под этим именем скрывались два человека из разных эпох… Но, конечно, мне ближе Ареопагит пятого столетия. А ведь он и Кир — далеко не единственные великие люди из круга Евдокии. Пульхерия втайне, видимо, еще и завидовала ей. Да и муж ее тоже не очень-то понимал. Воспитание не то! — Киннам усмехнулся. — Излишнее благочестие вообще не способствует счастливой супружеской жизни.

Августа взглянула на Феодора и уловила легкую тень, промелькнувшую по его лицу.

— Да уж, — согласилась она, — если б меня заставляли жить во Дворце, как в монастыре, то я бы просто, как говорится, на стенку полезла… К счастью, такие времена ушли!

«Интересно, Феодор сейчас рассуждал отвлеченно или думал о собственной жизни?» — подумала она, на мгновение умолкнув. Ее поневоле разбирало любопытство. Августа знала, что великий ритор был женат и после смерти его жены прошло уже десять лет, а он так и оставался холостяком. Поговаривали, что у него было немало женщин — впрочем, было бы удивительно, если б у такого мужчины их не было! — но нового брака он явно избегал, хотя ему и теперь только сорок и наверняка почти любая женщина упала бы к его ногам, стоило только поманить… Интересно, почему он больше не женится — потому, что дорожит памятью жены или, наоборот, потому, что от брака у него остались неприятные воспоминания?..

— Хотя ведь нельзя сказать, что Евдокия была так уж неблагочестива, — прибавила августа. — Но всему же есть мера… И если бы Феодосий хотя бы уделял ей побольше внимания! А то он сначала предоставляет ее самой себе, а потом возмущается, что она увлеклась кем-то другим. Но ведь всегда тянет к тому, кто тебя хорошо понимает…

— Да, — согласился Феодор. — Но к сожалению, степень взаимопонимания далеко не всегда можно сразу оценить. Иногда кажется, что она велика, а после выясняется, что нечто, казавшееся раньше не столь уж важным, на самом деле имеет большое значение, и его отсутствие в конце концов разрушает все… Один мой испанский коллега как-то сказал: «Взаимопонимание подобно тонкой пленке на поверхности воды, на которой могут удержаться лишь немногие насекомые».

— О, как это верно! — вырвалось у императрицы.

Она посмотрела на Киннама, их глаза встретились, и Евдокия вдруг испытала странное ощущение: точно земля ушла у нее из-под ног, все окружающее исчезло, и она словно летела — или, скорее, падала куда-то — в бесконечном воздушном пространстве, где не было никого и ничего, кроме нее и великого ритора, чей темный взгляд затягивал до головокружения… Чувство падения было настолько реальным, что августа даже вцепилась в борт ложи и тут пришла в себя и поскорей опустила глаза. «Что это было? — подумала она растерянно. — Как это странно и…» И в то же время она поймала себя на том, что ей хочется снова испытать это ощущение — надо только опять посмотреть в глаза Феодору, и тогда… «Нет! — одернула она себя. — Это уже как-то даже неприлично…»

Киннам, словно почувствовав смущение августы, отвел взгляд, несколько мгновений смотрел вдаль, а потом сказал:

— Даже если удерживаешься на этой пленке, ее все равно очень легко порвать. Я иногда думаю о том, от чего это зависит… Конечно, общность склонностей и вкусов играет большую роль, но не всегда. Недаром некоторые древние философы говорили, что гармония возникает из сочетания противоположностей. Наверное, эта пленка так же неуловима и таинственна, как любовь: когда она есть, возможно даже невозможное, а если ее нет, никакое сходство интересов не поможет. Похоже на химию, с одной лишь разницей, что химические реакции можно вычислить и программировать, а «формулу любви» еще не вывел никто, — Феодор улыбнулся.

— Не думаю, что ее можно вывести, — отозвалась императрица. — Но если вернуться к сегодняшней пьесе, то не похоже, что Феодосий с Евдокией хоть когда-нибудь по-настоящему любили друг друга. В самом деле: он ее увидел, влюбился за красоту и решил жениться… А ее, в сущности, и не спрашивали! Но это ведь раньше бывало сплошь и рядом. Когда я думаю о том, как в те времена чаще всего заключались браки, меня даже тоска берет, думается: как хорошо, что теперь уже не так! А в то же время, если подумать: вроде бы большинство браков заключается, как говорится, по любви, а много ли из них по-настоящему удачных?..

Тут она осеклась, снова подумав про женитьбу Киннама: вдруг ему будет неприятной эта тема? Но тон Феодора был непринужденным:

— Вы правы, августейшая. Но это как раз и говорит о том, что не все, считающееся любовью, является ею. Настоящая любовь — как та самая пленка на воде. Или, как поется в одной русской песне, «волшебная невидимая нить»…

— Вы знаете русский? — удивилась Евдокия.

— И даже перевожу с него. Я выучил его когда-то, чтобы быстрее придти в себя после кое-каких неприятностей.

— И помогло?

— Да. Изучение языков вообще очень способствует внутренней дисциплине, особенно таких сложных, как русский. Красивый язык! Жаль только, что сейчас на нем пишут мало хорошего… Но стихов у них и теперь много очень неплохих!

Разговор перешел на поэзию, тут принесли мороженое, августа с великим ритором взяли по порции, и Евдокия села в кресло, а Феодор остался стоять у борта ложи, поставив на него вазочку. Служитель с подносом уже отошел, когда августа подумала, что неплохо бы выпить еще и соку, повернулась и вдруг натолкнулась на взгляд мужа: в нем сквозили и пытливость, и словно какая-то растерянность, и… неужели гнев? «Что с ним? — подумала Евдокия. — Что ему так не нравится? Что я сделала?» Она вопросительно приподняла брови, но Константин тут же отвел взгляд и снова заговорил с Джорджо. Августа мысленно хмыкнула, взяла себе бокал вишневого сока и снова повернулась к Киннаму.

«А впрочем, наверное, он сердится не на меня, а из-за каких-то политических интриг, или что там они обсуждают с Враччи, — успокоила она себя. — В самом деле, за что ему на меня сердиться?.. Да он вообще в последние два дня какой-то мрачный! Наверняка какая-нибудь интрига не пошла… Уж эта его политика!.. Может, он и с бала тогда сбежал из-за чего-то такого?.. Скорее всего! Только он ведь почти ничего не рассказывает… А впрочем, что ж! Мне ведь точно так же не интересна современная политика, как ему — современная литература…»

Между тем император, с тех пор как Киннам оказался в ложе возле августы, был точно на иголках, и ему приходилось употреблять большие усилия, чтобы не выдать своего состояния и продолжать дружескую беседу, которая, впрочем, в конечном счете превратилась почти в монолог президента: слегка пригубив предложенную рюмочку двадцатипятилетнего коньяка, Джорджо внезапно расчувствовался и стал рассказывать про тяготы управления большой страной, про борьбу с тупостью и парламентом, про наглых журналистов и ленивых «поглощателей спагетти»… Константин кивал, иногда вставлял «Неужели?» или «Невероятно!», но сам едва слушал друга, настолько его поглотил поток собственных мыслей. Когда принесли мороженое, император улучил мгновение, чтобы повернуться и взглянуть на Катерину, и обнаружил, что она и оба ее кавалера беседуют вполне дружелюбно. Заметив, что отец смотрит на нее, принцесса наморщила нос, и Константин с улыбкой отвернулся, но тут же снова помрачнел, бросив взгляд на августу, чей разговор с великим ритором, казалось, длился уже целую вечность, хотя, судя по часам, прошло не более пятнадцати минут…

Киннам стоял, облокотившись на борт ложи — как всегда, безупречно элегантный, в черном костюме и ослепительно белой рубашке, которые ему чрезвычайно шли, — и, взглянув на него в очередной раз, император внезапно понял, почему его так тревожило повышенное внимание августы к ректору. Да, Евдокия и раньше беседовала, в том числе наедине, с разными мужчинами, развлекавшими ее, танцевала со многими из них, что-то увлеченно обсуждала, кокетничала и флиртовала, но ни один из поклонников, обращавших на себя ее внимание в прежнее время, не обладал сразу таким букетом достоинств, которые соединились в Киннаме: редкостная красота, ум, обаяние, остроумие, дар слова, изящество, любезность, умение танцевать, наконец, литературный талант — все те качества, какие и по отдельности могли бы пленить женщину, сошлись воедино в этом человеке. И теперь, наблюдая за тем, как он вел беседу с Евдокией, Константин начал понимать, как Феодору «удается так очаровывать женщин». Даже не прилагая к этому никаких специальных усилий, ведя себя совершенно обыкновенно, как это принято в светском обществе, Киннам был настолько привлекателен, что императора почти пугала мысль о том, какой могла бы стать притягательность великого ритора, если б он употребил еще и какие-то усилия, — а у Константина не было сомнений, что этот мужчина вполне был способен такие усилия приложить… и, вероятно, уже не раз это делал. Если слухи о его донжуанстве имеют основания, то, конечно, Киннаму должны быть известны и те приемы, которыми достигается благоволение даже изначально равнодушных женщин, известные императору только из романов… Что, если он применит подобные уловки в отношении Евдокии… или даже уже применил?

Эта мысль заставила Константина похолодеть. Он слишком хорошо знал характер жены: за всей этой имперской статью и великосветскими манерами в ней было так много ребяческого… В сущности, в каком-то смысле она до сих пор была дитя, и в этом заключался один из секретов ее обаяния, красоты и привлекательности. Но по этой же причине она довольно легко могла совершить необдуманный поступок, и если кто-нибудь задался бы целью умело подвести ее к определенной черте, не было гарантии, что она эту черту не перешагнет — не потому, что Евдокия была безнравственна, а потому, что она была способна увлечься, как ребенок, и в пылу игры сунуть пальцы в розетку. Позже она сама первая будет страдать от своей ошибки, раскаиваться и мучиться, но в момент ее совершения она и не подумает о последствиях… точнее, не сумеет осознать, что представляющееся ей невинной игрой может окончиться бедой… Понимает ли это мужчина, который сейчас любезничает с ней? Что, если понимает и хочет воспользоваться?.. Но если и не понимает, опасность от этого не становится меньше: он может легко увлечь ее к той грани, где уже сам не сможет остановиться, даже если будет сознавать, что остановиться надо, — Константин прекрасно знал, что в иные моменты Евдокия становилась столь пленительной, что мужчина терял всякий контроль над собой…

Но что же делать? Поговорить с ней, выразить недовольство, призвать к осторожности или намекнуть на то, что намерения Киннама могут быть далеко не невинными, значило ее оскорбить — ведь она вряд ли видит в своем или в его поведении что-либо выходящее за обычные рамки. Если же видит и все равно продолжает эту игру, то… Нет, об этом он думать не будет! Он должен ей доверять, иначе все погибло… Поговорить с Киннамом, попытаться объяснить ему, что ее соблазнение будет подобно совращению наивного ребенка?.. Но если он вовсе не собирается ее соблазнять? Опять не выйдет ничего, кроме оскорбления, да еще император рискует показаться смешным и глупым в своей подозрительности… Черт побери!..

Император сидел, как на раскаленных угольях, а императрица непринужденно беседовала с великим ритором и была, казалось, безмятежно счастлива… Из угла, где сидела принцесса с молодыми людьми, тоже не слышалось никаких «раскатов грома», и Константин раздраженно подумал, что этот антракт, похоже, будет длиться вечно, но тут, наконец музыкальная трель объявила о его конце. Киннам с улыбкой простился с августой, поклонился императору и покинул ложу. Блеснула ли в его глазах какая-то насмешливая дерзость, когда он встретился взглядом с Константином… или императору это только показалось?

предыдущее 

———————————————————————————

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ОТРЫВКА

Приобрести полную версию романа в электронном виде (цена 220 рублей) можно, написав авторам по адресу:  mon.kassia@gmail.com (форматы EPUB, FB2, MOBI, PDF).

Приобрести печатное издание романа можно в интернет-магазинах: 

в электронном виде: RIDERÓ —— ЛИТРЕС —— AMAZON;
в бумажном виде: RIDERÓ (в мягкой обложке).
Присоединяйтесь к сообществу Византия-XXI в Фейсбуке!

Золотой Ипподром: День третий (8)

Из «Синопсиса» Фома отправился на ипподром, где уже закончились бега. Возле стартовой башни его должен был ждать Сергий Стратигопулос, который намеревался прогуляться по вечернему Городу. Амиридису тоже не мешало расслабиться после трудного перевода с арамейского и всей суеты прошедшего дня.

В толпе у главных ворот ипподрома Фома едва нашел Сергия. Тот стоял, прислонившись к стене, и меланхолично наблюдал за движением встречных потоков нарядных горожан. Те, кто днем не попал на трибуны, могли сейчас посмотреть на выступления вольных артистов. Сквозь проездную арку было видно, что над ареной натянут канат, по которому медленно двигается человек в телесном трико, несущий на плечах двух мальчиков. На подмостках возле Спины кривлялись мимы, оттуда временами доносился раскатистый хохот.

— Пошли! — сказал Сергий, отлепляясь от стены. — Мне здесь уже надоело, поищем что-нибудь поинтереснее.

Стратигопулос сегодня надел странный полувоенный костюм, состоявший из зеленоватых брюк с карманами, защитного цвета майки с вышитой группой крови, и оливковой шляпы. Впрочем, последнюю Сергий вскоре снял и засунул за пояс, почувствовав, как неприязненно косятся на него те, кто причислял себя к победившим «красным». Они веселились вовсю и, кажется, не прочь были выяснить отношения со всеми синими, зелеными и белыми вместе взятыми. Но потасовки сегодня не входили в планы отставника.

Друзья медленно преодолели запруженную веселым народом площадь и углубились в переулки. Здесь тоже было людно и шумно. Окна и двери всех гастрономических заведений были распахнуты, на тротуарах стояли столики, и ни один стул не пустовал. Повсюду что-то жарилось и пеклось, варилось и тушилось, восхитительные ароматы смешивались с запахами разогретого за день камня, дерева, цветов, росших прямо на улице в огромных горшках, кофе, хлеба и пряностей. Невысокие чистенькие домики с долей ужаса глядели на проплывавшую внизу толпу. Кое-где из окон выглядывали любопытные, но смотреть пока было особенно не на что.

На небольшом перекрестке, в центре которого красовалась клумба с обшарпанной статуей, было куда интереснее. Здесь заканчивалась безалкогольная зона, и друзья, купив у мальчишки по бутылочке ледяного «Олимпа» и по пакетику соленых креветок, оседлали подходящий парапет и погрузились в созерцание. На площади было довольно шумно. У самой клумбы стоял жонглер, крутя над запрокинутой головой с десяток стеклянных амфор. Неподалеку другой трюкач вращал вокруг себя длинный шест с горшками на концах, откуда вырывались длинные языки пламени. В крошечном палисаднике примостился стеклодув со своими трубками и горелками, вокруг него были разложены на продажу стеклянные диковинки. Сновали продавцы рыбных лепешек, бараньей требухи и сыра.

Солнце быстро садилось, и тени стали густыми, а подворотни и закоулки уже потонули во мраке. Справа доносилась мелодия флейты, слева — ритм литавров и барабана, там, видимо, танцевали. Перезвон церквушки тщетно призывал загулявших прихожан к вечерне. Было уютно и немного таинственно.

Сергий сделал несколько больших глотков из своей бутылочки и неожиданно прервал молчание:

— Знаешь, почему наша достославная Империя просуществовала такую уйму лет?

— И почему же? — хитро ухмыльнулся Фома.

— Да потому, что мы никуда не отправлялись за развлечениями. Здесь веселее всего!

— Интересная версия!

— Главное, оригинальная!

— А как же наши славные защитники? Разве они здесь не при чем?

— Конечно не при чем! Это всё чудеса Господни, разве ты не знаешь?

— Ты уж не в попы ли решил заделаться, дружок? — съехидничал археолог. — Или вживаешься в роль для нового рассказа?

— Мне роли не нужны. Захочу, так про нас с тобой напишу, как мы здесь сидим, и выйдет из этого интрига! А попы… Что попы? Если б они всегда были такими, как сейчас, никаких чудес бы никогда и не произошло. Все бы пустили на неврозы и галлюцинации…

— Да ты, братец, еретик!

— И охальник при том!

— Кстати, ты ведь еще не знаешь, — встрепенулся Фома, — нашего главного благочестивца сегодня взяли в вилку! Все ссылки на Пановские статьи теперь говорят только «Господи, помилуй!»

— Ловко!

— Причем знаешь, что я думаю? Ведь это красные, не иначе. Только они могли написать «Господи» с ошибкой.

— Разве Пан болельщик? — вскинул брови Стратигопулос.

— Да ну тебя, я же про коммунистов толкую! Наверное, им не нравится, что в случае прокладки трубы разберутся с их хурритскими друзьями, и…

— Тэкс-тэкс, — скривился Сергий. — Я тебя уверяю, те ребята разбираются в греческой грамматике не хуже нас с тобой. Хотя многие в это и не хотят поверить, особенно те, кто в длинных рясах. Думаю, именно они так и написали для отвода глаз.

— Думаешь, Кириковых рук дело? — с сомнением поинтересовался Амиридис.

— Его! Он самый умный из этой братии. Во всяком случае из тех, кто на виду, а не сидит в келье с четкой. Под Кириком сейчас стул зашатается, вот он и нервничает.

— Но ведь ему так до беды недалеко!

— Конечно! Но он мыслит стратегически: сейчас можно рисковать. Если возьмет быка за рога, то… Поддержка у него большая, на такие шансы можно ловить. Впрочем, ну его, — Сергий вдруг засуетился и соскочил на мостовую. — Пойдем потихоньку дальше, а то не успеем.

— Куда не успеем? — удивился Амиридис?

— Узнаешь!

— А, вот они, начинаются твои интриги!

— Конечно! Вон, видишь ту парочку — давай-ка за ними!

Фома посмотрел в указанном направлении и увидел двух стройных девушек в светлых платьях. У одной золотистые волосы свободно падали на плечи, другая свила черные косы в затейливую прическу и прижала шляпкой. Девушки быстро удалялись по переулку, но Фома вдруг заметил, как светленькая искоса бросила взгляд в его сторону.

— А зачем это? — пробормотал Амиридис, увлекаемый другом за локоть.

— Просто так. Сегодня вечер приключений, запомни его на всю жизнь!

Друзья быстро сунули пустые бутылки небольшому бродяжке из тех, что ходят в праздничные дни с пластиковыми корзинами на спине и животе, и преследование началось.

Улица постепенно спускалась вниз, в переулках по левую руку порой мелькало море. Друзья двигались в сторону порта. Девушки торопились, почти бежали, временами расталкивая прохожих. Через каждые десять шагов слышался их заливистый смех. Но назад подруги оглядывались все реже — видимо уже не сомневались, что преследователи не отстанут. Фоме и Сергию, шагавшим широко, было легко удерживать заданную дистанцию.

Навстречу попадалось все больше попрошаек, предпочитающих скучному заработку благородное выпрашивание — иногда довольно приличного вида люди. Правда, при взгляде на решительного Стратигопулоса почти у всех пропадала охота клянчить «на бублик». Однажды Сергий сделал странный жест левой рукой, явно адресованной проходившему навстречу немолодому мужчине. Тот широко улыбнулся и тоже начертил что-то пальцами в воздухе.

— Это из наших. Воевал в Заиорданье, — пояснил Сергий.

Улица сузилась. Здесь начинался квартал богатых особняков. Все они была ярко освещены, и в их ворота по временам впускали толпы разодетых артистов, акробатов и просто трюкачей. Гремела разностильная музыка, где-то явно играли в медведя. Редкие автомобили приветствовали горожан пронзительными гудками.

— Эх, хорошо им здесь веселиться! — воскликнул Фома.

— Им-то хорошо, а монахам здешним я не завидую, — отозвался Сергий, махнув рукой куда-то в сторону. — А уж про Сергие-Вакховых вообще молчу! Как они выживают около ипподрома, непонятно.

— Наверное, залепляют уши вареной полбой, — сострил Фома.

— Чем-чем?

— Полбой. Ну, или что они там едят?

— Да нормально они едят, не беспокойся. И вообще милейшие, образованные люди, я у них однажды две недели прожил.

— Ты?! — опешил Амиридис и даже на секунду остановился, забыв про убегающих девушек. — Что ты там делал?

— Все тебе скажи! — Сергий хитро подмигнул. — Надо вот было. Так получилось. Впрочем, у них есть подворье на Афусии. И собственная пристань. Если кому особо нужна тишина, а в подвал лезть неохота, так тот на праздники уплывает.

Улица вылилась в обширный сквер. Там уже горели уличные фонари и переносные лампы. Вдоль дорожек стояли длинные столы, вокруг них толпилась гуляющая публика и суетились люди в красной униформе. Дело явно шло к раздаче съестного. Кто-то громко рассказывал в мегафон биографию Феотоки, вставляя попутно смешные комментарии.

— Что-то я проголодался — решительно заявил Сергий.

— А как же… — Фома неуверенно кивнул в сторону девушек.

— Они сейчас остановятся. Черненькая захромала, — пояснил Стратигопулос.

Действительно, барышни сбавили темп и, не оглядываясь, направились к раздатчику. Получив по небольшой корзиночке, они уселись за столик пировать во славу возниц героических красных, которым, судя по восторженности оратора, древний Город чуть ли не обязан был существованием.

— Может пойдем отсюда, а? — взмолился Амиридис. — Что-то меня эти бесплатные блюда смущают. Да и болел я за синих…

— Сразу видно, что ты гражданский, — засмеялся Сергий. — Бесплатная еда это прекрасно. Солдат и нужно кормить бесплатно. Вот когда появляется бесплатная выпивка, это другое дело, это очень подозрительно и всегда неспроста. Кстати, о выпивке!

Стратигопулос покрутил носом и потянул друга к огромной бочке, возле которой стоял усатый анатолиец. Вино здесь разливали в высокие пластиковые бокалы.

— Щедрее лей, чтоб помнилось, что пил! — подмигнул Сергий селянину, и тот, что-то одобрительно бормоча, наполнил высокий бокал до самых краев.

Расплатившись, Сергий с Фомой разжились у гостеприимных красных парой лепешек с жареным мясом и расположились, как многие другие, прямо на траве. Не теряя, впрочем, из виду девушек.

Вокруг царило невероятное веселье. Вдалеке звучал старинный военный марш, но крики разносчиков и зазывал из импровизированных лавочек покрывали и звуки литавр, и громкие здравицы ритора красных. Всюду сновали разодетые барышни с мороженным и без, прохаживались семейства с детьми и животными, гвардейцы в парадных, белых с золотом мундирах, развязные туристы. Неподалеку длинноволосые юноша с девушкой пели под гитару веселые куплеты.

— Эх, хорошо что всего этого не видят благочестивцы во главе с Паном! — воскликнул Амиридис, сделав пару хороших глотков. — Тот, пожалуй, только расстроился бы лишний раз. Сказал бы, что все вульгарно, негигиенично и вообще распущенность нравов.

— А, ну да, он ведь считает, что у всех нас в голове микрочипы со Златоустом или, на самой худой конец, «Илиадой», но мы их ленимся включать.

— Микрочипы это грешно, это антихрист! — захохотал Фома.

— Нда? Я антихрист и есть, значит. У меня ведь есть чип, прямо в кости.

Амиридис поперхнулся вином.

— Да ты что?!

— Ну да, опознавательный. Это очень удобно. А то, представь, находят в Сирии твой череп и начинают гадать, знал он что-нибудь про древние куколи или нет.

— Куколи не трогай, это святое!

— Ну, не важно. А тут пожалуйста: если есть сигнал в приемничке, значит это солдат, павший за единственную в мире Империю.

— Тогда за нее!

— И за императора!

Друзья выпили еще красного терпкого вина.

— Кстати, о жарких странах, — сказал Стратигопулос. — Я давно хотел тебя спросить: не порекомендуешь ли ты мне хороший учебник амхарского?

— О, ты решил просвещаться? А зачем, если не секрет?

— Так, есть у меня один проект, потом расскажу. Я понимаю, тебе меня учить некогда, я уж сам как-нибудь, но на помощь рассчитываю.

— Да конечно! Только учебник на французском. У тебя с ним как?

— Вполне. Сойдет. Я, конечно, академий не кончал, только училище, но кой-каким языкам там все же научили.

— А хурритский? — лукаво сощурился ученый.

— Это уже на практике.

За разговором друзья и не заметили, как к ним приблизилась немолодая дама весьма подозрительной наружности.

— Мальчики! — сказала она глухо. — Дайте закурить… ну, или хоть винца хлебнуть.

Сергий сделал большой глоток и протянул ей свой бокал, где оставалось еще изрядно.

— Держи! А мы побежали.

— Куда? — встрепенулся Фома.

— Ты что, не видишь — барышни уходят? В погоню!

Действительно, блондинка и брюнетка, видимо, отдохнув, уже успели отойти вглубь аллеи.

Друзья вскочили.

— Что бы этих вот, — Фома кивнул назад, когда они немного отошли, — не заставить хоть мусор, что ли, убирать?

— Во-первых, это не романтично. Во-вторых, мусорщиков хватает. В-третьих, они и так убирают мусор. По-своему.

— В каком смысле?

— А в таком, что подгуляет какой-нибудь солдатик или клерк, разойдется, и потянет его на подвиги, а подвиги тут как тут. Не самый лучший способ, но когда шлюх слишком усердно гоняют с улиц, они переселяются во дворцы!

— Нет уж, спасибо! Хватит с нас и Синклита!

— Ну, там-то профи, не этой дамочке чета!

Погоня за девушками скоро привела Сергия и Фому на набережную Ликоса. Уже стемнело, над Городом висело темно-синее небо, по которому в разных направлениях двигались огоньки самолетов. Отсюда было видно море и древний порт Феодосия — там все сверкало огнями. На набережной шло гуляние. Орда студентов устроила хоровод и весело топала ногами под звуки диковинных дудок и тарелок. Не задерживаясь, друзья пересекли мостик над более чем скромной речкой — Ликос начал пересыхать еще в средние века, и теперь городским властям приходилось постоянно поддерживать его существование, все-таки историческая водная артерия! — и оказались на портовой стороне. Здесь уже чувствовалась другая атмосфера. Появились группки астиномов, важно расхаживающих по трое и по пятеро со своими блестящими палками. Но прекрасные беглянки, конечно, не намеревались углубляться в портовые переулки, а направились по ярко освещенной набережной в сторону Бычьего Форума.

— Так. Слушай мою команду, — внезапно процедил Стратигопулос. — Правое плечо вперед, шагом марш!

С этими словами он увлек Фому в боковую улочку. Здесь было гораздо темнее и тише.

— Что же ты? Зачем? — недоумевал Фома. — Они же думают, что мы идем следом, неудобно получилось…

— Неудобно получилось бы, если б они остановились и сказали: «Здравствуйте, мальчики! Куда мы направимся?» Или позвали бы в гости на чашку тминной воды. А так — ничего страшного. Будем считать, что мы потеряли барышень и с горя ударились во вся тяжкие! Пошли!

Сергий потянул друга за собой. Пейзаж быстро стал унылым. Фонари встречались все реже, дома стояли серые и обшарпанные, по пустынной мостовой ветерок гнал какую-то бумагу.

— Вот тебе и Око вселенной! — посетовал Фома. — Не напороться бы здесь на неприятности…

— Вот ты и в Оке соринку нашел! — фыркнул Сергий. — Не бойся, все неприятности пляшут на ипподроме или сидят по кабакам. Так что здесь сейчас самая большая неприятность — твой покорный слуга.

Близость порта чувствовалась все сильнее, уже пахло рыбой, соляркой и водорослями. Конечно, Вланга Бостана уже давно не была грузовой гаванью, но множество более мелких суденышек швартовалось именно здесь. Считалось, что реальная жизнь необходима для поддержания в порядке старинных молов и пирсов.

Не доходя до портовой стены, друзья резко свернули влево и грязноватым переулком спустились вниз, к морю. Здесь стояла мощная башня морских укреплений, охранявшая кусок стены, где был сделан дверной проем. Над входом светилась алая вывеска: «Карибы». За дверью оказалась довольно крутая лестница. Спустившись, Сергий и Фома оказались в просторном сводчатом зале, разделенным на отсеки мощными столбами и арками. Здесь было сыровато — то ли от дыхания множества мужчин, сидевших за дубовыми столами, то ли от близости морских волн. Когда-то укрепления стояли прямо в воде Пропонтиды, но со временем кромка берега отодвинулась и вода ушла — хотя, похоже, не вся.

— Ух ты, это же казематы морских стен Феофила! — воскликнул Фома. — Девятый век! Не знал, что они где-то есть в такой сохранности!

— Да, хорошее местечко. Рекомендую изучить все входы и особенно выходы, — пробормотал Сергий.

Встав в картинную позу, он провозгласил:

«Душа горит, и за бокал вина

Я отдал бы теперь стада Киклопов —

Всех, сколько их ни есть. Стряхнуть тоску,

А там… хоть с этого утеса в море!..

Кто радостей не любит хмеля, тот

Безумец! Сколько силы, сколько сладких

Забав любовных в нем…»

— Гм. Впрочем, ну их к воронам, эти забавы. Оставим их наверху, — вдруг поправил он сам себя.

Ближайшие столики одобрительно зашумели, кто-то замахал руками, приглашая присесть. Но Сергий, откланявшись, занял вместе с Фомой уютное местечко в углу и заказал подбежавшему пареньку в форме юнги кувшин вина, хлеба и сыра. Вскоре ароматная влага уже полилась в глотки бархатистым кисловатым ручьем. За синих, белых и зеленых. За императора Феофила и за Великий Флот.

К столику время от времени подходили люди, кланялись Сергию, молча с ним обнимались или приглашали присоединиться к компании. С некоторыми Стратигопулос обменивался таинственными знаками, но каждому говорил:

— Потом, друзья мои, потом! Сегодня у меня важное дело.

— Ты, я вижу, здесь как дома, — заметил Фома. — Моряки, солдаты, песни, попойки…

— Чего и тебе желаю! Иногда полезно забыть скучные дела и ученые штудии.

— Да, но… ты и любовные забавы, кажется, забыл навсегда, — посетовал Амиридис.

Вино явно делало его грустным. Он посерьезнел и подпер ладонью подбородок.

— Вот спрашивается, для чего мы сегодня гнались за этими девицами?

— Ну, во-первых мне нравилось, как они двигаются, — меланхолично отозвался Сергий. — Во-вторых, так веселее. В-третьих, мы пересекли самую невыносимую толпу и почти этого не заметили, потому что — в-четвертых — у нас была ясная цель!

— Как скучно! Ставить себе недостижимые цели, а потом самому про них забывать!

— Не совсем. Если хочешь знать, эта погоня — для тебя урок. Ты ведь все хочешь о женщинах говорить, да? Ну, так вот. С ними всегда так: ты догоняешь, она убегает, и делает вид, что ты ей не нужен, и оглядывается, не отстал ли. И это всегда, это постоянно, даже вне зависимости от ваших отношений. Женщина это бесконечная игра! Но ты азартный: вроде поначалу тебе и не надо играть, а потом не можешь бросить. Берегись! — Сергий широко улыбнулся и похлопал собутыльника по плечу.

— Эх, да что толку в играх? Я вот никогда не добьюсь той женщины, которая мне нужна.

— Вот еще новости! А что ты уже делал, чтобы ее завоевать?

— Ну… Я пытаюсь говорить с ней, несколько раз позвал в театр, но она вечно занята… В общем, это, видимо, безнадежно.

— Дружок, да ты ничего не понимаешь в женщинах, — хмыкнул Стратигопулос. — Они как крепостная стена: не подошло одно орудие — ищи другое, третье, и так пока не добьешься результата. Если ты, конечно, уверен, что он тебе действительно нужен. Впрочем, все это очень даже банально.

— Но как же так? — расстроено промолвил Фома. — Я думал, что должно быть сродство душ, и если женщина видит в тебе э… потенциально близкого человека, то должна сама сделать шаги навстречу…

— Женщина? Шаги? Ты действительно много пропустил в жизни, сидючи за своими свитками! Или выпил лишнего? Забудь это, выкинь из головы! Кстати, подлей-ка нам. Громадное большинство женщин способно только милостиво ответить на твои ухаживания и тебя же за это посадить на цепь. Женщина настроена на то, чтобы брать — если не ради себя, то ради детей.

— И это правильно, — пробормотал Фома.

— Допустим. Если угодно. Если, то есть, ты к этому заранее готов. Не все так. Но заметь, — Сергий наставительно поднял палец, — есть небольшое число женщин, способных и отдавать. Причем даже независимо от того, получают ли что-нибудь взамен. Такая будет кормить тебя и обихаживать, даже если ты каждый день будешь являться пьяный и в чужих духах… На мой взгляд, эти еще хуже первых.

— Сия добродетель не очень-то свойственна ромейским женщинам, — уверенно подал голос ученый.

— Положим, так. Их счастье. Но и ромейских женщин, способных стать настоящими подругами, единицы. Таких, то есть, которые действительно разделят с тобой заботы и не будут требовать Бог знает чего, но и служанками не станут…

— Так твой идеал — гетера! — внезапно расхохотался Амиридис. — Да-да, это точно то, что тебе нужно!

Стратигопулос смутился и даже закашлялся, поднеся к губам бокал.

— Гетерам платят деньги, и…

— А ты бы хотел бесплатную! Но таких давно уже не бывает!

— Мне кажется, я однажды видел женщину, ни на кого не похожую, — задумчиво промолвил Сергий. — Знаешь, когда мы брали того знаменитого Лежнева, у него в окружении была одна девушка — не помню, как ее звали, как-то на «А».

— А какое ты имел к этой истории касательство? — удивился Фома.

— Я тогда служил в астиномии, был региональным асти, и все произошло на моем участке…

Амиридис присвистнул.

— Ты — в астиномии? Не знал о тебе этой подробности! Ну-ну?

— Да, было дело…

— Но из горных стрелков попасть в астиномы — это…

— Ага, — кивнул Стратигопулос печально, — пить нужно было меньше в свое время!

— Как-то не похоже, что ты стал трезвенником! — хохотнул Фома.

— Ты не понимаешь… тогда все было по-другому…— вздохнул Сергий. — Так вот, она с ними жила как послушница…. Не представляю, чем они ее прельстили. Видно только было, что все эти разоблачения просто душу ей перевернули. А красивая — глазищи в пол-лица. Только скрюченная какая-то, забитая. Мы ее первую тогда отпустили, хотя это было и несколько против правил… Вернее, ей понадобилась помощь, пришлось срочно договариваться в реабилитационном центре на Закинфе. Так вот я думаю, это была единственная настоящая женщина, которую я встречал. Было в ней что-то такое… Нет, конечно никакой любви к этому попу я не подозреваю, хотя шла она за ним очертя голову и до последнего, но при этом сохранила благородство какое-то… Впрочем, словами этого не описать, особенно здесь и сейчас. Давай лучше еще по одной, — Сергий протянул руку к кувшину и, наполняя стаканы, задумчиво проговорил: — А интересно, что с ней стало?..

Друзья выпили еще. Фома стремительно впадал в сентиментальность, его глаза увлажнились.

— Ну, понятно, — сказал он. — А у меня — вот…

Он вытащил из кармана фотографию черноволосой девушки с несколько азиатскими чертами круглого лица. Она была снята второпях, на какой-то вечеринке, белая рука с бокалом даже вышла размытой.

— Эк тебя, — пробормотал Сергий. — Ну да, ее театрами не удивишь.

— Ты ее знаешь?!

— Да что ты, голубчик, действительно с луны свалился? Кто ж ее не знает? Только я думаю, та еще должна быть штучка, раз с такими деньгами до сих пор в девицах. С подковыркой…

— Она замечательная! — расстроено протянул Фома.

— Тогда за твой успех!

— Думаешь, это еще возможно? — вспыхнул Амиридис.

— Конечно. Если только ты разучишься, наконец, краснеть при разговорах о женщинах! Ну, да ладно, — Сергий глянул на часы и нахмурился. — Лучше скажи мне, о ученейший из друзей… зачем людям нужна религиозная экзотика? Почему они просто не могут веровать и жить по своей вере? Вот хочется тебе благочестия, так иди в монастырь, трудись там, молись. Но нет! Они лучше будут жить в городе, ходить в странных одеждах и всем говорить, что почти монахи! Ладно бы хоть молчали по-монашески… Или все эти фанатики вроде Лежнева — откуда они берутся? Ведь на них есть спрос. Импортный товар, контрабандный. Приедет к нам такой, и начинают его носить на руках, пестовать, прославлять, пойдут к нему в услужение — до тех пор, пока не окончится все какой-нибудь мерзкой историей. Почему? Можешь мне объяснить?

— Может, и могу, — отозвался разомлевший Амиридис. — Видишь ли, у нас все слишком сложно. И в монастыре жить сложно, там же — хвала прежним государям! — давно нет тепличных условий. А еще сложнее в богословии по-настоящему разбираться. Ну вот, а тут приедет отец Патермуфий из-за границы, или свой чудотворец спустится откуда-нибудь с гор, и пошла потеха. Все он тебе объяснит, растолкует, по полочкам вкратце разложит, да так, что ты и других вскоре поучать начнешь. Что есть, что пить, что говорить, чтобы спастись побыстрее. Получается, в общем, такая квазирелигия, удобный концентрат. Как сухой творог для астронавтов — положил в карман и таскаешь. Не портится, не пачкается, всегда под рукой…

— Ненавижу концентраты! — сказал Стратигопулос, поднимаясь с места. — Пойдем, у меня тут небольшая деловая встреча. Это недолго.

Друзья пересекли зал, который весь гудел от звуков «Старой галеры», исполнявшейся нетрезвыми голосами сразу на несколько столиков, и проскользнули в низкую дверь. За ней был еще один зал, и совсем не маленький, но тихий и почти безлюдный. За длинным столом сидело несколько сурового вида мужчин, перед ними стояли чашки с кофе и рюмки с коньяком. Они встретили Сергия приветственным гулом, на Фому же покосились подозрительно.

— Это со мной, это надежный человек, — успокоил собравшихся Стратигопулос и усадил друга за дальний столик, возле которого стоял небольшой книжный шкаф, пестревший потрепанными корешками. — Посиди здесь полчасика, ладно? У меня действительно важный разговор.

— Хорошо, — благодушно улыбнулся Фома, — я пока почитаю.

Расположившись за столиком с антологией африканских символистов двадцатого века, Фома старался не слушать разговор в углу, но там особо не старались что-либо скрывать. Сначала говорил Сергий. Хмель слетел с него, казалось, без остатка. Разложив перед собой большую карту, он начал объяснять собравшимся:

— Сосредоточение в восемь ноль-ноль. Рубеж зеленых. Рубеж красных. Частоты астиномии… Операцией руководит Ласкарис, вот его номер. По его команде начинаете сходиться. Только осторожно там… ну, вы все понимаете. Дело нешуточное… Женщины, может быть, дети… Не мне вам объяснять. Отбой тоже по его команде. Отход красных, отход зеленых… Ну, что еще? Да, вот аванс…

О стол звякнул увесистый мешочек с золотыми номисмами, которые ценили в этом Городе все серьезные люди, и Амиридис невольно поднял глаза. Он увидел, что здоровенный смуглый детина во главе стола смотрит на Сергия испытующе. Пятеро других впились глазами в карту. Но сладкая дремота постепенно одолевала Фому, и дальнейшее он слушал уже сквозь сгущавшуюся пелену. Перед его мысленным взором тянулись саванны с жирафами, плескалить темные озера, бежали отважные темнокожие охотники…

… Не слишком ли просто все? Какие могут быть осложнения?…

… А они там действительно все продумали?…

… сухой фуксин…

… куда податься…

…Да, но так выкручивать руки — хамство. А хамы только по-хамски и понимают…

…по тридцать человек…

— Итак! — Амиридис вдруг очнулся от громкого восклицания Стратигопулоса; тот стоял перед столом и уже явно прощался. — Думаю, всем все ясно. Для бойцов дело привычное. Они профессионалы. Не доверять же астиномам ювелирную работу! Ведь настоящая астиномия здесь кто?

— Мы! — весело закричали шесть хрипловатых голосов.

— Ну, вот и славно.

Оборотившись к Амиридису, Сергий махнул ему рукой:

— Пошли, пора проветриться!

— Кто, захмелев, уходит с пира — глуп, — сонно пробормотал ученый.

— А кто и пьян, и дома, тот философ, — рассмеялся в ответ странный отставник.

предыдущее   |||   продолжение

Золотой Ипподром: День третий (7)

Вернувшись после бегов в обитель и пообедав вдвоем в пустой трапезной, Дари и Лари разошлись по своим послушаниям: Лари в цветники, а Дари в монастырский скрипторий. Помещение, где скрипторий находился уже не одно столетие, было разделено на несколько комнат, чтобы сестры не мешали друг другу работать и в то же время могли при необходимости собраться вместе, чтобы обсудить тот или иной проект, оформление книги, какие-то издательские вопросы или просто выпить кофе. В помещении со средневековой еще кладкой сводов и мраморным полом немного странно и одновременно воодушевляюще выглядели современные столы с компьютерами и принтерами. В последнюю неделю Дари помогала здесь матери Елене редактировать перевод «Устава о жительстве скитском» преподобного Нила Сорского и заодно узнала о том, как эта монахиня пришла в обитель.

Мать Елена, родом из семьи русских эмигрантов, после революции 1917 года перебравшихся из России в Европу, познакомилась во время учебы в Сорбонне с молодым византийцем, на последнем курсе вышла за него замуж и по окончании учебы уехала с мужем в Константинополь, где они прожили душа в душу десять лет. Муж Елены погиб в результате аварии на автозаводе, где он работал инженером-технологом. В отчаянии она даже подумывала о самоубийстве, но, бесцельно бродя по Зеленому Поясу вечером в Светлый четверг, случайно оказалась перед вратами обители Источника, украшенными гирляндами из роз и фонариков — был канун престольного праздника монастыря. Елена вошла, спросила у привратницы, что тут такое, и зашла в храм, где уже началась служба. И там, слушая песнопения Пасхи и стихиры в честь Богоматери — «манны спасительной ко ищущего требованию, изливающей благодать независтную», — она внезапно ясно ощутила, что смерти на самом деле нет: муж переселился на небо и будет ждать ее там, а ее саму Бог призывает на новый путь… Так она и осталась в обители.

Помогая ей разбираться в церковнославянском языке, на котором был составлен «Устав» святого Нила, Дари думала об этой истории, заодно вспоминая читанное в романе «Кассия» про призвание героини к монашеской жизни, и размышляла: «Вот мать Елена точно знает, что ее Бог призвал на этот путь, и мать Кассия, наверное, тоже… А я? Могу ли я сказать, что у меня есть такое призвание? Я ведь не потому в монастырь пошла, что ощутила какое-то… божественное прикосновение… Так может, это вообще не мой путь?.. И тут вот еще можно испытывать себя, думать хоть десять лет… А у нас что? Мне и возвращаться-то уже не хочется, а придется… И что? Вот я приеду, и, может, уже Великим постом меня постригут в иночество… И значит, уже все, на всю жизнь! Но если это вовсе и не мое? Как вообще узнать это?..» И она, наконец, решилась поговорить с матерью Кассией.

Дари как раз сидела и размышляла, как бы начать разговор с ней, когда мать Елена получила от нее эмейл: «Матушки, хотите кофе? :) Я уже варю».

— Хочешь кофе? — спросила Елена. — Кассия зовет пить. Но я что-то не хочу, а ты иди, если хочешь, я тут пока без тебя управлюсь.

— Да, я бы выпила… Спасибо! — и Дари вышла из комнатки.

Мать Кассия была одна в небольшом закутке, который сестры называли «кофейней», и варила кофе на электроплитке.

— Здравствуй, Дари! — сказала она, улыбаясь. — Ты одна?

— Да, матушка Елена сказала, что не хочет.

— Ну, значит, мы вдвоем с тобой будем, самые кофеманки, — засмеялась Кассия. — Остальные тоже вот не идут.

— Вообще-то я не кофеманка, — смущенно сказала Дари. — Я просто… я хотела с вами поговорить… Можно?

— Конечно! Садись. Но кофе-то выпей все-таки, — Кассия улыбнулась. — Вот он уже и готов.

Дари села за небольшой стол и, глядя, как монахиня разливает кофе по маленьким чашкам с золотисто-красным узором, несколько мгновений собиралась с мыслями.

— Вы знаете, — начала она, волнуясь, — я читаю ваш роман… и все думаю насчет призвания… в смысле, на монашество. Вот Кассия там, она же по призванию Божию стала монахиней, потому так и сопротивлялась всем соблазнам… даже против своей любви пошла! Это ведь какую силу надо иметь! Наверное, это надо правда ощущать, что именно Бог тебя призвал, чтобы так смочь…

— Да, конечно, — Кассия внимательно посмотрела на Дари, пододвинула к ней чашечку с кофе, а сама села напротив со своей. — А ты еще не дочитала до конца?

— Нет, я только начала четвертую часть… Там дальше ведь еще искушения будут у нее?

— Да, но она их преодолеет. Я как раз и хотела показать… то есть я много чего там хотела показать, — улыбнулась Кассия, — и, похоже, показала даже много такого, чего изначально не хотела. Но вот эту силу призвания мне действительно хотелось показать, потому что лично я думаю, что без такого именно призвания совсем нельзя идти в монахи. Хотя даже не все наши матушки, наверное, со мной согласятся.

— Вот и я думаю об этом… и не понимаю до конца! Ведь у святых отцов сказано про три рода призвания…

— От Бога, от людей и от обстоятельств. Да. У меня в романе тоже они есть… Вот, например, император Михаил Рангаве с семьей — какое у них призвание? Конечно, от обстоятельств. Или обе горничные Кассии.

— У них получается через человека, да? Они посмотрели на нее и тоже захотели…

— Да. В те времена так случалось часто. Но это и понятно: тогда было другое положение, чем сейчас, особенно у женщин: меньше свободы, меньше возможностей для самовыражения… Даже, пожалуй, в монастыре их бывало больше, если говорить об интеллектуальной жизни. Скажем, умер у женщины муж, детей нет или тоже умерли… что ей делать? Вариантов мало: или снова замуж, или жить в миру благочестивой вдовицей, или в монастырь. Последнее часто было более привлекательным. Но это все было раньше. А теперь жизнь совсем не та. Насильственных постригов давно нет, а обстоятельства… они никогда не бывают такими, чтоб у человека совсем никакого выхода не было, кроме монашества. Точно так же и с призванием через человека: в наше время большинство людей хоть и оглядываются на авторитеты, но не настолько, чтобы считать их безусловными… тем более в духовных вещах. То есть я хочу сказать, что если у человека нет прямого призвания от Бога на монашескую жизнь, то все остальные призвания он в какой-то момент может так или иначе сам в себе «переиграть». Например, на него обрушились бедствия и он решил уйти от мира, или кто-нибудь знакомый его расположил к монашеству, убедил, что это очень хорошо и спасительно, да? И вот, приходит такой человек в монастырь, и сначала, может быть, ему бывает все в услаждение души, такой восторг новообращенного… Но потом-то непременно начнутся искушения, возможно, очень тяжкие. И если у человека нет уверенности, что именно Бог его призвал на эту жизнь, то что его в ней удержит? Обстоятельства меняются, наше отношение к людям тоже: сегодня для меня этот человек авторитетен, а пройдет год-два, и я подумаю: какая же я была дура, что его тогда слушала!.. Бывают случаи, когда люди идут в монахи только для того, чтобы быть ближе к какому-то человеку… допустим, к духовнику из монахов. И думают, что это у них духовная любовь и призвание по второму образу, а на самом деле это чистой воды земное и душевное пристрастие. И получается вместо пользы еще и вред от такого монашества! Сама знаю такие случаи, они, пожалуй, самые тяжелые, потому что такого человека очень трудно убедить, что он водится не любовью к Богу, а чем-то совсем другим… Поэтому я и считаю, что если человек не ощущает непосредственно от Бога призвания, горения в душе, уверенности, что это именно воля Божия на такую жизнь для него, то ему лучше не ходить в монастырь.

— Да, наверное, вы правы, так все и есть! — воскликнула Дари. — Действительно если от самого Бога нет огня, так чтоб уверенным быть, то можно в конце концов и передумать… Я вот вспоминаю сестер из моей обители и не знаю, у кого из них есть такое настоящее призвание… На многих посмотришь — они словно лямку тянут, а не Богу служат… То есть, знаете, как будто им сказали, что вот эта жизнь такая хорошая, будешь так жить и спасешься с гарантией… Вот они и решили «быть хорошими», а самим это все не в радость, — она чуть помолчала и добавила совсем тихо: — Я уже и про себя-то не знаю… Может, у меня никакого призвания и нет?

— А почему ты решила идти в монастырь, Дари?

— Наверное, потому, что книжек начиталась, — усмехнулась девушка. — Я могу рассказать, только… вам же работать надо…

— Ничего-ничего, расскажи! Работа не убежит, — улыбнулась Кассия.

— Ну, я постараюсь кратко… В общем, в детстве я в Бога не верила. Точнее, я о Нем не думала. Я была крещеной, у нас почти всех крестят, но потом мне ничего не внушали, не воспитывали в этом смысле, и в церковь я не ходила. Я у родителей одна была, и когда я училась в восьмом классе, папа от нас ушел. У него бурная любовь была с другой женщиной, и он в итоге с мамой развелся. Они, правда, к тому времени уже давно друг к другу холодно относились, и мама не особо огорчилась. А вот я огорчилась… Я папу очень любила! Я к нему часто ездила, хотя его жена меня не очень жаловала. И я понимала, что если у них родится мальчик, то, может, все еще по-старому в целом останется, а вот если девочка, тогда я уже не смогу там так часто бывать… и вообще… В общем, там все сложно было, отношения все эти… я не буду в это углубляться, это не так важно теперь. В тот день, когда я у них была и узнала, что они хотят ребенка заводить, я в каком-то порыве зашла в первый попавшийся храм и стала молиться… ну, почти буквально «неведомому Богу». То есть, конечно, про Христа я знала, но все это было далеко от настоящего православия… Но я Ему помолилась, как умела, чтобы у папы сын родился, а не дочь… И так и вышло! Вот с тех пор я в церковь и стала ходить, книжки читать… Почитала про историю Церкви и заинтересовалась Византией. Я поэтому и поступила на новогреческую филологию, что мне было все это интересно. Я бы и на древнегреческую пошла, но в Хабаровске такого не преподают… Ну вот, а когда я на третьем курсе училась, у папы с его женой родилась дочь. А мама в тот же год вышла замуж опять и собралась рожать… В общем, у меня такое ощущение было, что у меня больше нет родных — у папы своя семья, у мамы своя, а я болтаюсь в безвоздушном пространстве… Тут мне и стали приходить мысли о монастыре. Я еще тогда… немножко влюбилась, но… в общем, ничего не вышло, и я тоже страдала… А в приходе, куда я ходила, у меня подруга завелась, она такая была благочестивая, очень любила всякие паломничества, и я с ней поездила по разным обителям, мне так вроде понравилось… Знаете, когда паломником едешь, все так по верхам, внутренней жизни часто и не видно в глубину… У меня даже мысль была бросить институт и идти сразу уже в монахи, но духовник запретил мне, сказал: «Институт сначала окончи, а до тех пор о монастыре забудь!» Он хороший был такой, пожилой уже, я его уважала и слушалась. Так что институт я окончила, мама занималась детьми, у нее двойня родилась, папа с семьей вообще уехал в Омск, а духовник мой умер. И тогда я решилась и поступила в нашу обитель. Мама еще и обрадовалась, что я им место в квартире освобождаю… А я уже к тому времени начиталась духовных книжек, особенно меня Серафим Саровский впечатлил, его поучения, и как он руки к небу воздел и сказал: «Нет лучше монашеского жития, нет лучше!» Мне тогда так во все это верилось, что вот, монашество, духовная жизнь, служение Богу… Потом-то я пожила в обители и увидела, что на деле все далеко не так, как мне представлялось… Но я думала, что это везде так, а значит, наверное, так и надо, и отступать уже поздно, раз уж решила Богу служить, то надо идти до конца… Это вот только сюда я приехала, посмотрела, как тут все у вас, и поняла, что там у нас не монашеская жизнь, а… не знаю, пародия какая-то! — Дари горько вздохнула. — И еще про призвание думаю… Видно, у меня и не было его! Так просто, мечты какие-то… И вот, что теперь делать? Мне в обитель нашу, честно говоря, уже и возвращаться не хочется! Но так подумаешь: а что, уйти из монастыря, вернуться домой? Представляю, как мама на меня посмотрит! А отчим так вообще… Вот и некуда идти, получается… — Дари опустила голову и умолкла.

— Да, невесело, — тихо сказала Кассия. — Но знаешь, ты не грусти! Безвыходных положений не бывает! Ты помолись Божией Матери, чтобы Она устроила твою жизнь… Ведь не зря же, я думаю, ты все-таки попала к нам в обитель! Значит, зачем-то это нужно, такой промысел… И если ты призвания к монашеству не чувствуешь, не смущайся, не думай, что ты какая-то плохая, что Бог тебя осудит, если ты оставишь этот путь! Вот смотри: даже я выслушала твою историю и понимаю, что ты в монастырь попала не по велению души, а во многом от уныния и безвыходности. Если б у тебя были другие возможности устроить жизнь, ты бы о монашестве и не подумала, может быть, правда?

— Наверное, — согласилась Дари.

— Так вот, если даже я это понимаю, а я человек ограниченный и грешный, то Бог, конечно, все гораздо лучше видит и понимает! Знаешь, мне кажется, скоро что-то определится, и ты поймешь, что все это не зря было, — Кассия задумалась ненадолго. — Может, ты в свою обитель попала не затем, чтоб там остаться, а затем, чтобы сюда к нам приехать, посмотреть… А что дальше будет, мы же не знаем, может, о тебе воля Божия будет совсем другая, чем мы предполагаем… Не грусти! — она улыбнулась.

Тут раздался удар колокола.

— Ничего себе, уже к вечерне звонят! — Дари встала. — Мать Елена, наверное, на меня рассердилась, что я ее бросила…

— Да ну, глупости! — весело сказала Кассия. — Она же понимает, что ты не просто так отлыниваешь от работы по лени. Ладно, пойдем на службу. То есть ты иди, а я чашки помою…

Над обителью продолжал плыть колокольный звон. Выйдя из скриптория, Дари подняла глаза на купол монастырского храма, перекрестилась и взмолилась: «Господи! Вразуми меня, что мне делать! Научи, какое мое призвание! А то я уже не понимаю ничего…» Впрочем, кое-что она, может быть, и понимала, только оно было какое-то «невозможное». Ведь остаться тут она в любом случае не сможет… Тут уж молись, не молись… виза-то с неба не упадет!..

Отстояв вечерню в растрепанных чувствах, Дари направилась к выходу из храма и вдруг увидела Василия: оказывается, он тоже пришел на службу, но она, стоя впереди в углу перед иконой Богоматери, не смотрела по сторонам и не заметила его. Он улыбнулся, подошел к ней, и ее вдруг охватило чувство, похожее на то, какое она испытывала в детстве, отдыхая с родителями на море: на тебя идет волна, бежать уже поздно, и сейчас накроет с головой и, может быть, даже перевернет…

— Здравствуйте, Дари! — сказал молодой человек. — Рад вас видеть!

— Здравствуйте, я тоже рада, — проговорила девушка. — Поздравляю вас! Вы стали героем нынешних бегов!

— Спасибо! Но еще все-таки не совсем стал… Еще только полпути пройдено, всякое может быть… Но в любом случае уже есть, за что благодарить Бога!

Они перекрестились на алтарь и вышли из храма.

— Значит, вы затем и пришли… поблагодарить? — спросила Дари.

— Да, но не только… Я ведь тщеславный, — Василий засмеялся, — и мне хочется узнать, как я выглядел в глазах очевидцев.

— По-моему, чудесно! — с жаром сказала Дари и смущенно умолкла.

Проходившие мимо матушки приветствовали Василия и весело поздравляли его с успехом на бегах.

— О, Василь, привет! — к ним подошла Лари. — Как хорошо, что ты пришел! Ты выступаешь просто классно! А уж в первый день как ты всех поразил, о-о! Никто не ждал, что ты выиграешь, и все так кричали в перерывах, я зашла в ипподромную кофейню купить мороженого, так даже испугалась, там такое творилось! — она рассмеялась. — А теперь уже все, наверное, ставят только на тебя! В общем, так держать! Мы с Дари будем за тебя и дальше болеть! Спасибо тебе за билеты, ужасно здорово!

— Да, — подтвердила Дари, — мне все очень понравилось! Ипподром и все… Никогда не думала, что можно так сочетать древность и современность! У меня столько впечатлений, ой! И церемонии такие величественные, гимн, песнопения все эти… Все так красиво, так замечательно!

— Рад, что вам так понравилось! — ответил Василий. — Будет, что порассказать дома.

— Ох! — грустно сказала Дари. — Да разве в нашей обители расскажешь о таком! Что вы! О том, что я на ипподроме была, лучше там вообще не упоминать, а то… на поклоны поставят!

— Да что вы?! — удивился Василий. — Даже и упоминать нельзя? Ну, простите, я вас огорчил, кажется! Но, в общем, действительно, бега это не совсем монашеское развлечение, — он улыбнулся. — Но вам ведь оно нравится, правда?

— Нравится, — кивнула Дари и покраснела.

Тут к ним подошла Кассия и, поздравив возницу, спросила:

— Вы, конечно, уже были во Дворце?

— Был, но, боюсь, я вас разочарую: я совершенно неспособен описать увиденное! Дворец прекрасен, обширен, богат, ослепителен и великолепен — вот, пожалуй, все, что я могу сказать о нем связного, — он засмеялся. — Тамошняя публика тоже ослепительна и великолепна, но, признаюсь, ее развлечения меня мало прельщают… Вот, хоть узнал, что в некотором роде я даже аскет! А может, недостаточно культурен, что называется. Вот вам, наверное, в этом обществе было бы интересней — там ведь много писателей, ученых… Ее высочество даже познакомила меня кое с кем, а о других рассказала… Действительно блестящее общество! Но со своими друзьями-возницами или вот у вас в обители я чувствую себя куда уютней.

— Могу себе представить! — сказала Кассия. — Я ведь когда-то читала отчеты о тамошних балах… Тут дело не в культурности. Просто это определенный стиль жизни, он действительно не для нас! Кстати, а вас не познакомили с Феодором Киннамом?

— Нет, только показали издали, — с улыбкой ответил Василий. — Он почти все время был рядом с августой.

— О, еще бы! — воскликнула Кассия. — Такая любительница литературы, как она, должна его ценить!

— А кто это? — спросила Дари.

— Как, ты не знаешь?! — вскричала Лари. — А, ну да, до вашей Сибири его романы еще не дошли… Это ректор Афинской Академии, большой ученый и еще романы пишет, «Записки великого ритора», уже три книги вышли. Представь, он сразу стал у нас знаменитым, с первого же романа, а он издан только два года назад! А теперь уже его и переводят, за границей издают, такой быстрый взлет… Но романы у него и правда классные!

— Ну, Лари, ты и оценила! — засмеялась Кассия. — «Классные»! Это не то слово, какое тут нужно. Ты, Дари, обязательно должна их прочесть, раз ты специалист по новогреческой филологии. Вот это действительно наша современная литература высшей пробы! Киннам — мастер слова, каких поискать, мне до него далеко!

— Я бы с удовольствием прочла, — сказала Дари, — только когда? Я же еще и ваш роман не дочитала… Но вы тоже хорошо пишете, мне очень нравится! Если у Киннама еще намного лучше, то я уж и не знаю, что это может быть такое… стихи в прозе?

— Ты почти угадала, — ответила Кассия. — У него очень поэтичный язык! Особенно в третьем романе — просто словесное волшебство! У нас тут его только начали продавать, но нам из Афин сразу прислали, как только вышел, так что я уже прочла.

— Мы, Дари, тебе подарим все его «Записки», вот дома и прочтешь! — весело сказала Илария и вдруг осеклась: она вспомнила рассказы подруги о ее монастырской «каторге» и о том, что у них там нет времени читать даже духовные книги, а мирские и вовсе под запретом…

Обе послушницы заметно погрустнели. Кассия поглядела на них и сказала:

— Зря вы унываете! Вот увидите, все устроится так, что вы удивитесь! Выше нос! А вам, несравненный возница, — она улыбнулась Василию, — желаю дальнейших побед, и до встречи!

Она раскланялась с Феотоки и пошла в сторону трапезной.

— Надо и нам идти, — сказала Лари. — Что-то я проголодалась…

— Ну, приятного аппетита, а я побегу в театр, — сказал Василий. — Я уже и так опоздал сильно.

— В театр?! — удивилась Лари.

— Да, сегодня в Большом идет «Время поэтов». Я тоже там должен быть, у меня приглашение, но мне очень хотелось попасть сюда на службу. Надеюсь, на меня не очень рассердятся, если я приду ко второму действию!

Дари подняла глаза и увидела, что Василий смотрит на нее. Порозовев, она быстро отвела взгляд и бодро проговорила:

— Тогда счастливо вам! А мы пойдем ужинать!

Но никто из троих почему-то не двинулся с места.

— Сейчас, наверное, у нас будет рыбка в сметане, — пробормотала Лари и вдруг оживилась. — А мы завтра с Дари в «Мега-Никс» собираемся после бегов! Представляешь, Василь, она никогда там не была! У них в Хабаровске, оказывается, он только один, и туда ходят одни гурманы поесть осетрины! С ума сойти, правда?

— Неужели? — удивился Василий. — Действительно, забавно! Но у вас там что-то другое, наверное, любят, да, Дари?

— Пироги, — улыбнулась она, — у нас все едят пироги, очень много их всяких! Я до монастыря любила печь пироги, начинки сама придумывала, оформление разное… Это тоже своего рода творчество! Сделаешь что-то красивое и вкусное, потом приятно посмотреть… Но, конечно, это так, развлечение, — добавила она чуть смущенно.

— Развлечение, но полезное! — сказал Василий. — А что же, в монастыре у вас пирогов не пекут?

— Да какие там пироги! — уныло протянула Дари. — Как с утра наварят котел супа и котел каши, так и едят целый день, на все три трапезы. А к чаю леденцы если дадут, и то хорошо…

— Значит, вы, как в монастырь ушли, больше ни разу не пекли пирогов? — спросил Василий. — И вам никогда не бывало жаль, что больше уже не придется их творить?

— Бывало, — со вздохом призналась Дари. — Но я думала, что я ведь пришла в обитель служить Богу, а ради Него надо пожертвовать всеми мирскими пристрастиями… и пирогами тоже.

— Вот еще, чушь какая! — возмутилась Лари. — Зачем жертвовать ради Бога пирогами, если Он тебе и дал умение их печь?! Ведь «всякое даяние благо и всяк дар совершен свыше есть»! Вот я скажу матушке Агапии, чтоб она тебя пустила на кухню, и напечешь нам всем пирогов! Да и нас научишь! Чего зря пропадать таланту?

— А что, хорошая идея! — сказал Василий. — Я бы не прочь попробовать ваших пирогов!

Дари покраснела и хотела что-то ответить, как вдруг к ним подошла мать Евстолия. Впрочем, она уже давно, выйдя из храма, наблюдала за ними, но они этого не замечали.

— Привет, братец! — сказала она с улыбкой. — Не думала, что ты появишься у нас сегодня в такое время. Что, придворная жизнь уже наскучила?

— И не говори, досточтимая сестрица! — с шутливым сокрушением ответил молодой человек. — Совсем не по мне! Конечно, поглазеть интересно, но только со стороны… Ну ладно, я пошел! — он внезапно заторопился. — А то, боюсь, на меня кое-кто там может рассердиться, и тогда мне грозит головомойка, — он рассмеялся. — До встречи!

предыдущее   |||   продолжение