28 июня 2016 г.

Траектория полета совы: Зимняя сказка (15)


В конце января столицу взволновала новость: сибирский царь Николай IV собирается посетить Царствующий Город. Это был первый официальный визит русского самодержца в Константинополь за всю историю! Петр I, разумеется, побывал в Городе, но безо всяких церемоний, практически анонимно. И с тех пор никто из русских царей не удостаивал столицу Империи своим визитом — слишком сильно было в Петербурге чувство соперничества с православной Византией, а если бы и не оно, то… у монархов всегда находились более важные дела и более близкие родственники. В последнее столетие русские цари и византийские василевсы обычно встречались в Женеве, на заседаниях Лиги Наций.

Но сейчас, по-видимому, что-то серьезно переменилось в мире, сдвинулись тектонические плиты, и сибирский самодержец вознамерился посетить Город на Босфоре. Причина тому нашлась вполне уважительная: близилось тысячелетие со дня преставления крестителя Руси, святого равноапостольного князя Владимира, и его наследник — даже родственник, собственно говоря, если только родственные нити тянутся через такую бездну времен хоть сколько-нибудь осязаемо — совершал паломничество к его мощам… А уж о том, что по ходу дела будет обсуждаться в Большом Дворце, оставалось строить предположения. Их и строили ударными темпами, быстрее, чем луджайнийские многоэтажки, обозреватели столичных газет — так, что информационное поле за неделю оказалось загромождено небоскребами домыслов и сплетен.

В первый день визита Николай должен был посетить монастырь Святого Андрея Критского, где почивали мощи русских святых. По давней традиции, именно этот древний монастырь опекался Имперским Институтом археологии, и Фома Амиридис, хоть и не без труда, сумел выхлопотать два пропуска во внутренний двор — для себя и для Мариам Нику. Молодые люди лишь мельком виделись с тех памятных дней, когда в Константинополе случился бунт: то Мари сдавала тяжелую сессию, то Фома уезжал на раскопки в свою любимую Сирию, — словом, спасибо русскому царю за своевременный приезд!

Мари очень устала за зиму. Никогда еще она так долго и серьезно не училось, как в эти месяцы, никогда еще события не менялись перед глазами с такой быстротой и неотвратимостью. Но теперь подступала весна, а с ней пора для новых мечтаний и надежд. Дни уже стали длинными и, хоть солнце еще не успевало нагреть городские камни, света было предостаточно, растения в садах и парках готовились пробуждаться. Блеклую зелень отмыли зимние дожди, она постепенно становилась изумрудной; почки, бутоны и шишки, пережив недолгую зиму, увеличивались в объеме и день ото дня наливались красками.

Однако девушке было все время тоскливо. Не радовал ни приближавшийся Великий пост, за которым неизбежно следовала сверкающая Пасха, ни лето, уже отчетливо маячившее на горизонте. Никаких планов у нее не имелось, было только ощущение, что жизнь проходит стороной.

Отец теперь постоянно был чем-то озабочен, часто уезжал по делам из Города, а со своим августейшим другом виделся редко и вне дома — как он сказал однажды, отчего-то слегка смущаясь: «в неформальной обстановке».

В Литературной Академии тоже всё успокоилось: похоже, демоны аврала и экстрима, проглотив немалое количество неудачников, теперь мирно отсыпались, набирались сил перед следующей охотой.

Желая как-то встряхнуться, Мари даже несколько раз приняла приглашения одногруппников «приобщиться к культурной жизни столицы», но и это не помогло. Культурная жизнь пришлась ей в этот раз не по вкусу, а молодые люди вне академических стен оказались вдруг нестерпимо манерными, занудными и поверхностными. Хотя… признаться, с Амиридисом трудно было соперничать, особенно вчерашним-позавчерашним школьникам. Один из них, кстати, расточал комплименты и намеки на какие-то чувства, но Мари это почему-то лишь раздражало. Она ощущала себя брошенной и всеми забытой.

Поэтому приглашение Фомы она приняла с радостью, хотя и странно это было немножко — идти, глазеть на чужого царя, да еще на то, как он молится. Правда, неугомонный археолог обещал в монастыре избранное общество, а потом интересное кино и хорошую кофейню. Пробираясь через оживленную толпу, Мари не переставала удивляться праздничному настроению окружающих. «Люди похожи на пчел, — думала она, — роятся на солнышке, словно готовы принести в дом с этого мероприятия немного меда. Но в чем же его сладость? Непонятно…»

Между тем в движущейся толпе в самом деле было весело: незнакомые люди заговаривали друг с другом, шутили, делились предположениями и догадками. Каков он, русский царь? Неужели как наш, только северного извода? Для чего он вдруг покинул свой далекий скит в сибирских снегах? Но в любом случае это очень кстати: зимние скачки отменили, перенесли на весну, а до начала предвеликопостного разгула еще две недели!

Прилегающие к Свято-Андреевскому монастырю улицы заполнял народ, которому не терпелось взглянуть на загадочного сибирского государя. Он был тем более интересен публике, что пребывал как бы из знакомой с детства сказки: самодержавный правитель православной страны — где еще найти такого? Разве что негус из Эфиопии приедет на Золотой Ипподром, но там все-таки Африка, другая экзотика, другая легенда, а в России — вроде как та же Византия, те же образы, только причудливейшим образом преломленные в гиперборейском свете, даже искаженные за тысячелетие. Те, да не те — бледное отражение в кривом зеркале северных равнин… Или не бледное, не кривое? Страсть, как интересно! Может быть, медведей привезут? Или красную икру бочками… вот бы попробовать — вдруг особенная какая!

Город отреагировал на сообщение о визите мгновенно: были написаны сотни популярных статей о Сибирском царстве, даже успели выпустить несколько брошюрок. В моду вошли странного покроя штаны и меховые «казачьи» шапки. Производители сувениров тут же изобрели множество мелких и даже совсем не мелких безделиц, а венцом их творчества стали шахматы «Царь и Президент», где белыми фигурками стали омские деятели. Всеми этими артефактами были завалены передвижные прилавки, среди которых Мари и Фома пробирались к монастырю Святого Андрея.

Астиномия старалась поддерживать какую-то организацию, расставила барьеры, выдала даже русские флаги и штандарты Лобановых, дабы высокие гости чувствовали дружелюбный настрой византийской столицы.

Русская эмигрантская колония, по слухам, визит высокого гостя игнорировала, по крайней мере, официально: ее предводители до сих пор считали, что правителем России должен быть царь из того рода, которому присягали в тысяча шестьсот тринадцатом, и ни из какого другого. Впрочем, внимательное око то и дело выхватывало в толпе старичков, занятно одетых и украшенных странными орденами, и это позволяло подозревать, что далеко не все, как они сами себя называли, «динозавры», верны Соборной клятве: они радовались и веселились вместе со всеми.

Сначала к монастырю подъехали автобусы, откуда выскочили несколько десятков рослых солдат, тут же построившихся у ворот в две шеренги. На них были синие шаровары с лампасами, из-под заломленных фуражек торчали чубы. Говорили, что это «конвойная казачья полусотня». Из оружия при них были только черные кривые шашки. Напротив, образовав вторую стену живого коридора, построился почетный караул схолариев в парадной форме, с винтовками.

Наконец, показался кортеж царя — несколько открытых машин, наполненных нарядными офицерами и чиновниками в бело-зеленых, с золотом, мундирах. В первой машине стоял совсем еще не старый человек среднего роста, с аккуратной бородкой, одетый в сине-зеленый мундир с эполетами. Он приветливо улыбался и махал зевакам то рукой, то поднесенным букетом белых роз, а те размахивали трехцветными флажками на тонких древках и кричали слова приветствий. У Николая было открытое, располагающее к себе лицо, но когда он переставал улыбаться и отвечать толпе, на челе его становилась видна та задумчивость, которая неизменно посещала чужеземных правителей, посещавших великий Город. Редко кто из них не переживал остро эту встречу со столицей почти двухтысячелетней Империи — такой величественной, загадочной, но в то же время простой и открытой… Открытой, да не до конца, и даже не особенно понятной в своей открытости; сохранявшей, при внешней простоте, очарование тайны, налет загадочности и мистическое напряжение в каждом атоме своей древней вселенной.

Когда царь со свитой ступил на брусчатку площади, конвой разом выхватил шашки и замер, схоларии взметнули ружья «на караул», а из динамиков грянул гимн Сибирского царства: «Боже, храни царя», — пояснил Фома для Мари. Та саркастически хмыкнула: сразу видно, чтó у них на первом месте!

Духовенство встречало Николая внутри монастыря. С вечера здесь была совершено русскими священниками всенощное бдение, и поговаривали, что они действительно молились у гробов Владимира и Ольги всю ночь, бесконечно растягивая свои древние распевы. Константинополь давно отвык от такого, многочасовые службы были уделом разве что монастырей.

Проникнув за стену через калитку, Фома и Мари забрались на временную трехступенчатую трибуну, позволявшую видеть все происходившее у склепа князя Владимира. Здесь тоже было людно, но гораздо больше порядка, все наблюдали за диковинным богослужением, совершавшемся в присутствии русского царя, многие старались молиться. Мари заметила неподалеку городского эпарха и министра иностранных дел. Представлявший патриарха митрополит, очевидно, был в свою очередь удивлен архаичным обрядом и находил утешение только в возгласах на греческом, которые ему с низкими поклонами предлагал возглашать русский архиепископ. Под началом архиепископа служило довольно много духовенства: десяток священников, два дьякона и множество прислужников в тяжелых негнущихся стихарях. Было даже удивительно, как они ловко совершают земные поклоны, которых полагалось, по русскому обыкновению, весьма много. Перед гробницей князя Владимира стояли аналои, на которые положили толстенные книги с красно-черным текстом, совершенно непонятным, но даже издалека выглядевшим очень красиво. Кадильный дым поднимался клубами, непривычный запах сибирского ладана напоминал аромат летнего леса. Неподалеку расположился хор из солидных бородатых мужчин в длинных темно-синих одеяниях. Немного нелепо смотрелись на фоне всей этой архаики члены императорской свиты: их парадные костюмы напоминали византийские, но все же казалось, что духовно-религиозная и светско-политическая части делегации прибыли в Константинополь из разных эпох. А в целом все шло чинно и неспешно, даже более чем неспешно: молебен занял около полутора часов, после чего Николай IV произнес краткую речь.

Потом началась толкотня, и Мари с Фомой, спустившись с трибуны, отошли к стене обители, чтобы не мешать гостям разъезжаться и расходиться. Неподалеку стояли две дамы в возрасте явно за сорок, со вкусом накрашенные и хорошо одетые. Они смотрели на совершавшееся круговращение с иронией и время от времени переговаривались вполголоса, но без особого стеснения.

— Нет, — говорила одна, — у нас ничего никогда не изменится, все останется как есть еще триста лет! Церемонии, театр, опять церемонии и золотые павлины в Магнавре. Правда, современные дикари уже не верят, что эти птицы живые, а так все по-прежнему…

У женщины были явно крашеные иссиня-черные волосы, остриженные в короткое каре. Она поминутно вынимала из сумочки пачку сигарет, мяла одну из них пальцами, потом спохватывалась и прятала сигареты обратно, но через минуту-другую ритуал повторялся. Вторая была в больших очках, похожая на большого желтоватого пуделя, с тонкими презрительно сжатыми губами.

— Вот интересно, — ответила она, — еще двух лет не прошло, как мы боялись, что они устроят бойню в Московии — и, пожалуйста, сибиряки уже желанные гости! А они еще сейчас возьмут, да и пустят свой газ в Европу, нас не спросят.

— Кстати, говорят, что Ходоровский тоже где-то здесь, инкогнито.

— Не удивлюсь ни капли. А праздник-то, праздник! Нашим дурачкам лишь бы попраздновать что-нибудь.

— Ничего это не значит, они сейчас веселятся, а домой придут — плюнут и посмеются. Слыханное ли дело, обращается к нам по-немецки! Говорил бы уж тогда на своем языке, нам бы перевели. А еще считается культурным!

— Вообще не понимаю! Сидят там в своих снегах, всех учат: и то у них правильнее, и это… Третий Рим, древний обряд… По мне, так дальше аэропорта их и не пускать бы! Провести там переговоры, и довольно. А мощи эти нелепые просто отдать, если они им так нужны. Даже странно их здесь хранить… Одна послов в бане душила, другой Херсонес наш захватил, принцессу выманил… Великие святые, нечего сказать!

Слушая все это, Фома слегка кашлянул, покосился на Мари и подумал, что надо бы ее увести от греха, а то… Но девушка уходить не собиралась, она напряглась и внимательно прислушивалась к разговору.

— Главное — получается карикатура, вот что получается… получилось бы, если бы… наши идеи довести до логического завершения. Здесь все в наличии: и православная держава, и монархия… Благочестие всякое, ни широты взглядов, ни разводов…

— А что, спрашивается, эпарху больше делать нечего, кроме как здесь торчать? Все в порядке в Городе что ли?

— Короче говоря, покричали в прошлом году, подрались и разбежались, а все осталось как при дедушке Византе и дядюшке Кости!

— Хорошо хоть, наш солнцеподобный не притащился сюда поклоны бить за компанию.

— Главное, царь приехал один, без царицы! И не причастился вчера за литургией!

— У нее, кажется, какие-то проблемы со здоровьем?

— Ну и что? Вон, у наших какие проблемы, до небес, но ты можешь представить, чтобы они в важный момент появились врозь? Поговаривают, что…

— Как вы можете все это говорить?! — закричала вдруг Мари, обернувшись. — Государь о нас… Да и вообще, при чем здесь он? Это наши общие гости! Вы… вы просто невоспитанные грубиянки! Да вас… вас… Бог накажет! И святой Константин!

— Тише, тише, что ты говоришь такое! — Мари даже не поняла, что Фома схватил ее за руку и потащил прочь, она только почувствовала, что лица ошеломленных женщин дернулись и стали удаляться.

Только потом она обернулась к спутнику, желая и ему сказать какую-нибудь резкость, но, взглянув в решительное и нахмуренное лицо археолога, сразу обмякла и даже опустила голову.

— Куда ты меня ведешь? — пробормотала она, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Подальше, — бросил Фома, — куда-нибудь. Сюда, например, — он затащил Мари под арку какого-то крыльца, где сновавшие вокруг люди совершенно не обращали на парочку внимания. — Давай здесь постоим, Мари. Успокойся. Так нельзя, нехорошо! — выдохнул Фома.

Под аркой оказался небольшой приямок, куда вели несколько ступеней; в стене полуподвала была вставлена вентиляционная решетка — очевидно из подземной кухни, откуда шел теплый, пахнущий хлебом воздух. Тут же оказалось и подобие скамейки, на которую, наверное, по ночам присаживался страдавший бессонницей исихаст. Мари опустилась на нее без сил.

— А как хорошо? Так говорить, как они, хорошо? — всхлипнула девушка.

— Нет, конечно! Но все равно надо держать себя в руках, руганью ты никого не убедишь.

— А в чем я их могу убедить-то? — Мари вдруг вытерла слезы и даже на секунду вскочила с места, лицо ее на мгновенье озарилось яростным огнем. — Насчет государя я и не собиралась, не хочу имя его трепать, а в остальном — разве они так уж неправы? Приехали какие-то варвары…

— Мари, как ты можешь называть варварами людей с тысячелетней христианской культурой? — всплеснул руками Фома. — Из-за непонятного языка? Но если мы чего-то не понимаем и нам даже нечто кажется странным… Короче говоря, не надо думать, что то, о чем ты ничего не знаешь, тем самым и не существует! Хотя это общий недуг современности, к сожалению. Но чему тебя только в школе учили!

— Ну, Достоевский, да, знаю… — насупилась девушка. — Так он тоже не в этом Омске писал, между прочим!..

— Да не только Достоевский! Есть и современные авторы: Бунин, Введенский, Мандельштам, Тарковский!

— Ну, есть, ну и что… Откуда они образование-то изначально получили, письменность, культуру? Взяли сначала все у нас, а теперь, оказывается, все здесь неправильно, а правильно только у них! Потрясающая логика. И не общаются с нами даже, уже пятьсот лет…

 — Мари, да ты просто не в курсе дела или вспомнила какие-нибудь «Заметки о Московии семнадцатого века»! Общаются они, уже почти сто лет, хотя это и заслуга последнего царя из рода Романовых. Кто такой, по-твоему, митрополит Геронтий, которого наш патриарх на великом входе поминает?

 — Ну, так что же? Из-за этого надо было устроить праздник? Приезжают раз в двести лет непонятные люди, трясут бородами, а из-за них нашего императора поносят! Императора!.. Попы их — какие-то пугала огородные, думают, чем на них больше волос, тем благодатнее. Как они едят-то, интересно, с такими усами? А служба эта! Пока поют тропарь, выспаться можно! Зато парчи и золота на них килограммы, я думаю… Зачем это все, что за дикость? А еще эти их мифы, жития то есть? Я почитала немножко перед выходом из дому… Никодим Ниж-не-вар-тов-ский — это ж еще выговорить надо! Медведь его где-то там на морозе отогревал! И я должна в это верить? Или кто там еще… голым стоял в комарином болоте, чтобы Богу угодить! Паисий Пчельник…

— Нет, Мари, — расхохотался вдруг Фома, — Паисий Пчельник, это из одного барда, это совсем о другом. Но есть в Сибири и великие святые, такие, которые… людей любили, а не комаров. Если уж на то пошло, в нашей агиографии тоже полно странных историй! А у русских достаточно высокая и своеобразная культура, просто наши снобы могут себе позволить ею не интересоваться. И вообще к России относятся… как бы это сказать помягче… А она заслуживает большего!

— Да чего большего-то? Огромная пустынная страна… Говорят, очень богатая ископаемыми — ну, вот прекрасно, и заслужила уже, пусть радуется за свои недра… подо льдом.

— О, женщина! — опять всплеснул руками Фома и забегал по тесной площадке. — Да ты вообще не представляешь, о чем говоришь, совершенно! Какой еще лед?! Он там есть, но разве в нем суть? Сибирское царство это, прежде всего, бескрайние степи — кстати, там летом очень жарко! Это вековые леса, горы, реки… Ты представляешь себе сибирские реки? Берега из громадных, с башню, утесов, и так на сотни, сотни километров! И загадочные цивилизации древности — правда, мы о них мало что знаем: петроглифы, смутные остатки… Но зато мы больше знаем о скифах, об Азии!


— Да ты прямо какой-то патриот Сибири! — буркнула Мари, доставая платок.

— Вовсе нет, почему же? Я просто ученый, я должен что-то знать об окружающем мире. Но, кстати, здесь не простая любознательность, из доисторических поселений Урала и Центральной Азии тянутся ниточки в мою любимую Сирию!

— Ну и пусть себе тянутся, это было давно, еще до истории! А сейчас для нас это царство — что-то бесформенное, темное, непонятное.

— Как бы то ни было, к ним нужно относиться теплее хотя бы из-за того, что Сибирь встала заслоном на пути подлинного варварства! Как знать, что было бы в мире, если б коммунисты властвовали до Японского моря… Коротко сказать, они выстрадали такую страну, какая у них есть, — Фома вдруг заговорил с большим подъемом, — возрождали ее фактически с нуля! За Уралом ведь почти не было промышленности, больших городов вообще — раз, два, и обчелся. Плюс азиатские провинции, плюс вечная угроза большевизма. Да когда русские строили в Сибири промышленность, буквально драться приходилось за каждого уцелевшего инженера! И ничего, справились постепенно, здесь сибиряки мне очень напоминают… нас. Их ведь, кстати, тоже, почти чудо спасло. В двадцать втором, когда белых заперли в Приморье, уже надеяться было совсем не на что. Уже столько всего было пройдено, такой великий героизм — и все зря! Битва за Волгу! Великий Ледяной поход! Казаки с камнями против пулеметов! А потом — сотни эшелонов с беженцами, которых просто заморозили, не пропустили на восток, чтобы не мешали вывозить награбленное… Ты не представляешь, что там творилось! И вот, уже во Владивостоке решили вернуться к совершенно опереточным формам, к архаике: Земская рать, воеводы, дружины… Все смеялись, но тут-то чудо и произошло… Вернее, никакого чуда, просто наши, наконец-то, построили нормальную схему помощи, да еще Восточно-Сибирское восстание подоспело… Ну, это-то вы точно проходили!

— Но, послушай, что мне с того? Видала я этих сибиряков! На женщинах, как на мусульманках, одежды до пят, мужчины в рубахах с поясами, бороды до пупа, глаза мутные… И все какие-то непромытые были, лоснились! Это я однажды столкнулась с паломниками, которые шли к Живоносному Источнику. На статую императора так косились, крестясь — я прямо думала: сейчас плеваться начнут в «идола», — Мари даже передернуло от возмущения.

— И что же? — строго возразил Фома. — Подойди к нашей церкви или мечети, разве на паперти мало убогих и сумасшедших? Что за манера по десятку чудаков делать выводы о почти двухсотмиллионном народе! — тут у Мари округлились от удивления глаза. — Да-да! — закивал утвердительно Фома. — А у нас, думаешь, нет сектантов, замкнутых общинок, отгородившихся от мира? Да сколько угодно! Но кто же по ним будет судить о Византии? Мари, пойми, — Фома внезапно смягчился и заговорил, заглядывая девушке в глаза, — перед тобой лежит прекрасный мир, а ты его с размаха впихиваешь в тесные рамки, обкрадывая саму же себя. И Бога, кстати, оскорбляя! Вернее, если угодно, отталкивая Его своим пренебрежением к словесным тварям. А раздражает тебя только то, что связано с… царствующим домом, — тут Фома внезапно густо покраснел; хорошо, что Мари смотрела себе под ноги, не поднимая глаз. — Тебя бы не это должно было задеть в том разговоре, а безобразное высокомерие!

— Но, обрати внимание, не я одна так думаю, — печально отозвалась Мари.

— Да, не одна. Но, видишь ли, наш Город — большой ребенок, в этом и сила его, и слабость. Здесь все воспринимается как игрушка, как повод развлечься. Но он может действовать и как взрослый, по счастью, такова оборотная сторона вечной молодости… Но тебе-то как человеку пора взрослеть — особенно если ты собираешься стать литератором. Раскрыть глаза шире, посмотреть на мир… с интересом! А прежде всего, наверное, перестать воспринимать религию как набор условных раздражителей: службы, тексты, кто что сказал, кто за и кто против… Бог-то не в этом! Прости за высокий стиль, но иногда и к нему приходится прибегнуть… Если бы ты вообще в идее Бога разочаровалась, я бы об этом не говорил, но ведь не разочаровалась, я вижу. Остановись хотя бы на мысли о том, что абсолютно все люди — Его дети и, значит, во всех Его можно заметить. И даже полюбить!

— Невозможно всех любить, это выше человеческих сил! Ты еще скажи, что нужно любить тех, кто осенью бунтовал против… — тут девушка явственно запнулась, но продолжила уверенно, — кто в храмах и во Дворце безобразничал, кто голову тебе прошиб! Да я бы их постреляла или хотя бы перепорола, как скотину, и религия мне в этом не помешала бы!

— Мари, откуда у тебя столько нелюбви к людям? — печально промолвил Фома. — Ты еще так молода и едва ли могла испытать от них много несправедливостей. А что до остального… Пойми, это все было не вполне серьезно, такая взрослая полуигра, но не без правил. Для кого правил совсем не было, те мертвы… Но, кроме всего прочего, разве заповедь о любви отменена? К тому же это раньше нужна была религия, чтобы терпеть окружающих, но наша цивилизация сегодня такова, что эмпатия или, по крайней мере, доброта, они… встроены, что ли, в нашу жизнь, это секрет замочной скважины, хитрый шифр для входа в прекрасный мир… Ты иначе не попадешь в него!

Тут Фома в каком-то изнеможении опустился на скамейку рядом с девушкой.

— А почему ты меня вообще отчитываешь?! — вдруг вскинулась Мари.

Она с удивлением подумала о том, как же изменился Амиридис за последние два года. То ли Кавказ на него так повлиял, то ли еще что… Но из прежнего кроткого молодого человека, почти мальчика по манерам, он превратился в достаточно уверенного в себе мужчину, каковым, собственно, и должен был быть соответственно возрасту.

— Нет, Мари, я не отчитываю тебя, — твердо ответил Фома. — Я просто говорю о том, что знаю достаточно хорошо, и о том, чего не знаешь ты и остальные читатели дешевых синопсисов. Я историк и знаю, что происходящее в мире происходит не просто так. И что нельзя насмехаться над чужой верой, даже если ты имеешь дело с язычниками, — это слишком… очень по-детски. Кстати, как сказал один мудрец, мифов не любит только тот, кто не любит людей.

И вдруг Мари вздрогнула, сердце ее упало куда-то вглубь и замерло на мгновенье. Она вспомнила странный случай, произошедший не так давно, когда она прогуливалась по городу с Янисом с поэтического семинара, чопорным всезнайкой, мальчиком из хорошей семьи, с гривой густых волос и в штанах дудочками. Они вели тогда умные беседы об эмоциях, долге и морали, а Янис умудрялся вставлять в них еще и автоцитаты из лирических стихотворений. Они проходили тогда мимо ограды очередного монастыря и сидевшая на земле старуха-попрошайка вдруг поманила Яниса крючковатым пальцем:

— Юноша, подойдите пожалуйста, помогите…

Тот посмотрел на Мари удивленно, но видя, что та ничуть не смущена, осторожно подошел. Старуха была явно с Дальнего Востока, больше всего походила на японку. Говорила безо всякого акцента, но все-таки довольно странно.

— Молодой человек, купите мне булку, пожалуйста, — и после секундной паузы добавила: — Да, вот, возьмите монетки, хватит, думаю.

Янис взвесил в ладони горсть самых мелких медяков, пошевелил ими несколько брезгливо, прикидывая, действительно ли хватит, и, послав Мари извиняющуюся улыбку, быстро пошел на угол, где маячил разносчик хлеба. Старуха между тем безотрывно смотрела на Мари и вдруг произнесла:

— Знаешь, что, девушка, умные ты разговоры ведешь. А не дожила еще ведь до своих годов, лет пять где-то потеряла. Как так, куда ты их дела? Ты кого попало-то не слушай, ты слушай, если кто тебя заметит, какая ты маленькая еще…

Мари искоса глянула на Амиридиса и снова уставилась на свои руки.

— Пойми меня, это очень важно! — заговорил Фома после паузы. — Если мы весь этот снобизм насчет варваров и прочее примем всерьез, если начнем кичиться нашей цивилизацией как какие-нибудь англосаксы, то Бог просто от нас отвернется, и… и придут те самые варвары, над которыми мы насмехаемся! Придут и встанут под стеной, как уже бывало когда-то…Только ведь ты-то совсем не такая, ты лучше, я в тебя верю! А все остальное наносное, перепевы чужих слов. Ты просто не осознала пока, что люди не так плохи, и это тебе мешает жить, видеть… сквозь камни. Вот мы сейчас сидим в этой яме, а под нами не Гадес, а пекарня, там кто-то печет нам хлеб. Я даже смутно помню, что мы когда-то на нее собирали пожертвования. Может быть там, в подвале, и не думают о нас, но нам здесь от них тепло и… хорошо.

— Прости меня, — проговорила Мари дрогнувшим голосом.

Помолчав немного, она уткнулась виском в его плечо и начала потихоньку хлюпать носом. Но еще прежде, чем она это сделала, Фома осознал, что между ними сейчас произошло нечто очень важное. 

Когда молодые люди вышли на монастырский двор, высокие гости уже уехали, а те, что пониже — разошлись. Было пусто вокруг, только послушники с метлами взялись за свое нелегкое дело. В прохладном воздухе сумерек повис мелодичный благовест константинопольских колоколов, звонили к вечерне. Город заканчивал обычные дела и думал о новом предвесеннем дне.

оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия