26 июля 2016 г.

Траектория полета совы: Зимняя сказка (19)


В горах смеркалось. Дальние пики еще сияли светом, но ниже уже сгущалась синева, тени выползали изо всех трещин и разливались по ущелью. Редкая растительность словно бы пряталась на ночь, стараясь слиться с камнями и утесами.

Монастырь стоял на отроге скалы, буром и обрывистом. Возможно, когда-то это был замок акрита: крепкие черные стены, сторожевая башня, бойницы, обращенные на единственную спускающуюся сверху тропинку… Если бы не стройный кафоликон, крытый замшелыми плитами и увенчанный крестом, никто бы и не догадался, что здесь живут монахи. Тоже в общем-то воинство…


Человек, одетый в серо-коричневый горный камуфляж, осторожно пробирался между камней. Он делал это не впервые и даже не первый десяток раз: уже три недели, утром и вечером, он пробирался сюда, на небольшую площадку, откуда был прекрасно виден монастырский двор, и занимал удобную для наблюдения позицию. Его можно было бы принять за безжалостного стрелка, наемного убийцу, если бы не пустые руки и кошачья мягкость движений, выдававшие человека, больше привыкшего подкрадываться и нападать, чем сутками ждать в засаде. Впрочем, была и засада — несколько камней, сложенные так, что получилась неразличимая со стороны обители амбразура. В щели между камнями был припрятан маленький треножник — два раза в день человек доставал его, прикручивал оптический прицел и погружался в созерцание всего, что происходит внутри ограды, созерцание долгое, как уставная заутреня…

Постепенно совсем стемнело, в монастыре затарахтел генератор, появились тусклые огоньки. Похолодало, человек поежился на жесткой подстилке: пропиленовый коврик мало помогал от каменной стужи, быстро вытягивавшей из тела накопленное тепло. Внизу шумел поток, водяная лента становилась светлее по мере того, как все вокруг погружалось во мрак.

Человек посмотрел на часы, полежал еще немного и начал собираться. Вернее, оставив все, как есть, позвенел карманами, потянулся и стал медленно, прячась за большими камнями, подбираться поближе к стене.

Послышалось далекое металлическое побрякивание. Потом на тропинке, ведущей к воротам, появилось светлое пятнышко — мелькнуло и погасло… Жалобный звон брошенного велосипеда, мальчишеский голос, стук в ворота. Бас привратника, скрип засова… и одно, ясно различимое слово: «Астиномия!»

Сейчас забегают! Точно — огоньков стало больше, хлопают двери… Чего же так испугались?.. Ага, вот оно! Открывается окно одной из келий — высоко, над самой пропастью. Из окна летит тонкая веревочная лестница, по ней быстро спускается человек в черном одеянии. Вот он уже на едва заметной тропинке под стеной — в иных местах разве что боком пройдешь, прижимаясь к булыжной кладке… Беглец дергает за веревку, и лестница летит вниз. Он скручивает ее поспешно, сует подмышку и, крадучись, оглядываясь поминутно на монастырь, удаляется в направлении большой дороги.

Только вот не знает он, что его здесь ждут!

Резкий хриплый голос внезапно произносит над самым ухом:

— Батюшка, отпустите грешок!

Беглец вздрагивает, приседает, моток веревочной лестницы катится по земле. Но и сам монах тут же падает между валунов — на нем оказывается тот, другой, в камуфляже, крутит руки, щелкает стальными браслетами.

— Кто вы такой? Что это? — хрипит пленник.

— Я — твое несчастье, — отвечают ему. — Пойдем, ордерок на арест покажу, в темноте не разглядеть.

И отец Андрей Лежнев — а это был именно он, — скованный наручниками и связанный собственной веревочной лестницей, конец от которой крепко держит находящийся в законном отпуске друнгарий Сергий Стратигопулос, направляется к шоссе…

— Уфф, опять этот сон!

Сергий проснулся среди ночи. Посмотрел на часы — почти пять… Встал, открыл верхний ящик стола, вытянул оттуда на ощупь давно початую пачку «Пальмиры» — сколько раз хотел положить в пакетик! Выдохлась небось совсем…

Сергий чиркнул спичкой, от сигариллы пошел приятный дымок, но Стратигопулос с непривычки закашлялся… Медленно подойдя к окну, он стал всматриваться туда, где полагалось бы находиться пейзажу. Увы, в наличии имелся только плохо освещенный переулок, четкая линия тротуара, старый дом напротив — все окна сплошь черные, — три разноцветных мусорных бака, силуэты кустов… И только в левой части картины, уже у самой рамки, вернее, у оконной рамы виднелся просвет: желтоватое небо, цепочки огней вдоль Золотого Рога.

Тишина…

Сергий курил и вспоминал, как ругался Лежнев по пути к машине. Как предлагал денег — много денег, драхмы, фунты — «какие тебе?» Потом почему-то перешел на русский, стал вопить:

— Боже, я не должен туда попасть, это невозможно! Вразуми этого кретина!

Но «кретин», конечно, не для того вмешался в планы судьбы, не для того стал личным роком этого странного попа, чтобы не довести дело до конца. Тогда он просто не мог иначе. Чувствовал, что следствие зациклится на хурритах и оружии, а Лежнева упустят, не найдут, собьются со следа. Для него же, прежнего солдата, это должно было стать достойным завершением астиномской карьеры — и делом чести. Но тащить Лежнева на веревке, упиравшегося и падающего, было неприятно… Неприятны были и его желтоватые волосы, родинка над правой бровью, видная даже в темноте…

До конца! Знать бы, до какого конца дойдет пленник… Но разве Стратигопулос мог это знать? Сейчас все виделось немножко по-другому, как в детском сне, когда борешься с адским чудовищем, а потом оказывается, что это просто большая собака, издыхающая в муках — стоит только добавить один удар… или не добавлять? Или это существо еще можно сохранить для жизни и… дневного света?

Да, вышло так, что тогда он вел Лежнева на смерть… Но что изменилось бы, знай Стратигопулос об этом заранее? Непонятно. Человек этот был опасен, симпатий уж точно не вызывал, но… Тут было что-то другое, не испытанное ранее бравым солдатом. Былые, прежние враги становились врагами на минуты, а чаще и вовсе на секунды. Он никогда не думал о них как о врагах: враги Империи всегда были некоей абстракцией, они дергались в прицеле — и пропадали, почти не запоминаясь… Полчаса держать кого-то за горло в смертельном противоборстве, по счастью, не приходилось.

Лежнев же был заранее назначен врагом, ему была объявлена война, и она шла по всем правилам, до первого — и последнего — боя… На нем, еще невидимом, собиралась ненависть и… эта ненависть никуда не исчезла — может быть, в этом дело? Ведь справедливого суда Лежнев не дождался, а все тайны унес в могилу. Отец Андрей, получается, был в жизни Сергия единственным настоящим, личным врагом. Но эта вражда должна была разрешиться другими людьми, а раз не вышло, значит, она где-то еще незримо витает, не дает покоя.

Сергий закурил вторую сигариллу, окурок положил на кусок древней плинфы, лежавший на подоконнике — пусть догорает… Нет, вроде бы не особо они и выдохлись.

Или дело в восклицании Афинаиды? «Он не такой совсем!» — так она однажды крикнула во время разговора в астиномии… Неужели именно это заставляет уже который раз возвращаться к арден-румской истории?..

Да нет, Афинаида, он такой. Такой, что бы там не мнилось восторженным барышням. И мы даже не узнаем до конца, какой именно… Впрочем, ты наверняка и сама теперь все это понимаешь. Далеко ушла с тех пор, высоко полетела, — Стратигопулос после встречи с Фомой нашел во всемирной паутине не только подробности о находке рукописи Папия, но и массу материалов об Афинаиде, о ее защите, о помолвке с Киннамом…

Но что бы там с Лежневым не случилось в тюрьме, оно случилось нехорошо, а Сергий не за тем тащил его по камням к дороге…

Тут Стратигопулос почувствовал, что у него закружилась голова. Он поскорее открыл окно и двумя щелчками выбросил оба окурка — короткий и длинный — на мостовую — свинство, да, но простите на этот раз: нет сил нести их в ванную и душить под краном… Две красные звездочки описали в полете красивые параболы.

Потом он добрел до кухни и сунул голову под холодную воду — сразу стало легче. Интересно, зачем это он закурил на ночь всю комнату? Как теперь спать?..

На соседней улице уже слышался тихий шелест подметальной машины. Под окном проснулась какая-то мелкая птаха.

Оставив приличную щель в форточке, Сергий, поеживаясь, забрался под одеяло, накрыл голову подушкой: весна еще не пришла, а на отоплении уже экономили. «Мужа убих в язву мне и юношу в струп мне…» Он постарался отключить сознание. Но перед этим выпростал из-под одеяла руку, широко, не открывая глаз, перекрестился, и пробормотал:

— Господи, если возможно… буди как-то милостив к этому… рабу Твоему заблудшему Андрею…

оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия