23 сентября 2016 г.

Траектория полета совы: Весенний полет (7)



Отец Алексей Птицын вошел в зеленый дурно пахнущий вагон подмосковной электрички и, опустившись на деревянную скамью, прислонился виском к холодному стеклу. Поезд тронулся. Ехать нужно было далеко, до самого Александрова, но владыка Салафиил просил прибыть как можно незаметнее, не привлекая внимания машиной и рясой. Ну, это ничего, это он умеет. Птицын жил в Московии уже полтора года и научился уже, кажется, всему. Умел говорить важно и производить впечатление. Умел подобрать полы рясы под коричневую куртку и превратиться в незаметнейшего из прохожих — если не считать полноты, появившейся у него из-за обилия нездоровой, богатой углеводами пищи. А еще он научился обращаться с деньгами — с большими деньгами, которые теперь у него имелись. Познал он и то, что с этим ресурсом нужно быть осторожнее, в противном случае он легко унесет к неведомым доселе опасностям…

Поезд, скрежеща и раскачиваясь, тащился на северо-восток. Мелькали перелески, нищие дачные поселки со ржавыми крышами, кучи мусора вдоль насыпей, мертвые заводские корпуса… А в вагоне кипела вечная и бессрочная ярмарка мелкой торговли, гнусного попрошайничества и громких дорожных разговоров. Двигалась бесконечная вереница инвалидов польской войны, оборванных цыганят, продавцов пирожков с несчастьем и дешевого пластмассового хлама. На каждой станции — липкая грязь, толкучка, матерчатые палатки уличных торговцев.


Глядя на все это, отец Алексей с грустью вспоминал свое настроение времен первых послереволюционных недель. Заручившись благословением владыки Кирика, он тогда примчался в Московию окрыленный надеждами, почти нелегально перешел брошенную границу, чтобы предстать в измученной стране апостолом и проповедником… И что же? Стал то ли директором малого предприятия, то ли главой мафиозного клана — вот только прятаться приходилось гораздо чаще, чем «крестному отцу», а жить скромнее, чем обычный спекулянт.

В Византии-то была нормальная религиозная жизнь… То есть это он раньше мог так сказать, а теперь уже стало и вовсе непонятно, какая именно жизнь — «нормальная» и в чем она должна заключаться. Дома — он как-то вдруг стал мысленно называть Константинополь домом, хотя раньше говорил всем, что он родом из станицы Вешенской, — дома все было ясно. Люди понимали, когда приходить на праздничную всенощную, когда поститься, когда венчаться или исповедоваться. И в Московии Птицын попытался было сделать так, как учили его в русской заочной семинарии, организованной эмигрантами в Константинополе: главное — открыть храм и служить, а люди подтянутся. Свой первый храм он обустроил в большом спортивном зале, подозрительно легко получив от местных властей формальное разрешение на религиозную деятельность: закона о религиях еще не существовало, и никто не понимал, что можно, а что нельзя. Да и религия как таковая была еще в диковинку.

В храме отец Алексей повесил несколько бумажных икон, соорудил фанерный иконостас и поставил грубый стол, задрапированный желтой материей. Удивительно, до какой степени здесь оказалось невозможно достать буквально ничего! Какие там подсвечники — свечи ставили просто в тазы с песком, водруженные на табуреты… Даже нормального креста никто не мог сделать по эскизу: всегда нижняя или верхняя перекладины оказывались больше средней, или нижняя наклонена не в ту сторону, или еще что-нибудь. А между тем для нормального богослужения требовалось множество вещей, которые Птицын, конечно, не мог привезти с собой, приходилось приспосабливать для священного употребления самые что ни на есть бытовые предметы. Но люди шли, да. Поначалу отцу Алексею приходилось самому и петь, и читать. Получалось не так уж плохо, хотя большой знаменный распев и требовал многочасовой службы, которую редко кто выстаивал до конца. Потом он обучил двух девушек простейшим мелодиям, но, увы, певчие эти быстро исчезли, заскучав от растягивания непонятных слов. Следующим певчим Птицын начал понемногу платить из собранных средств, тогда дело пошло на лад — по крайней мере, у него восстановились голосовые связки, почти отказавшие от беспрерывного использования. Люди охотно несли крестить детей, приходили венчаться, отпевать умерших, но к самому богослужению особого усердия не проявляли. На первую исповедь субботним вечером, правда, собралось много народу. Тут Птицын почувствовал себя в своей стихии, точно зная, что и как делать. Он обратился к толпе с пламенной речью, говорил о грехах, о покаянии и возврате к корням, о дореволюционном наследии… Однако сразу же встал вопрос о причащении, и Птицын совершил грубую ошибку, не в силах сдержать благочестивый порыв. Воодушевленный, он начал распространяться о древних русских традициях и правилах: «Да вы знаете, как говели наши предки!?» — и тут же изложил семидневное правило для желающих причаститься… В следующий воскресный день к чаше подошло всего около десяти человек, все сплошь больные и убогие: старушки, сгорбленные и некрасивые девицы, парень с дергающимся лицом… При этом все признавались, что ни слова не понимают в молитвах и канонах, механически читают странные слова. Птицын ходил совершенно убитый и думал, что, пожалуй, возвращение к корням придется несколько отложить, а к говеющим применить либеральные византийские правила… Только где ж остановиться, пойдя по такому пути? И как дальше рассказывать о необходимости постов, христианского поведения, христианского внешнего вида? Непонятно.

— Чего же они от меня хотят? — жаловался отец Алексей по телефону митрополиту Кирику. — Чтобы я в харизматика превратился? Ни уставов, но всенощных, ни епитимий… Остается еще только лечить наложением рук, для полноты картины!

Ираклийский владыка, разумеется, ничем не мог помочь да и не принимал этих проблем близко к сердцу. Зато из Константинополя непрерывным потоком шли посылки с дешевыми Новыми Заветами, молитвословами и популярными брошюрами самого Кирика, очень неряшливо переведенными. Но все это уходило, словно вода в песок, и растворялось безо всякой видимой пользы.

Что получалось лучше всего, так это простые разговоры о Боге, о вере. Но итогом их непременно должно было быть приглашение «приходить, молиться», а вот тут возникали сложности… «Глад слышания слова Божия» был велик, однако отец Алексей заметил, что он больше не сам проповедует, а выслушивает несчастных обездоленных людей. Но если с их грубыми грехами все было относительно просто: «не сотвори, не пожелай», — то с положительной частью проповеди выходило совсем иначе. Всё очень быстро скатывалось к тому же «не делай, не касайся, постись, не смотри телевизор», словно православие это действительно, как пошутил кто-то, религия запретов, а не религия нового творения…

Эмигрантская церковь почти себя не проявляла. Священники константинопольского русского благочиния, в первые дни после Московской революции порывавшиеся чуть ли не в полном составе отправиться в Россию проповедовать православие, очень быстро остыли и открытие миссии переложили полностью на отца Алексия: «Ты поезжай, осмотрись там, как и что, а мы потом подтянемся!» Но никто из них так ни разу и не побывал в России, и Птицыну приходилось нести «свет омраченным» в одиночестве. Приезжал, правда, однажды епископ Варнава, прокатился по Москве с зажигательной речью, призывал всех каяться, звал «назад к Святой Руси». Долго потом его вспоминали, а больше никого, почитай, и не было. Как позднее выразилось одно духовное лицо из русской общины в Константинополе, «Московия — духовная пустыня, и чтобы туда архиерею приехать, ее нужно долго-долго орошать слезами». После этого отцу Алексею пришлось окончательно дистанцироваться от «Белой церкви», порой даже случалось называть себя греком.

Всего за год отец Алексей стал мнительным и подозрительным, научился врать, изворачиваться и давать взятки. Он уже с трудом понимал, на что больше уходит времени: на службы в пустом зале, общение с чиновниками, или выпрашивание денег «на храм». Но точно не на прихожан — на них оставалось времени все меньше. Да, еще он научился ценить деньги, никогда не выходил из дому без круглой суммы: с деньгами здесь можно было спастись от любой беды. Жаль, они не гарантировали от нее заранее.

В общем, все было плохо! Проповедей и служб никто не понимал, никто не читал Библию. А если и читали, то все равно не в состоянии были в ней разобраться... Правда, многие уже открыли Евангелие, и с удовольствием открыли, но потом стали задавать такие вопросы, что Птицын лишь руками разводил: то, что было очевидно для него с самого детства, оказывается, совершенно не было очевидно для людей, воспитанных в стерильной безрелигиозной атмосфере. Воскресную школу посещали персонажи, которых хотелось только приласкать, приголубить и напоить чаем — но ничего им уже не рассказывать. Ни про потоп, ни про столп соляной, ни про дождь каменный…

«Получается, сам я ничего не могу рассказать о Христе, если отброшу всю эту традиционную шелуху? — спрашивал себя Птицын. — “О седьмом часе ночи клеплет в кампан…” Ценное вступление для меня, для моей культуры, но разве и для тех, кто живет здесь? Кампан я соорудил из газового баллона, но разве это что-то изменит? Разве встреча с Богом зависит от чего-нибудь, или от кого-нибудь, кроме Самого Бога?..»

В Московии нужен был какой-то другой способ общения с людьми, который Птицын не в состоянии был обеспечить. Вот и мыкался он, словно в первые дни, когда красивая вилка от его ноутбука не подходила к кондовым эбонитовым розеткам…

И вот, когда отец Алексей уже было совсем отчаялся, разрываясь между безлюдными службами, бесконечными беседами и бесчисленными требами, на пороге спортзала появился интеллигентного вида молодой человек и чинно подошел под благословение. Звали его Денис Щелбанов, и представлял он центр православной медицины «Проис». Первым делом Денис объяснил Птицыну, что тот все делает не так, не с того конца взялся.

— Во-первых — говорил он, — вы надорветесь и умрете, вам нужны соратники. А во-вторых, в Московии все по-другому устроено, ваш опыт малопригоден. Невозможно сразу объяснить человеку квантовую механику, если он не освоил сложение и умножение. Вам нужно такое благолепие, которое бы само за себя говорило — как нашим предкам, которые попали впервые на службу в Святую Софию, — а для этого нужны деньги. А еще нужны помощники, которые смогут объяснить людям самые азы. Вот, например, записка, которую подают на проскомидию — что это? Для чего нужно? Какую приносит пользу? У нас есть грамотные люди, способные общаться с «захожанами», давайте работать вместе, тогда все пойдет на лад! Главное, у вас имеется официальный статус: несомненная грамота о рукоположении, поддержка митрополита Кирика и разрешение на религиозную деятельность, — с вами мы горы свернем!

В «Происе» работали странные люди. Его директор называл себя митрополитом Салафиилом, последователем катакомбной иерархии, хотя его документ о поставлении был выдан, судя по подписи, известным самосвятом. Организация показалась Птицыну совершенно нецерковной, это был рассадник суеверий и всяческих оккультных практик, а его «специалисты» собирали большие деньги с «исцеляемых божественной силой». Владыка Салафиил, правда, был адекватнее своих последователей, сумасшедшим не выглядел, но при этом искренне верил в целебную силу молебнов и в то, что при рукоположении священнику подается от Бога дар исцелений. Говорили, что он бывший офицер, потерял ногу на одной из бесчисленных малых войн, которые вели московские правители, — и действительно, Салафиил заметно хромал…

Все это было крайне подозрительно, но владыка Кирик, когда Птицын поделился с ним своими сомнениями, на удивление тепло отозвался о салафииловцах.

— «Проис» нам нужен! — сказал он. — У них организация, то есть они «серьезные люди», а никакое движение не станет массовым раньше, чем в него придут такие люди. Пусть они непонятно откуда взялись и непонятно во что верит, это не беда. Мы для них напишем православное исповедание, они заявят об отказе от псевдодуховных практик, и тогда можно будет их считать как бы ядром будущей Российской Церкви! Других-то все равно никого нет! Потаенные праведные катакомбники — это всё байки, просто байки, ты им не верь. Дело надо делать, суть искать, а суть — вот она: люди еще при советской власти искренне верили в Бога, старались, как могли, несмотря на опасность. Отчего не отнестись к ним с доверием, не поработать с ними? Это хороший стройматериал!

Пришлось согласиться. Первым делом отцу Алексею прислали двух помощников — рукоположенных Салафиилом отцов Олега и Евгения. Люди это были весьма своеобразные, неуравновешенные и податливые алкоголю, но приходилось мириться, ибо один человек справиться с большим хозяйством уже не мог.

Щелбанов организовал сеть передвижных часовен — бывших армейских фургонов, приспособленных для торговли и исполнения простейших треб. На крыше каждого помещался крестик, а фургоны буксировали в те районы города, где чувствовалась пожива. Внутри часовенок сидели общительные люди, продававшие разнообразный православный ширпотреб. Эту идею владыка Кирик тоже воспринял с восторгом, и из Византии стали переправлять иконки, крестики, лампады и освященное масло целыми  контейнерами. Потом прислали множество частиц мощей, которым можно было поклониться тут же, купив недешевые свечи. Вскоре у Дениса и Кирика возникли какие-то свои дела, Птицын даже не пытался в них вникать. Бог весть, что отсылал Денис в Византию — деньги постоянно обесценивались, — но все были довольны.

Потом в часовнях молодые люди начали за плату исправлять требы мирским чином, даже покойников отпевали, а отцы Олег и Евгений подолгу читали по неведомым мертвецам разрешительные молитвы — при том, что сами в церковном уставе ничего не понимали да и не стремились понять.

Теперь у Птицына был профессиональный хор, умильно и протяжно исполнявший древние песнопения, но людей, увы, приходило совсем немного. Зато внезапно подскочила арендная плата за спортзал, понадобилось платить санитарным врачам и пожарным, оплачивать отопление и электричество, да и крыша начала протекать... Отец Алексей уже сознавал, что без помощи Дениса ему не обойтись: на одной духовности никуда не уедешь — не только не уедешь, с места не сдвинешься… Птицын стал понимать, что забрался со своим уставом в чужой монастырь. Но с каким уставом в него полагалось приходить, если своего устава у монастыря не существовало, да и монастырем он вовсе не был?.. Возможно, Щелбанов и сворачивал какие-то свои горы, но горы недоумений отца Алексия понижаться и не думали.

А что же сибиряки? Те, как обычно, подходили к делу неспешно и рачительно. Для начала они договорились с московскими властями, что на царские деньги восстановят Покровский собор на Красной площади, который большевики взорвали, чтобы не мешал парадам. Потом там, дескать, можно будет отслужить торжественную патриаршую службу… Договорились, обнесли пустое место забором и приступили к проектированию. А пока суд да дело, Омск больше беспокоило, чтобы на канонической территории всероссийского патриарха не развернулись «заезжие проповедники»…

Птицын вздрогнул от резкой трели: в вагон вошел гармонист и, пробежавшись нетвердыми пальцами по клавишам, грянул залихватскую песню. Поезд мчался мимо длинной засыпанной окурками насыпи, а на ней, громко жестикулируя, стояли два немых, объясняя друг другу на пальцах все, что требовалось моментом: это, конечно, так только казалось, что громко — от общего шума… Сидевший напротив испитой мужик вдруг зашевелился. До этого он несколько раз выходил в тамбур и возвращался, не спеша пряча за пазуху пластмассовую бутыль с цифрами «7». Сейчас же он вдруг уставился в пространство стеклянными глазами, взял портфель, который держал на коленях, прислонил ему к мокрому стеклу и стал двигать в сторону Птицына. Видимо ему показалось, что рама окна это рельсы, а портфель — вагончик. Когда коричневая кожа почти коснулась лица священника, тот взбеленился и, отталкивая назойливый предмет, закричал:

— Вы что? Вы что?!

Мужик очнулся, извинился, вернул портфель к себе на колени и тут же, упав на него грудью, захрапел.  

Ужасно все это… Бедные люди!

Жил Птицын на съемной квартире в Лосинке. Звучало это солидно, но на самом деле, желая быть ближе к народу, он занимал пол-избы в старом районе, уступленные за небольшие деньги дедом Архипом. Хитрый заросший бородой старик когда-то работал в железнодорожной охране, а теперь, получая мизерную пенсию, вынужден был, как он выражался, «крутиться». Неизвестно, как и где он крутился, но простая еда и еще более непритязательная выпивка в грязном холодильнике не переводились.

Отец Алексей постоянно убеждался, что старик не так прост, как пытался представляться, и они отчасти подружились. Птицын даже иногда жаловался хозяину на свою нелегкую судьбу, и, хотя деду, кажется, вовсе не было его жалко, после этих разговоров священник чувствовалось некое облегчение.

Как-то раз на Святках они сидели на кухне, выпивали и ели то, что в Московии называлось «сосисками». Отец Алексей сетовал на апатию прихожан, дед же только посмеивался: сам, дескать, сюда приехал, сам и виноват, и нечего теперь ни на кого сваливать.

— Ты нам своими словами про все скажи, мы умных книг-то не читали, — говорил он.

— Как можно не прийти на рождественскую службу?! — горевал Птицын, раскачиваясь на стуле всем корпусом.

— Да вот так и можно! — хихикал дед. — Отродясь этого у нас не было, и сейчас не знаем, зачем приходить. Объясни — может, поймем. Только у тебя все: «еже», да «понеже» — поди, разберись!

— Можно подумать, если я скажу: «поскольку», это будет яснее! «Поскольку дети приобщились плоти и крови» — ну-ка, объясни мне, как ты это понимаешь. Не можешь? Потому что тут вникать надо!

— А я так думаю: Господь хочет, чтобы мы жили по-человечески. Праведно. Вот ты и объясни. Ты поп — ты и объясни.

— Что объяснить?!

— Как нам жить праведно при такой-то вот собачьей жизни. А ты: «понеже»!

— Да не получается у меня… Совсем другой опыт, а опыт, наверное, все-таки не передается, — пробормотал отец Алексей себе под нос. — А почему не появляются ваши исповедники, верующие люди? Где они отсиживаются?

— А к кому они придут-то, — хитро подмигнул дед, — к тебе что ли? Эх, милый!..

…А потом внезапно случился суд. Кто-то из старательно «обслуженных» в фургонной часовенке посетителей, придя домой, осознал, что заплатил немыслимые деньги непонятно за что, — и написал жалобу. И прокуратура довольно быстро соорудила процесс. Были здесь обвинения и в незаконном обогащении, и в простом мошенничестве: в мусорном баке обнаружили ворох записок, которым полагалось бы отправиться на Афон. Но больше всего поразил судей эпизод с фальшивым покойником: Денис пытался отправить владыке Кирику мощи двух умученных большевиками епископов. А поскольку легально это было сделать невозможно, он придумал якобы скоропостижно скончавшегося в Москве грека, получил фальшивое свидетельство о смерти, кучу всяких справок, — чудные дела творились в это время на развалинах советского строя: все, что угодно, можно было сделать за деньги. Если бы не случайность, митрополит Ираклийский действительно получил бы в свое распоряжение мощи «новых чудотворцев», святость которых он уже заранее начал пропагандировать устно и письменно. Суд длился до сих пор, уж очень большим мастером запутывания следствия оказался Щелбанов, да и деньги выручали.

По какому-то странному, но счастливому стечению обстоятельств отец Алексей оказался привлечен просто в качестве свидетеля. Правда, в приватной беседе ему объяснили, что спасает его сейчас только подданство Империи и официальный священный сан, но настоятельно рекомендовали впредь ни в каких скандалах не фигурировать — а то уже ничто не поможет…

Отец Алексей сошел на деревянный перрон Александровского вокзала и огляделся. Апрель — не лучшее время в средней полосе: всюду грязь, местами даже, как говорят в России, «по колено». Чахлые елочки. Коробки невысоких бетонных домов обшарпаны и серы, на крыше буквы: «Слава нашему народу»…

Вздохнув, Птицын отправился на остановку четвертого автобуса. В рюкзаке лежала тяжеленная посылка, которую отец Алексей получил вчера от священника посольской церкви. Ее нужно было передать владыке Салафиилу в храме бывшей Александровской Слободы, «со всем возможным бережением».


оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия