5 августа 2016 г.

Траектория полета совы: Весенний полет (1)



Пост пролетел незаметно и весело, в свадебных приготовлениях. Киннам впервые за много лет постился, а по воскресеньям они с Афинаидой и Фотисом ездили причащаться в Одигитриевский храм. Впрочем, теперь Афинаиде не приходилось, за неимением времени и выдающихся способностей к кухонной премудрости, однообразно питаться мюслями с соком, макаронами, чечевичным супом и «пастушьим» салатом: домработница и мультиварка знали куда больше постных блюд, а в глифадских ресторанах можно было великолепно поужинать морепродуктами. Конечно, Лежнев назвал бы все это нарушением церковного устава и нечестивым гортанобесием, но Афинаиду больше не волновала такого рода «греховность». Она впервые не ходила в первую седмицу поста на Великий канон Андрея Критского и, к собственному удивлению, совсем не ощутила, что лишила себя чего-то духовно важного. Зато созерцание заката над морем с террасы перед ее кабинетом дарило ей чувство причастности к Божию миру, ко всему прекрасному, что в нем есть, и это наполняло душу благодарностью и желанием внутренне соответствовать этой великой красоте. С недоумением Афинаида вспоминала теперь истории о святых, которые не хотели взглянуть на красоты природы, якобы отвлекающие от Бога: созданный Богом мир как помеха к созерцанию Бога — разве не абсурдно?! Однажды она высказала эту мысль Феодору.

— Знаешь, — сказал он, — по сравнению с тобой я мало знаком со святоотеческой литературой, но, судя по твоим рассказам, ее авторами были в основном люди своеобразного психического склада. Соответственно, понятны и близки их наставления могут быть, скорее всего, людям такого же склада. Едва ли их надо воспринимать как что-то универсальное. Тем более, что большинство тех отцов жило в других условиях и весьма давно. В последние сто лет наш мир и наши знания о нем поменялись так, как не менялись за предшествующие две тысячи. Почти все прежние парадигмы и понятия разрушены. Не представляю, как в этих условиях можно ориентироваться на понятия о жизни и человеке людей, живших в каком-нибудь седьмом веке… или пусть даже в семнадцатом или девятнадцатом, это нелепо. А что до восприятия природы… Христос сказал, что Соломон во всей своей славе не одевался так, как полевой цветок. Чтобы употребить именно такое сравнение, надо воспринимать мир и природу как поэт, а не как усохший от постов аскет, тебе не кажется?

— А ведь и в самом деле! — улыбнулась Афинаида. — Мне как-то никогда это не приходило в голову…


— Боюсь, что христианская экзегетика во многом затемнила первоначальный евангельский посыл. Может быть, сейчас как раз настало время к нему вернуться.

— И наш Папий тут может помочь!

— Вполне вероятно, судя по тому, что уже удалось прочесть.

Шум вокруг «Изречений Господних» не утихал. Оживились все: и светские ученые, и православные традционалисты, и сторонники радикальных церковных реформ, и представители других религий. Внезапно все заговорили о том, что наконец-то найден источник с подлинными, а не причесанными традицией словами Иисуса, — надежда не совсем оправданная, учитывая то, что и сам Папий принадлежал к традиции, сложившейся уже после земной жизни Христа путем устной передачи рассказов первых свидетелей. Тем не менее, было ясно — учитывая немногие сохранившиеся в других источниках цитаты и отзыв Евсевия Памфила, — что в собрание Папия вошел ряд изречений, не сходящихся с возобладавшей традицией, поэтому публика, кто с любопытством, кто с тайными опасениями, ожидала предварительной публикации избранных фрагментов; издание с комментариями и указанием параллельных мест в других христианских источниках, конечно, могло увидеть свет лишь через несколько лет. Патриарх молчал, зато митрополит Ираклийский Кирик выступил на праздник Торжества православия с речью, где заранее утверждал: что бы ни содержала найденная рукопись, это никак не может поколебать «вековые устои и учение, утвержденное сонмом богоносных отцов и учителей Церкви».

— Его послушать, так отцы Церкви лучше знали, о чем говорил Христос, чем первые христиане! — фыркнула Афинаида, посмотрев трансляцию выступления.

— Что ж, если принять теорию святости как обожения, которую проповедует православие, то в таком воззрении есть логика, — заметил Феодор. — Ведь не известно, все ли христиане, чьи свидетельства собрал Папий, были святыми.

— Но сам-то Папий ведь тоже во святых! — возразила Афинаида. — И если он собрал эти изречения, чем это так уж хуже остальных Евангелий? Только тем, что его веками в Церкви не читали? — она пожала плечами. — Тем более, что он лично знал пресвитера Иоанна и святого Поликарпа… А если этот Иоанн и есть Иоанн Богослов, как Бокэм пишет, то вообще интересно выходит! Евангелие от Иоанна все же сильно отличается от остальных четырех, и оно всегда мне казалось самым красивым и самым… таким, которое именно о глубине христианства. О Слове, о любви, о единстве Бога и верующих, «придем к нему и обитель у него сотворим»… Я, кстати, не так давно наткнулась в сети на рассуждение одного специалиста по восточным религиям, и он писал, что в учении Иоанна есть общее с восточной концепцией просветления и единения с Богом… и в описании духовного опыта мистиков из разных религий тоже много похожего. Может, это и правда все об одном на самом деле, только описано разными словами? А последующие толкования… Мне, знаешь, после всей этой церковной жизни уже хочется, наоборот, сбросить… пробить все эти пласты двухтысячелетней традиции и докопаться до основ. Потому что многое из того, что нам сейчас внушают как православную истину, мне ею что-то уже не кажется!

— А уж мне тем более, — усмехнулся Феодор и задумчиво прибавил: — Получается, это не мы с тобой нашли Папия, а он нас нашел… тех, кто преподнесет его миру, а не спрячет в тайник, как правоверный Лежнев.

— Да уж!

Пока имперская и мировая общественность обсуждала находку, Феодор с Афинаидой ездили на примерки свадебных нарядов, которые шили им на заказ в салоне «Манасси». Платье невесты подчеркивало фигуру, и весь наряд был подобран с замечательным вкусом. Феодор довольно пылко обсуждал с дизайнерами детали, чем рассмешил Афинаиду; но когда она поглядела на себя в зеркало, то поняла, что дискуссии того стоили — результат завораживал. Последним штрихом стали украшения, поднесенные Сергием Киннамом — банкир лично приехал ради этого в Афины накануне Страстной седмицы.

«И вовсе я не хуже императрицы!» — подумала Афинаида с тайным удовольствием, рассматривая себя во всем этом великолепии. Предыдущая любовь Феодора иногда тревожила ее мысли, точно привидение, слетевшее со страниц его романов, но она не признавалась жениху в этом: в его любви Афинаида не сомневалась, так зачем обижать его заморочками собственного подсознания? В конце концов это, конечно же, пройдет. Зато у нее будет лучший в мире муж, и никакому императору за ним не угнаться!

оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия