6 мая 2016 г.

Траектория полета совы: Зимняя сказка (9)



А ведь, казалось бы, ничто не предвещало подобного развития событий! Семья Киннамов была в определенной степени патриархальной, но без перегибов. Отец не отличался особым усердием к молитве — правда, от столь занятого человека этого трудно было бы ожидать, — однако по большим праздникам не пропускал богослужений, постился — впрочем, не строго, с рыбой, — и руководил семейной жизнью твердой рукой. Его супруга ни в чем ему не перечила, не вникала в его рабочие дела, но занималась только домашним хозяйством, воспитывала сына и дочь, под настроение пекла пироги и кексы, вязала крючком салфетки и воротнички, читала приключенческие романы о жизни византийской знати прошлого века, а по воскресеньям ходила в церковь, водя с собой и детей. Их воспитывали в относительной строгости: в игрушках, книгах, играх не было недостатка, но за чрезмерные шалости можно было схлопотать подзатыльник. Отец любил детей, хотя ласкал их редко, но в целом они оставались на попечении матери — по будням папу-банкира редко видели дома раньше восьми вечера. Госпожа Киннам была набожна, однако без излишнего рвения — этого не одобрил бы муж — и на детей религией не давила: они росли верующими, но без надрыва или принуждения. Анна, старшая сестра Феодора, мягким характером пошла в мать и, по совету отца, вышла замуж за сына одного из деловых партнеров Киннама-старшего; впрочем, брак оказался удачным и, можно сказать, счастливым, если учесть, что девушка и не искала в этом союзе чего-то упоительного. Феодора отец готовил себе в преемники, следя, чтобы по точным наукам у него были высшие баллы, а с пятнадцати лет понемногу начал посвящать в финансовую премудрость. Мальчик учился блестяще, даже несколько раз выигрывал школьные олимпиады по математике, но на корешках книг, заполнявших стеллажи в его комнате и библиотечных формулярах, красовались авторы исторических сочинений и художественной прозы, античные философы и средневековые поэты. Когда он учился в школе последний год, в семье даже не обсуждался вопрос о месте его дальнейшей учебы: юный Киннам должен был поступить на финансово-экономический факультет в Университет Фессалоники.

Но когда подошло время для вступительных экзаменов, Феодор запихнул в бумажник скопленные за два года деньги, которые откладывал из выдававшихся ему отцом на карманные расходы, сложил в чемодан самые нужные вещи и несколько книг и через шесть часов вышел из автобуса на автовокзале в Афинах. Поступить на исторический факультет Академии не составило для Феодора труда, но это стоило ему почти полного разрыва с семьей; правда, мать тайком от мужа несколько раз посылала сыну деньги, рубашки и разные мелочи, а сестра писала письма, но отцовский гнев казался неутолимым: Сергий Киннам даже слышать имени сына не желал и прерывал любые разговоры о нем. На четвертом курсе, третий раз подряд получив «золотую стипендию», Феодор попал в список лучших учеников Академии, и перед Рождеством состоялось торжественное награждение их специальными призами, церемонию показали по телевидению и написали о ней в нескольких известных газетах и журналах, где публиковались и списки представленных к награде студентов. Через три дня Феодор получил телеграмму: «Приезжай на каникулы. Целую. Папа».

— Ну, историк, твоя взяла! — сказал отец, обнимая «блудного сына». — Не ожидал, что так круто заберешь, думал — баловство, но теперь вижу, ты серьезно за дело взялся! На финэке ты такого не добился бы, я ведь видел — в точных науках ты хоть и силен, но без огонька… Ну, дай Бог… Только смотри, не останавливайся на полпути!

— Да я и не собираюсь, — улыбнулся Феодор.

Следствием примирения стал отцовский подарок — двухкомнатная квартира в центре Афин, которую Феодор тут же принялся заполнять книгами. Он нередко наведывался домой, не только на каникулах, но и по выходным, побывал в гостях и у сестры, с некоторым удивлением познакомился с двумя своими племянницами-близняшками и всерьез задумался о том, как устроить собственную личную жизнь. Первая предпринятая им попытка окончилась неудачно, но не век же дуться на судьбу!

Девочки вздыхали по нему еще со школы, но, когда в шестнадцать лет он увлекся было гуляньями и танцами, так что стал слишком часто пропадать вечерами, отец сказал ему:

— Феодор, ты уже взрослый парень, и я не могу посадить тебя на цепь, но учти: если ты чего-то хочешь добиться в жизни, глупо ухлестывать за девицами, еще даже не окончив школу. Поверь мне, уж от тебя-то эти хариты никуда не денутся! Сначала хотя бы поступи в Университет, мой тебе совет!

Поразмыслив, Феодор решил, что отец прав, и дальше танцев и шуток у него с одноклассницами дело не пошло. Поступив в Академию, в первый год он старался подналечь на учебу, и вместе с подработкой — ради карманных денег он подрядился по вечерам разносить газеты — она отнимала у него почти все время. Добившись «золотой стипендии» и освоившись в Академии, он смог вздохнуть свободнее и оглядеться вокруг. Сокурсницы были от него без ума, строили глазки, присылали анонимно любовные стихи, трепетали, гадая, с кем из них он будет танцевать на очередном академическом балу, и, словом, едва не прыгали ему на шею; это льстило его самолюбию, но он не спешил бросаться в чьи-то объятия. Хотя в Афинах его детское благочестие поиссякло, в храм он заходил не особенно часто, бросил посты и общение с Богом ограничил кратким утренним и вечерним правилом, однако в разгульной жизни «золотой молодежи» участвовал мало и, несмотря на множество воздыхательниц, не ощущал охоты к донжуанству: Феодор хотел заниматься научной работой и мечтал найти родственную душу, с которой мог бы соединить жизнь.

Вскоре ему показалось, что он нашел ее: красавица Лия была умна, остроумна, хорошо училась и собиралась по окончании Академии поступать в аспирантуру и дальше идти научной стезей. Феодор познакомился с ней на лекции приезжего профессора истории из Дамасского Университета. Лекция оказалась на удивление скучной: пожилой профессор бесцветным голосом читал по бумажке нечто, как понимал Киннам, по содержанию важное и интересное, но озвучено это было настолько неудачно, что слушатели зевали, ерзали, перешептывались и не могли дождаться конца. Феодор, сначала пытавшийся было делать заметки по лекции, с досадой захлопнул тетрадку. Сидевшая рядом девушка пробормотала:

— Ритором муж сей заделался вдруг. Что ж, вполне вероятно:
Много в Дамаске чудес, стало их больше теперь.

Киннам развеселился, услышав такую вариацию античной эпиграммы, и поддержал, вставив фамилию лектора в другие древние строчки:

— Это оратор Скаран. Он многих риторике учит,
Чтоб научить одному: «оный» и «сей» говорить.

Девушка прыснула. Феодор с улыбкой посмотрел на нее и не сразу смог отвести взгляд от ее глаз удивительного изумрудного цвета, так странно сочетавшихся с иссиня-черными волосами.

— Тебя тоже достало это чудо лекторского искусства? — сказала она. — Честно говоря, я полна негодования, только юмором и спасаюсь. По этой теме можно было так классно рассказать, я нарочно пришла, мне интересно все сирийское… Но от этой бубнежки только в сон клонит!

Оставшуюся часть лекции они шепотом подшучивали над докладчиком, насмешили сидевших впереди студентов, оценили остроумие друг друга и по окончании «дамасского занудства» вместе отправились перекусить в академическую столовую. Вскоре они уже гуляли по вечерам, ходили в кино и музеи — как и Феодор, Лия была в Афинах приезжей, родилась она в Диррахии. Однажды поздним мартовским вечером Феодор, прощаясь с ней, на безлюдной в этот час автобусной остановке, посмотрел девушке в глаза, и внезапно между ними точно прошла искра. В следующий миг он привлек Лию к себе и поцеловал — не слишком умело, отчего немного смутился. Но если для него это был первый поцелуй, то для Лии нет, и именно она научила его целоваться так, что захватывало дух и исчезала окружающая реальность… Феодор не расспрашивал о ее прошлом, но она как-то раз сама обмолвилась, что в последнем классе школы встречалась с одним парнем, но он «оказался свиньей», и они расстались. Зато Лия спустя некоторое время стала пристально интересоваться отношениями Феодора с семьей. Киннам немного удивился ее расспросам, но охотно рассказывал о родителях, о сестре, о своем детстве. Несмотря на ссору с отцом, Феодор не держал на него обиды, о разногласиях не упоминал, и из его рассказов можно было сделать вывод, что их отношения безоблачны. Однажды Лия мечтательно проговорила, что у Феодора, видно, «просто замечательные родители»: он так о них рассказывает, что ей «прямо захотелось познакомиться с ними». Киннам ответил, что и сам был бы рад такому знакомству, но в ближайшее время это вряд ли получится, и будничным тоном сообщил, что его отношения с отцом серьезно испортились после поступления на истфак. К его изумлению, Лия пришла в негодование:

— И ты до сих пор не примирился с ним?! — воскликнула она.

— Да я с ним вообще-то и не ссорился. Это, скорее, он поссорился со мной.

— Но как же ты до сих пор не попросил у него прощения? — продолжала допытываться Лия.

— За что? — Феодор чуть нахмурился. — За то, что я осуществил свое право на свободный выбор жизненного пути? Конечно, я обманул его надежды, но ведь я их ему и не подавал! Я никогда не говорил, что хочу поступить в финэк, а если отец так был в этом уверен, то тут уж я точно не виноват. Если б он спросил меня о том, чего я хочу, я бы сказал правду. Но он не спрашивал. Не вижу, за что я должен просить у него прощения!

— Но, послушай, это неумно! Ты совсем не думаешь о будущем! А что если он так и оставит тебя без денег, без наследства?

— Заработаю сам, — пожал плечами Феодор. — Слава Богу, в нашей стране наука хорошо кормит! Но если б даже и не так, что из этого? Для меня главное — заниматься тем, к чему лежит душа, а остальное уж как получится.

Последствия этого разговора обескуражили Феодора: Лия внезапно перестала с ним встречаться, отговариваясь то занятостью, то недомоганием, то какими-то срочными подработками. Киннама стали мучить ревнивые подозрения. Спустя две недели они подтвердились, и новый выбор Лии поразил Феодора до глубины души: он увидел ее у входа в Академию в обнимку с высоченным парнем, по комплекции похожим на шкаф; Киннам немного знал его — это был сын директора Пирейского порта. Феодор тяжело пережил измену: он не мог понять, как девушка, которая еще недавно казалась такой влюбленной, такой нежной, так страстно его целовала, и к которой он сам был уже весьма неравнодушен, в одночасье променяла его — и на кого? На туповатого верзилу, который, как поговаривали, до сих пор не вылетел с курса только благодаря отцовским связям…

Раскрыл Феодору глаза Василий Кустас, с которым они подружились в первые же месяцы учебы в Академии. Когда Киннам, не выдержав, поделился с ним недоумением по поводу случившегося, тот сказал:

— Все ясно! Послушай, Феодор, забудь ее как можно скорей, нечего сохнуть по этой… — Василь запнулся: видимо, он хотел назвать Лию крепким словцом, но боялся обидеть друга. — Ну, словом, не стоит она, чтоб ты по ней страдал! Мне рассказали кое-что ее сокурсники… Не обижайся, но ты должен знать! Она с тех пор как поступила сюда, только и делает, что ищет богатого жениха. Я об этом узнал где-то месяц назад и хотел тебе сразу сказать, но подумал, что, может, она по правде тебя полюбила… А выходит, она просто не знала, что ты в ссоре с отцом. Как узнала, так сразу и нос поворотила, видишь!

Эта история произвела на Феодора впечатление самое тягостное, и он ушел с головой в учебу, книги и изучение города — долгие прогулки по Афинам в одиночестве стали его излюбленным отдыхом. Восторги девиц теперь возбуждали у него определенные подозрения, а после того как он примирился с отцом и стал собственником афинской квартиры, возросшее количество прекрасных дам, искавших привлечь его внимание, только еще сильней охладило Киннама: он охотно шутил и танцевал с девушками, расточал им комплименты, но ни одна из них не могла похвастаться, что получила от него что-то большее.

Но, посмотрев в Фессалонике на семейную жизнь сестры, Киннам ощутил укол самолюбия: Анна не обладала ни выдающимся интеллектом, ни сильным характером, ни сногсшибательной красотой, ни особенным обаянием, она даже замуж вышла почти по указке отца, и однако же была счастлива и растила хорошеньких детей, — так неужели же Феодор так и будет смотреть на всех девушек с подозрением и вечно опасаться, что судьба подсунет ему новую Лию? Глупо! Хватит уже жить с оглядкой на прошлое! В конце концов, мужчина он или кто?!.. И судьба, казалось, вскоре ответила на его решимость достойным подарком.

С Еленой Пападопулу он познакомился в Фессалонике на банкете в честь дня рождения отца, который отмечался с размахом: гостей всегда был полный дом — в основном крупные финансисты и директора предприятий, в том числе из других городов, нередко с женами и детьми. Великолепно сложенная златокудрая девушка в голубовато-белом платье с неглубоким вырезом — пожалуй, у нее в тот вечер был самый скромный наряд, остальные дамы щеголяли обнаженными плечами и смелыми декольте — сразу обратила на себя внимание Феодора. Она оказалась племянницей ларисского банкира; ее отец, преподававший философию в Литературном институте Лариссы, как только дочери исполнилось восемнадцать, бросил все и ушел монашествовать на Афон, куда раньше каждый год ездил паломником. Сначала он, как благословил его какой-то афонский старец, просил у жены согласия на начало подвижнической жизни, но, к своему крайнему удивлению, такового не получил: госпожа Пападопулу закатила скандал с воплями и битьем посуды, обвиняла его в жестокости, в ненависти к дочери, «бедной малютке», словно забыв, что «девочка» уже стала невестой, в «презрении к супружескому ложу» и даже в «гнушении браком»… Однако возжелавший подвигов супруг оказался непреклонным и в конце концов процитировал ей святого Иоанна Кассиана: «из-за медлительности ленивых и нерадивых не должно останавливаться подвижным и ревностным», и если жена «хочет ему быть не на помощь, а на обольщение», то он предпочитает послушаться Христа, сказавшего, что всякий, кто оставил дом, или братьев, или жену ради Его имени, «получит во сто крат и наследует жизнь вечную», — и отбыл на Святую Гору. После этого соломенная вдова, еще так недавно охотно ездившая с мужем по монастырям за благословением «святых старцев», постоянно таская с собой дочь, возненавидела монахов и преисполнилась непреклонной решимости поскорей выдать Елену замуж, для чего настоятельно просила брата вывозить ее в свет и постараться познакомить «с достойным молодым человеком».

Обо всем этом Киннам-старший поведал сыну в тот же вечер, когда гости разъехались: история семейства Пападопулосов в последние полгода была притчей во языцех в фессалийских деловых кругах.

— Странная семейка! — сказал банкир, поглаживая подбородок и поглядывая на сына. — Девица, конечно, хороша, но с такими сумасшедшими родителями… Не знаю, чему они ее там научили!

Феодору, однако, Елена очень понравилась: она разговаривала с ним прямо и просто, без тени кокетства, держалась скромно, но с достоинством, не жеманничала и не хихикала, и лишь когда он поцеловал ей руку на прощанье, внезапно покраснела и смутилась. Она была начитанна и умна, охотно рассуждала о литературе, свободно ориентировалась в истории, особенно церковной, которую Феодор знал немного хуже, чем политическую, — в общем, слово за слово, они проболтали с ней весь вечер и расстались очень довольные друг другом. Вернувшись в Афины, он стал иногда ловить себя на мыслях о Елене и в следующий приезд к родителям поинтересовался у матери, не знает ли она, как поживает девушка. Госпожа Киннам принялась сокрушаться: оказывается, дядя-банкир был недоволен поведением златокудрой племянницы — уже дважды пытался сосватать ее, но она отказалась от предложенных ей женихов, хотя оба были «очень приличными молодыми людьми» из состоятельных семей. Раздраженный дядя заявил, что больше не собирается устраивать судьбу Елены, и мать теперь пилила ее и чуть ли не каждый день устраивала истерики по поводу того, что дочь «безжалостна» к ней, не ценит сил, которые она потратила, чтоб ее вырастить, «неблагодарная пошла в папашу», и даже — что они «на пару решили уморить» несчастную мать семейства… Феодор удивился: откуда известны такие подробности? — и узнал, что, оказывается, Елена иногда перезванивается с Анной.

— Кстати, Ани сказала, что она спрашивала о тебе…

Дальше события развивались быстро. Феодор позвонил сестре и напросился к ней в гости, как бы между прочим упомянув о рассказе матери про Елену, а когда приехал к Анне, там же «случайно» оказалась и девушка. Они обменялись телефонами и эмейлами, Феодор несколько раз побывал в Лариссе, а Елена в Афинах, и вскоре было объявлено о помолвке. Впервые после разрыва с Лией он был влюблен, и гораздо сильнее, чем два года назад: Елена вызывала у него трепетное, очень нежное чувство, казалась ему прекрасным цветком, еще не до конца раскрывшимся и таившим внутри бутона чудесные оттенки и ароматы… Она, в свою очередь, восхищалась им, а ее мать просто души в нем не чаяла, ведь сын Сергия Киннама, да еще будущий ученый и такой красавец, был блестящей партией, о таком госпожа Пападопулу и не мечтала. Будущая теща не слишком понравилась Феодору, но он рассудил, что жить они все равно будут от нее неблизко, а Елена и сама тяготилась материнской опекой и однажды обмолвилась, что когда отец еще жил с ними, «мама была гораздо нормальнее, чем теперь».

— А почему он вдруг ушел в монахи? — спросил Феодор.

— Да он не то, чтобы вдруг… Это мама так говорит, она его рассуждения всерьез не воспринимала: мол, философы все немного того, — Елена улыбнулась. — Когда папа говорил о «темнице плоти», о «стремлении к горней красоте» и всяком таком, она ему поддакивала, но сама думала, что это так, слова. Она и по монастырям с ним ездила не потому, что сама все это пламенно любила, а скорее чтоб его не огорчать… То есть ей интересно, конечно, было поглядеть на жизнь монахов, но, по-моему, она на них смотрела… как на каких-то зверей в зоопарке…

— А ты?

— Я?.. Не знаю… Думаю, это действительно высокий путь — так служить Богу. Я в школе одно время сама мечтала о монастыре, папа так увлекательно про все это рассказывал, книжки мне давал про жизнь монахов, жития святых… Но потом я подумала, что по-христиански можно и в миру жить, многие ведь живут и жили, даже и святые, а монашество это все-таки тяжело — молиться много, постоянно следить за мыслями, спать мало, поклоны, посты, в послушании все время, ничего по своей воле… я так вряд ли смогла бы! Вот папа может, наверное…

В тот день, прощаясь с ней в парадной, Феодор впервые поцеловал девушку. Елена чрезвычайно смутилась, затрепетала и, ни слова не сказав, бросилась от него вверх по лестнице. Это показалось ему очень романтичным: эта девушка совсем не походила на большинство его сокурсниц, которые не стеснялись целоваться со своими парнями у всех на виду, словно ожидая выиграть приз зрительских симпатий…

Госпоже Киннам будущая невестка очень нравилась, «такая хорошая девушка, добрая, красивая, скромная», но Киннам-старший покачивал головой: «что-то уж слишком скромная».

— Ну, в тихом омуте известно, кто водится! — рассмеялся Феодор.

Отец поглядел на него поверх очков и сказал:

— Известно, да только эти твари разные бывают, учти! Иные с огоньком, а иные и с холодком… Впрочем, дело твое. Кто там вас разберет, чего вам надо, ученым книжникам…

Феодор собирался жениться сразу после окончания Академии, но отец посоветовал отложить начало семейной жизни до возвращения из армии, куда выпускник должен был отправиться на полтора года. Жених с невестой часто переписывались; Елена посылала ему переводы сонетов Петрарки, которым занималась — она училась в фессалоникском Институте иностранных языков, — а он описывал ей забавные случаи из армейской жизни. «Ты так чудесно пишешь! — однажды заметила она. — Ты мог бы стать хорошим писателем». Эта мысль его удивила. Он никогда не задумывался о подобной стезе и ответил Елене: «Может, я и мог бы заняться писательством, но ведь это отнимет кучу времени, а у меня много научных планов, амбиций еще больше, так что вряд ли Клио и Каллиопа смогут ужиться со мной одновременно!»

Из армии Феодор вернулся возмужавшим и еще похорошевшим, Елена не могла наглядеться на него. Он тоже очень по ней соскучился и больше не хотел откладывать свадьбу — ее сыграли в Фессалонике сразу после Великого поста. Киннам-старший устроил для сына торжества по полной программе, было море гостей, подарков, цветов, столы ломились от изысканных угощений, а в приготовленной для новобрачных спальной пол был усыпан лепестками роз. Свадебным подарком отца стал автомобиль «ника» последней модели, а мать Феодора связала крючком три комплекта разноцветных одежек для будущего внука. Молодые венчались в Софийском соборе, и все говорили, что невеста похожа на ангела…

Мог ли Феодор предполагать, что в первую брачную ночь он заставит этого ангела рыдать горькими слезами?! Впоследствии он вспоминал эту ночь с содроганием — как, вероятно, и Елена. Феодор никак не ожидал, что у нее будет такой страх перед плотской близостью — совершенно иррациональный и почти панический. Не то, чтобы она отказывалась от близости вообще, но его прикосновения и поцелуи вызвали у нее смущение, она сжималась, не могла ни раскрыться, ни расслабиться, и когда, наконец, он лишил ее девственности, испытала очень сильную боль, потом долго плакала и не могла успокоиться. Конечно, никакого удовольствия ни он, ни она не получили. Впрочем, он знал, что в первый раз девушки почти всегда испытывают боль и неприятные ощущения, и надеялся на лучшее в будущем, поэтому когда Елена попросила его подождать несколько дней, он легко согласился. Однако следующая их ночь, уже в Афинах, была немногим лучше первой: хотя боли жена уже не испытывала, но удовольствия от близости с ней получить было невозможно — от ласк она словно цепенела, а само соединение опять повергло ее в слезы. На вопрос мужа, неужели ей опять больно, она ответила, что нет, но «это как-то… очень грубо… и… и…» — тут она опять разрыдалась и ничего больше не смогла объяснить.

Феодор был обескуражен. Сначала он свалил всю вину на себя, решив, что ему не хватает знаний и опыта, и изучил кучу интернет-материалов на тему «лишение девственности», но в итоге понял, что он вел себя не настолько неумело, чтобы все испортить, и что, как бы умело он ни действовал, трудно достичь чего-то хорошего, если девушка никак не раскрывается навстречу. Прочтя о нескольких возбуждающих приемах, он попытался применить их на деле, но они смутили Елену еще больше, и ничего хорошего Феодор так и не добился.

Тогда он с некоторым раздражением спросил, почему она так себя ведет, как будто совершенно его не любит, словно он ей не муж, а чужой и неприятный мужчина. Объяснение жены повергло его почти в остолбенение. Она считала, что «любовь это совсем другое, высокое, сродство душ и умов», а то, что происходит в постели, «это для рождения детей, ну и еще — если кто без этого совсем не может», — добавила она, смутившись. На ехидный вопрос Феодора, не папа ли ей привил такой монашеский взгляд на брак, она, слегка обидевшись, ответила, что отец ей ничего не прививал, просто она читала книги, где рассказывается о христианском отношении к браку, как об этом учили святые отцы, в том числе книгу иеромонаха Димитрия Луриса о египетском монашестве, которая показалась Елене весьма убедительной.

— Я тебя очень люблю! — сказала она, чуть не плача. — Я жить без тебя не могу, ты для меня как свет! С самого первого дня, когда мы познакомились — мы тогда простились, и у меня было чувство, словно моя душа осталась с тобой. Я никогда не могла думать ни об одном молодом человеке, кроме тебя, остальные для меня просто не существовали и не существуют! Но… я совсем не понимаю, правда не понимаю, что такого приятного в этом… в этой телесной любви.

Феодор не мог толком объяснить, что в ней такого приятного, потому что и сам до сих пор приятного от нее испытал мало, однако был уверен, что в ней может быть много приятного — иначе с чего бы это столько писателей и поэтов с древности до последних дней воспевали эту сторону любви не меньше, чем «платоническую», а люди так стремились ею насладиться?! — но как познать «таинства Эрота» с помощью жены, он теперь решительно не понимал. Однако познать хотелось все сильнее, тем более что он так долго сдерживался, — а ведь иные его знакомые познакомились с плотской любовью еще в школе, и вполне успешно…

Он предпринял еще несколько попыток добиться желаемого, но они оканчивались неизменным разочарованием, а потом жена обнаружила, что беременна, и значит, плотская близость отменялась до рождения младенца. Елена не могла скрыть облегчения по этому поводу, и Феодор окончательно понял, что «в тихом омуте» водились совсем не те «твари», на которых он рассчитывал…


Что ему было делать? Лазить по всяким форумам и сайтам и выяснять, «как возбудить холодную женщину», ему не хотелось — он смутно догадывался, что вряд ли эти советы помогут в его ситуации. Поговорить о проблеме с отцом или с друзьями значило так или иначе подставить жену под пересуды, чего Феодор категорически не хотел. Пойти с женой к психологу? Это был наиболее приемлемый вариант, вот только Феодор не очень-то доверял этой публике, особенно после того как отец рассказал о том, что от его знакомого, известного в Фессалонике психотерапевта, специализировавшегося на семейных проблемах, ушла собственная жена… К тому же в армии Феодору довелось принять участие в одном разговоре, лишь усилившем его скепсис.

— О, я однажды был у психолога! — сказал декарх их отряда, когда однажды зашла речь о психотерапии. — Это, ребята, был прикол! Доктор два часа рассказывал мне, какие гарпии его жена и теща! Признаться, мне сразу легче стало! — он расхохотался.

— Ну и ну! — отозвался кто-то. — А я думал, это только мне такой странный терапевт попался… Я ведь тоже как-то раз пошел, ага, и тоже два часа выслушивал жалобы на жизнь! Это что же, у них общая практика такая?

— Так они, может, в психологи и идут, чтобы было, с кем о своих проблемах поговорить!..

Промучившись две недели в раздумьях, Феодор, помолившись Богу, решил для начала пойти на исповедь, ведь против плотской близости у жены были доводы не только психологического плана, но и религиозные, а Киннам затруднялся определить, насколько они нормальны с христианской точки зрения. Воспользовавшись тем, что Елена плохо себя чувствовала и не собиралась в ближайшее воскресенье в церковь, он в одиночестве отправился в храм Святой Ирины, находившийся в районе, удаленном от его дома и от Академии, узнав по интернету, когда там бывает исповедь. Судя по отзывам и фотографиям на сайте храма, приход пользовался популярностью в народе и привлекал много людей современных и образованных. Там же было вывешено интервью с настоятелем, сорокалетним священником прогрессивных взглядов, которое показалось Феодору довольно здравым. Правда, исповедь принимал не настоятель, но Киннам решил, что вряд ли наткнется в таком приходе на любителя монашеских поучений четвертого века, зато у него, возможно, будет что сказать жене в ответ на лурисовскую концепцию брака. Конечно, вдаваться в подробности своей семейной жизни Феодор не стал и сказал только, что его молодая жена считает плотскую близость чем-то почти порочным или, по крайней мере, ненужным в любви, разве что для чадородия, и что он не знает, как переубедить ее.

— Вы хотите ее переубедить именно религиозными доводами? — спросил священник, здоровый румяный поп лет тридцати пяти. — Вряд ли у вас это получится. Формально она права, и у большинства святых отцов вы не найдете аргументов, чтобы переубедить ее. Правда, Иоанн Златоуст писал о супружеской любви довольно пространно, но и у него плотская любовь названа «цепью вожделения», которую премудрые и желающие совершенства стремятся разорвать… Книгу Луриса я читал, он очень даже последователен. Конечно, он несколько сгущает краски и возвышает крайности, но в целом действительно излагает наиболее влиятельную в православии традицию. Ранние христиане были, правда, не столь радикальны, если судить по климентовым «Апостольским постановлениям», но и там целью плотского сожительства указывалось чадородие, современную практику предохранения те христиане точно не одобрили бы, назвали бы это «сластолюбием». Конечно, в последние лет сто пятьдесят, у новейших отцов вроде Игнатия Кипрского, можно найти смягченный взгляд на эту проблему, но он стал мягче, скорее, не в результате отказа от прежних воззрений, а за счет смещения акцентов с внешней аскезы на личный поиск «царствия Божия внутри себя». А так, в общем и целом, в плотском сожительстве и для отцов последнего времени нет ничего романтичного, все физиологично и функционально: «да не искушает вас сатана» и в таком роде. И если ваша жена привыкла поверять свои взгляды именно отцами Церкви, то едва ли вы отыщете в церковной традиции много доводов в защиту «сластолюбия». Встречались у отцов менее радикальные, на общем фоне, взгляды на это, но им все равно далеко до современных гуманистических концепций. С одной стороны, это плохо, но с другой в чем-то и хорошо: побуждает верующих думать своей головой, а не только книжки читать. В области аскетики каждый сам себе устанавливает границы — или только по книгам, что, по моему мнению, далеко не всегда разумно, или исходя также из собственного опыта, что предпочтительнее. Так что вам остается попытаться все же переубедить вашу супругу практическим путем… либо смириться. Человек строго традиционных взглядов сказал бы вам, что, со святоотеческой точки зрения, смирение всего полезнее и, если так вышло по промыслу Божию, то, значит, Бог через вашу жену хочет научить вас воздержанию, но… Как говорится, «могий вместити да вместит», а не могий да действует как знает.

Киннам был не глуп, чтобы не понять намека.

«Вот как! — думал он, садясь после причастия за руль автомобиля. — Значит, “да действует, как знает”? — на его скулах заходили желваки. — Почему только я не дал ему в морду?!.. Впрочем, что бы из этого вышло? Никакого толку… Черт побери, ни в чем нет никакого толку! Смириться?..»

Он вспоминал, как познакомился с Еленой, как она смущалась от его поцелуев, как отец предупреждал, что «в тихом омуте» может водиться всякое.

«Но ведь я люблю ее! — думал Феодор. — И разве не молились мы при венчании, чтобы Бог благословил наш брак?.. Или это и есть, с христианской точки зрения, благословенный Богом брак — только дружба и духовная любовь?..»

Возвращаться домой в таких растрепанных чувствах ему не хотелось. Он позавтракал в кофейне, а потом поехал в центр, оставил машину на стоянке и, поднявшись на Акрополь, долго стоял там, глядя на город.

«“Да действует, как знает”! — думал он. — Что ж, это и есть то божественное вразумление, о котором я вчера молился?!»

Он взглянул в небо, точно ожидал увидеть там какой-то ответ, но оно сияло ровной голубизной и безмолвствовало.

«Или все-таки убедить Елену пойти к психотерапевту? — снова задался он вопросом. — Религиозный вариант разрешения проблемы я уже попытался использовать, теперь остается светский. В конце концов, наверняка есть хорошие психологи, не все же они любители поболтать о себе! Кстати, у Василя же дядя — врач, можно с ним посоветоваться, куда лучше идти… Вот только захочет ли Елена идти к психотерапевту? Не оскорбится ли?.. А она еще и беременна, все эти перепады настроения… Кто знает, как она воспримет такое предложение? Нет, сейчас не стоит об этом заговаривать. Вот когда ребенок родится, тогда уж…»

— Простите, пожалуйста! — раздался вдруг рядом женский голос. — Вы позволите мне сфотографировать вас?

Он повернулся: перед ним стояла невысокая стройная женщина, кареглазая, темноволосая, очень коротко подстриженная, одетая просто, но с большим вкусом; в руках она держала дорогой фотоаппарат. В ее глазах блеснуло восхищение, когда она взглянула в лицо Киннаму.

— Вы так живописно тут стоите, — продолжала она на ломанном греческом, — словно изгнанник из рая!.. Нет, даже как… античное божество!

— Античное божество, изгнанное из христианского рая? — рассмеялся он.

— Да, да! — закивала она с улыбкой. — Вы позволите?

Она щелкнула его несколько раз в разных ракурсах, довольно бормоча: «О-ля-ля!» — и поблагодарила:

Merci beaucoup! О, то есть я хотела сказать: благодарю вас!

— Вы из Франции? — спросил он, переходя на французский.

— О, вы говорите по-французски? — воскликнула она. — Как очаровательно! Наверное, это Афина послала мне вас! Я здесь в командировке на месяц, вчера прилетела из Парижа, мне обещали дать гида, но он, как назло, заболел, и вот, я брожу сегодня целый день одна… Конечно, с путеводителем, но вы знаете, я больше люблю живое общение, чем эти сухие тексты… тем более, что тут все так кратко…

— Я могу побыть вашим гидом сегодня, — улыбнулся он. — У меня как раз до вечера свободное время.

Вообще-то он совершенно не собирался попасть домой только к вечеру, но… почему бы не сделать приятное этой француженке? Что ему делать дома? Все те же книжки… и все та же жена, с которой ему надо «смиряться»… Еще вчера такие крамольные мысли, пожалуй, встревожили бы его, но сейчас, глядя в веселое лицо стоявшей перед ним хорошенькой женщины, он не ощутил никакого смущения. Он долго водил ее по Акрополю, потом по Агоре, затем они обошли туристические магазинчики и старые улицы вокруг площади Империи и, проголодавшись, зашли в небольшой ресторан.

Жизель была в восторге:

— О, вы великолепный рассказчик, Теодор! Сколько вы всего знаете! Я бывала в разных городах, слышала разных гидов, но по сравнению с вами они просто косноязычное и рыбообразное нечто! Ах, я в отчаянии от того, что в следующие выходные мой здешний гид наверняка выздоровеет… Впрочем, дай Бог ему здоровья, конечно!.. А вы верите в Бога?

— Да, — ответил он, чуть вздрогнув.

— Вы православный? У вас тут много православных, да?

— Формально много, а реально… не думаю.

— О, это как и везде теперь, — Жизель медленно сделала несколько маленьких глотков вина, не отрывая глаз от лица Киннама. — Я уже несколько раз была в Турции, знаете? Я часто езжу по командировкам. Там мусульмане, много женщин религиозно одетых, в платках, все закрыто… И вот, представьте себе: намаз, с минаретов это протяжное пение, повторяется много раз, всех зовут на молитву… А они сидят себе, где сидели — на скамейке там или в чайной… или по рынку ходят, никто и не думает молиться! Словно намаз и не для них вовсе!

— У нас здесь мусульмане ведут себя так же.

— Может, у вас тут на них христианство дурно влияет? — предположила Жизель с лукавой улыбкой. — А там-то мусульмане почти все, но вот… Но, кстати, мужчины там не ходят в традиционных одеждах почти никто, все выглядят современно: футболки и рубашки с коротким рукавом, арапки, костюмы… А женщины при этом все закрытые и в балахонах — какая нелепая несправедливость! Если б они еще молились в намаз и все прочее как положено, но ведь нет! Зачем же тогда все эти хиджабы и длинные рукава?

— Дань традиции, вероятно.

— Вот! Форма без содержания. Это везде так. Весь наш мир стал формой, в которой нет содержания… Христиане, мусульмане… всё одно! А я буддистка! — она рассмеялась. — Но я не классическая буддистка. У меня своя версия четырех благородных истин! Первая истина: страдания существуют. Вторая: их причина — недостаток любви в мире. Третья: страдания возможно устранить. Четвертая: путь их устранения — дарить любовь тем, кто в ней нуждается, — она вдруг протянула руку и положила на его. — Вы страдаете, Теодор. Но это можно устранить.

Они оказались в одной постели в тот же вечер. Жизель была чувственной и чрезвычайно страстной, с ней Феодор сполна познал вкус плотской любви. Она была его ровесницей, но сменила уже немало любовников и, смеясь, говорила, что Киннам красивее их всех вместе взятых. Они встречались почти каждый вечер в какой-нибудь из многочисленных таверен вблизи Акрополя, ужинали и отправлялись в номер француженки в гостинице, где буквально набрасывались друг на друга, раскидывая по полу одежду. А однажды на выходных, когда Елена уехала к матери, Феодор под воскресенье не ночевал дома: они с Жизелью отплыли на Эгину в небольшой отель, где каждый номер представлял собой отдельный домик с террасой, садом и выходом к морю, и провели два дня вместе, ненасытно предаваясь страсти. Они с самого начала знали, что их связь продлится только до возвращения Жизели в Париж, и не брали друг перед другом никаких обязательств, кроме одного — сполна вкусить вместе любовных удовольствий. Киннам не рассказывал ей о себе и не расспрашивал о ее жизни; он так и не узнал даже ее фамилии; они не обменялись ни телефонами, ни адресами, и когда он уходил от нее вечером накануне ее отъезда из Афин, она поцеловала его и сказала:

— Прощай, Тео! Ты подарил мне чудесный месяц. Думаю, мы больше не увидимся… разве что случайно, но это вряд ли. А если и увидимся, я постараюсь тебя не узнать. И ты не узнавай меня, ладно? Не люблю возвращаться к прошлому, как бы хорошо оно ни было.

К тому моменту, когда родился сын, Феодор уже успел сменить трех любовниц. Жизель открыла ему такие стороны плотской любви, о которых раньше он имел только смутные понятия или вовсе никаких, и это вкушение подействовало на него подобно сильному наркотику. Но после того как он в четвертый раз соблазнил женщину, пришло и другое: он ощутил, что его влекут не только чувственные наслаждения сами по себе. Он понял, что его власть над женщинами почти безгранична, и начал сознательно играть этой властью, любил ощущать ее, то подавая надежды, то доводя почти до отчаяния, наблюдать за движениями новой пленницы, как паук следит за дергающейся в сети мухой, ожидая, пока она не запутается окончательно. Порой ощущение этой власти доставляло ему больше наслаждения, чем самое сладострастие. Но он всегда сполна возмещал очередной избраннице причиненные страдания: помимо плотских услад, которые он дарил женщинам, он умел развлечь, развеселить, рассказать массу интересного, любил делать подарки. Он ни разу не встречал отказа, хотя всегда честно предупреждал, что от него не следует ждать ни верности, ни долговременной привязанности. Впрочем, он взял за правило иметь дело только со свободными женщинами и на чужих жен не покушался, хотя знал, что многие из них были не прочь променять на него своих супругов. Серьезных чувств он больше не искал: обжегшись, он закрыл глубину своей души на такой крепкий замок, что уже сам начал забывать о существовании этого тайника.

Жена между тем ничего не подозревала. Хотя после рождения сына Феодор больше не приставал к ней в постели, она воспринимала это как должное — вероятно, полагая, что так и надо: ведь они исполнили «супружеский долг», обзавелись ребенком, и теперь, если муж не хочет следующего, то и плотская связь не нужна… Кроме того, Киннам возвращался домой не позже пол-одиннадцатого вечера, а библиотека работала до десяти, так что всегда можно было сказать, что вечер проведен за книгами. Он даже почти не врал, говоря об этом, просто, помимо бумажных, он читал и другие книги — книги женских тел и попутно душ… впрочем, последние редко оказывались для него интересны. Правда, Елена огорчалась, что муж больше не причащался вместе с ней и скоро совсем перестал ходить на службы, но он и раньше ходил туда куда реже, чем она, а теперь отговаривался занятостью и усталостью, жена смирилась с этим: ведь это она могла позволить себе сидеть дома, а Феодор почти каждый день преподавал, а остальное время отдавал научной работе.

Иногда ему приходила мысль, что теперь, после такого опыта общения с женщинами, он мог бы легко расшевелить собственную жену, но… Нужно ли ей это? Елена была, казалось, вполне счастлива и совершенно не ждала от него чего-то большего, не давала понять, что ей хотелось бы что-то изменить, — а он, памятуя прежние неудачи, не горел желанием первым проявить инициативу. Вот если б она сама сделала хоть маленький шаг навстречу… Но в ее поведении не было и намека на подобное. Поначалу он еще мечтал об этом, но вскоре перестал ждать перемен в семейной жизни: его уже слишком увлек тот поток, в который он очертя голову кинулся в день знакомства с Жизелью. Отношения с Еленой оставались внешне безоблачными: они продолжали общаться, обсуждать прочитанные книги, рабочие дела, воспитание сына, политические новости. Правда, времени на это у Феодора оставалось не так много, как раньше — в будни он редко приходил домой раньше десяти, но это не вызывало подозрений, ведь он писал диссертацию, а защитив одну, почти сразу принялся за другую… Впрочем, выходные он старался проводить в кругу семьи. После переезда в Афины Елена заочно окончила учебу в фессалоникском институте и занималась переводами с итальянского и английского, сидя дома с ребенком. Через год после второй защиты Киннам продал квартиру и купил виллу в Глифаде — не без помощи отца, но теперь он уже зарабатывал достаточно, чтобы содержать собственный дом. Преподавание и научные занятия поглощали почти все время, и женщинам он стал уделять его меньше: пыл и задор первых лет поостыл, и любовницы теперь задерживались у него дольше, чем на один-два месяца. Это, однако, оказалось чревато своими сложностями: женщина, с которой он развлекался около четырех месяцев, устроила ему скандал, когда он заявил ей, что между ними все кончено, и даже пригрозила «раскрыть глаза жене» на его похождения.

— Что ж, попробуй, — ядовито сказал Феодор. — Полагаю, она очень удивится, ведь я все ночи провожу в ее постели.

Это вызвало у любовницы всплеск такой ярости, что Киннаму, вероятно, не поздоровилось бы, если б они были наедине, но для последних объяснений он всегда выбирал публичные места. Смахнув на пол все, что стояло перед ними на столике, женщина покинула ресторан, оставив любовника оплачивать несъеденный ужин и разбитую посуду.

У Феодора происшедшее породило приступ мизантропии. Он долго бродил по ближайшему парку, а потом, возвращаясь к машине и проходя мимо какого-то храма, неожиданно для самого себя зашел туда. Шла всенощная, и, прислушавшись к песнопениям, Киннам понял, что празднуется Введение Богородицы во храм. Феодор уже очень давно не заходил в церковь и теперь, глядя на молящихся, на мерцающие перед иконами свечи, вдыхая запах ладана, вспомнил, как в детстве бывал с матерью на службах, вспомнил годы учебы в Академии, когда он где-то раз в месяц причащался в академическом храме, вспомнил, как молился накануне того дня, когда сделал Елене предложение, как мечтал о семейном счастье…

«За что?!» — в этот момент он почти готов был возненавидеть Бога. Чтец тем временем протяжно выводил: «Веселится днесь светло Иоаким, и Анна непорочная Господу Богу приносит жертву — данную ей от обещания Святую Дщерь…»

«Какое отношение все это имеет к обычным людям, ко мне? — подумалось Феодору. — Пророчества, зачатие по обетованию, жизнь при храме, пища, приносимая ангелом… Верить ли в это как в реальность или как в символы — что в этом вдохновляющего? Легко стать святым, когда Бог освящает тебя еще до твоего рождения, а потом тебя постоянно питают и охраняют ангелы… Только все это не про нашу честь!»

Он усмехнулся и вышел из церкви. Его отношения с православием были расстроены уже слишком сильно, и налаживать их он не видел ни возможности, ни смысла.

Несколько дней спустя, придя домой в десятом часу вечера, он застал Фотиса с няней, которая сообщила, что Елена неожиданно вызвала ее посидеть с мальчиком, а сама куда-то ушла — сказала, что в гости к подруге. Феодор допоздна работал у себя в кабинете и слышал, как жена вернулась около полуночи. Кажется, отпустив няню, она сразу легла; он немного удивился, что она не зашла поздороваться с ним, но вскоре забыл об этом. Когда он спустился в спальню, она лежала, свернувшись калачиком, и вроде бы спала. Он очень устал — в последнюю неделю он дописывал свою третью монографию — и заснул, едва коснувшись головой подушки. Но ночью внезапно проснулся и увидел, что Елена сидит на кровати и смотрит на него, обхватив себя руками за плечи; в темноте он не мог разглядеть выражения ее лица.

— Ты что? — спросил он. — Что-то случилось? Или я храплю?

— Нет, — тихо ответила она. — Просто не спится.

Феодор вдруг почуял легкий запах сигарет.

— Ты что, стала курить?!

Он был так изумлен и встревожен, что приподнялся на локте и потянулся, чтобы включить ночник — ему хотелось посмотреть в лицо жене и понять, что с ней происходит, — но она судорожно дернулась и проговорила:

— Не надо! Все в порядке, не беспокойся! Просто… сегодня на моих глазах машина сбила женщину, и я очень перенервничала…

Позже Феодор понял, что она сказала неправду, но в тот раз он удовлетворился этим ответом: Елена действительно очень нервно воспринимала известия о всяких несчастных случаях, катастрофах и подобном, а если уж она увидела такое своими глазами, то вполне могла и закурить…

— Бедная! — сказал он ласково и, потянувшись, взял ее за руку.

Она чуть вздрогнула и словно застыла. Он с досадой подумал: «Неужели она все еще думает, что я буду приставать к ней?!» — и, выпустив ее руку, сказал:

— От нервов лучше коньяк или что-нибудь такое… Не кури больше, слышишь?

— Хорошо, — ответила она и улеглась. — Да мне, в общем, и не понравилось… Больше не буду, не бойся!

После этого он иногда стал ловить на себе ее пристальные взгляды — изучающие и словно растерянные, но она не заговаривала ни о чем необычном, а он ни о чем не спрашивал. Наступил Великий пост, который Елена всегда соблюдала, стараясь почаще ходить в храм на службы. Киннам между тем развлекался с новой любовницей, не только красивой, но и очень умной женщиной, которая знала несколько языков, занималась историей Древнего Египта и была не прочь ядовито пошутить. Они соревновались в остроумии, рассказывали друг другу исторические анекдоты и прекрасно проводили время. Феодор возвращался домой в приподнятом настроении и думал, что эту женщину, пожалуй, постарается удержать подольше. Пасху он проводил, как всегда, в кругу семьи: у них был праздничный стол, Елена сама пекла традиционный пирог и красила яйца луковой шелухой.

— Ты что-то бледная, — сказал Феодор жене. — Запостилась совсем!

— Да нет, я постилась как всегда, даже рыбу ела… Просто в последнее время какая-то слабость накатывает…

— Так что ж ты молчишь? — забеспокоился он. — Надо сходить к врачу, кровь сдать, может, еще какие-то анализы…

— Да, я собиралась уже, просто думала — дождусь Пасхи, и тогда уже займусь всем этим, да и перевод надо было окончить.

— Не откладывай больше! — строго сказал он.

Спустя два дня он улетел в Сорбонну на конгресс, который продлился неделю; оттуда он звонил жене, спрашивал, как дела, она отвечала, что сдает анализы и что пока ничего определенного, но «вроде бы ничего страшного». В Афины он возвращался поздним вечером и думал, что Елена, скорее всего, уже спит — она обычно ложилась рано. Он принял душ и, завернувшись в махровый халат, тихо вошел в спальню. Он уже собирался лечь, когда жена сказала:

— Ты приехал!

— Ты не спишь? — он зажег ночник.

Елена села на постели, и Феодор с удивлением заметил, что на ней была не закрытая ночная рубашка с коротким рукавом, какие она всегда носила, но очень тонкая и легкая, с глубоким вырезом, на узких бретельках.

— Я ждала тебя, — жена смотрела на него с каким-то странным выражением… пожалуй, похожим на то, с которым она когда-то приняла от него первый подарок — огромный букет роз: она взяла его в руки, но не сразу решилась уткнуться лицом и вдохнуть аромат, точно еще не была уверена, что цветы предназначались ей. — Ты… очень устал?

— Да нет, сегодня во второй половине дня был банкет, гулянье… в общем, расслабуха, да я еще вздремнул в самолете…

— Феодор, — она внезапно покраснела, — я хотела… — она умолкла, и он увидел, что в ней нарастает ужасное волнение. — Ты… ты не мог бы… любить меня… сейчас?

Он не поверил своим ушам. Она сама просила его о том, чего он никогда не мог от нее добиться, чего она всегда боялась! Но это было так: она смотрела не него, прерывисто дыша, не отводя глаз, щеки горели румянцем — как будто болезненным, отметил Феодор про себя, но в тот момент он не в состоянии был размышлять об этом. Он забрался на постель и ласково положил руки Елене на плечи. Она была сильно скованна, но сопротивления он не ощутил — напротив, она робко обняла его за шею, и тогда он притянул ее поближе и стал целовать осторожно и нежно, стараясь ничем не испугать. Он не торопился, медленно, но верно ведя ее по земле, на которую она до сих пор страшилась вступить даже кончиком ноги… В ту ночь они заснули очень поздно, в объятиях друг у друга. А утром она сказала:

— Значит, у тебя и правда были любовницы, Феодор. А я думала, эта анонимка врала… Ты ведь всегда ночевал дома.

Пораженный, он сначала даже не мог ничего сказать, только резко сел на постели и смотрел на жену, как потерянный. А она продолжала:

— Господи, какая же я дура, я своими руками сломала нашу жизнь! Мне бы понять все раньше… сделать раньше то, что я сделала вчера!..

Она закрыла лицо руками.

— Елена! — наконец, проговорил Феодор. — Елена, прости меня, я… Мне нет прощения, я знаю… Но если ты… можешь простить, то… мы могли бы начать все заново… Ведь еще не поздно!

— Поздно! — прошептала она, снова взглянув на него, и по ее щекам потекли слезы. — Я уже простила тебя, разве ты не видишь? Это я во всем виновата!.. Но теперь… уже поздно. Я… я скоро умру, Феодор.

— Что?!

— Лейкемия, — сказала она еле слышно. — Анализы… Я не хотела говорить тебе по телефону… Острая форма. Сказали: шансов нет… Осталось максимум полгода.

Она прожила четыре с половиной месяца. Он дарил ей любовь, пока у нее еще были силы, а потом все свободное время находился у ее постели. Ее последние слова были: «Прости меня!»

Несколько недель он провел в состоянии, близком к депрессии; его спасло лишь то, что начался учебный год и нужно было продолжать преподавание в Академии — это держало его в определенных рамках. Он похудел, осунулся, пробовал курить, но почти сразу бросил — не понравилось. Фотис был отправлен к деду с бабкой в Фессалоники, а Киннам сидел по вечерам один на вилле перед камином, пил коньяк, не закусывая, и рассматривал фотографии жены — их было у него мало, слишком мало!..

В конце сентября Марго, зазвав его к себе в обеденный перерыв, сказала:

— Послушай, Феодор, так дело не пойдет. Елену уже не вернешь, и что бы там у вас ни было, а все-таки она ушла отсюда любимой и любящей. Думаешь, ей приятно оттуда смотреть, как ты наливаешься спиртом и смотришь на жизнь сычом?! Раз уж Бог судил тебе жить дальше, то живи, а не делай из себя раньше времени покойника! У тебя сын растет, тебе только тридцать, вся жизнь впереди, а ты ходишь как… мокрая кошка! Что ты за мужик после этого?! Есть свободное время, так займись чем-нибудь, хоть переводами, язык новый выучи… — она погладила его по плечу. — Хватит киснуть, ну!

Он стал учить русский, принялся за перевод с арабского одного трактата шестнадцатого века о поэтическом искусстве и за четыре месяца пришел в норму: к своему дню рождения это был уже прежний Киннам, чуть более серьезный, но все такой же красноречивый, остроумный, галантный. Однако с прежней статью вернулись и прежние склонности: если душа просила умственной пищи, то плоть требовала своего. Конечно, о новой женитьбе не могло быть и речи, но о полном воздержании, как Феодор ощутил очень скоро, речи тоже быть не могло. Да и к чему оно было, воздержание? Оно имело бы смысл, если б он собирался вернуться к какому-то благочестию… У него и в самом деле мелькала мысль об исповеди, но когда он вспоминал того попа с его «не могий да действует, как знает», желание связываться с этой публикой в очередной раз сразу пропадало. Вероятно, он мог бы найти хорошего священника, но для этого надо было прилагать усилия, а достаточного стимула прилагать их у Феодора не было.

«Допустим, я покаюсь, — думал он. — Что дальше? Наверное, мне назначат епитимию. Допустим, я ее выполню. Что потом? Жить анахоретом? А если я не смогу устоять перед очередным искушением, что тогда? Бежать каждый раз на исповедь и каяться в блудных помыслах, просить молитв, бить поклоны, чтобы избавиться от соблазна?» — он даже фыркнул, настолько подобные вещи казались ему нелепыми после того опыта, который у него был. И он оставил мысль о возврате в объятия Отца небесного.

У него опять появились женщины, но теперь он был разборчивей — его внимание обращали на себя лишь те, с которыми можно было не только развлекаться в постели, но и поговорить на самые разные темы. Плотские удовольствия сами по себе или даже вместе с интересом от процесса соблазнения больше не привлекали его настолько, чтобы начинать игру просто с женщиной красивой наружности и не совсем глупой. Ни одна из его любовниц никогда не переступала порога его дома — он по-прежнему продолжал встречаться с ними на их или на нейтральной территории.

Для сына он нанял постоянную няню — добрую сорокалетнюю женщину, родственницу Василия Кустаса — и не жалел ни сил, ни средств для его воспитания и образования. Нередко мальчик проводил время и у бабушки по матери, но Киннам не позволял ему оставаться там надолго. Куда охотней он отправлял сына к собственным родителям: Киннам-старший души не чаял во внуке, а для госпожи Киннам маленький Фотис был домашним божеством. Впрочем, Феодор следил, чтобы мальчика не избаловали, и его собственное влияние всегда перевешивало — отец был для Фотиса высшим авторитетом. Елена примерно раз в месяц водила сына в церковь причащать и учила молитвам; Феодор не перечил ей и после ее смерти продолжил эту традицию, то сам водя его в храм, то поручая это няне, купил ему кое-какие общеобразовательные православные книжки, но в целом церковная жизнь оставалась для Фотиса на десятом месте — ведь отец к ней не проявлял усердия. Как-то раз, когда мальчику было девять лет, он спросил у отца, почему тот никогда не причащается вместе с ним.

— Раньше я причащался, а потом в жизни произошло всякое, и теперь я пока не готов к этому, — ответил Киннам. — В жизни случаются разные вещи, которые сложно понять… А пока не поймешь, не стоит причащаться. Бог не терпит лукавства, Фотис. Можно врать другим людям, даже самому себе, а верующие люди могут врать тебе, иногда даже якобы от лица Бога… но Бога не обманешь. И вот что запомни: что бы тебе ни говорили другие люди, даже священники, даже сколь угодно признанные духовные авторитеты, ты всегда будешь с Богом один на один. И только это имеет значение. Между Богом и человеком третьего не бывает.

Спустя два года после смерти жены Киннам, у которого вышли уже несколько монографий и переводов, в том числе поэтических, получил звание великого ритора — учрежденное три века назад, оно давалось Афинской Академией за особые заслуги в области гуманитарных наук. Речь, произнесенная Феодором на торжественной церемонии по этому случаю, вызвала бурные аплодисменты, и Василий Кустас, в том же году ставший заведующим кафедрой византийской философии и получивший звание профессора, сказал, что в стенах Академии давно не звучало столь блистательного слова. Авторитет Киннама в научных кругах к тому времени уже сильно вырос, но когда внезапно умер от инфаркта еще не старый ректор Академии, Феодор все же совсем не думал, что ему придется занять это место. Он подозревал, что решающую роль в выборе сыграла Марго, но она так и не призналась в этом. Новое назначение перевернуло его жизнь — не только потому, что было связано с новой ответственностью, новыми знакомствами и новыми горизонтами, но и потому, что через месяц после вступления в должность Феодор впервые отправился в столицу на Золотой Ипподром, где был представлен императорской чете. Конечно, он не раз видел их по телевизору, их фотографиями пестрели газеты и общественные места, но первый же день живого общения с августой буквально смел все прежние увлечения великого ритора, как ветер сдувает и уносит сухие листья.

Евдокия воплотила в себе достоинства всех его прошлых женщин вместе взятых: ослепительную красоту, ум, остроумие, непосредственность, страстность и горячность, — но манерами, воспитанием, умением себя держать она, безусловно, превосходила их. В ней чувствовался тот неповторимый стиль и дух, который можно было встретить только в Царице городов. Она была пленительна — и он был пленен; она заполнила его душу, заняла все пустоты в ней; он только теперь осознал, что еще никогда не любил по-настоящему. Конечно, в отношении его любовниц не могло идти речи о любви, но он понял, что и его чувство к Елене было только романтической влюбленностью — конечно, достаточно сильной, но это была далеко не та всепоглощающая страсть, которая овладела им теперь. Он больше не мог думать о других женщинах. Когда он вернулся в Афины и пригласил свою любовницу на очередное свидание, то, сидя с ней в ресторане, вдруг почувствовал такое отвращение, что в конце ужина без всяких объяснений заявил о разрыве. То, чего не могла сделать мысль о божественных заповедях, сделала любовь к женщине: Феодор превратился в «монаха».

В первое время он не смел даже думать о какой бы то ни было взаимности, однако вскоре его ум, остроумие и красноречие сделали свое: уже на рождественском Ипподроме в том же году августа обратила на великого ритора внимание, и он стал одним из тех, кого она была рада видеть в своем постоянном окружении — но, впрочем, не более того. Ее окружение было обширным и блестящим, и поначалу Феодор ощущал себя в нем немногим лучше первого парня на селе, внезапно попавшего в городскую гостиную. Но он быстро освоился, научился вести утонченные великосветские беседы, играть в бильярд и еще лучше танцевать, чем раньше. Золотой Ипподром стал для него хорошей школой, где он выучился почти идеально владеть собой — ведь ему все время приходилось быть вблизи предмета своей сумасшедшей страсти и при этом не выдавать себя. Его особенно сводила с ума мысль, что если б он пустил в ход досконально известные ему уловки и приемы обольстителя, он мог бы соблазнить августу или, по крайней мере, добиться ее особенной благосклонности… Однако заниматься этим буквально на глазах у императора было немыслимо; Феодор никогда не соблазнял чужих жен и не хотел делать этого впредь. Но душевная боль временами была невыносимой.

Когда он стал писать романы, чтобы хоть немного избавиться от нее, он не предполагал, что они получат такой большой успех и он за какие-то два года станет известным писателем, а публикации очередного его произведения будут ждать с нетерпением. После издания первого романа он с замиранием сердца ожидал, не заговорит ли августа о нем, но не дождался. Когда то же самое вышло со вторым романом, он уверился, что она их не читает, а рекламировать их перед ней самому казалось ему слишком нескромным. В этих книгах была его душа, его любовь, его жизнь, и хотя он писал романы в надежде, что когда-нибудь августа прочтет их, он в то же время трепетал при мысли об этом. Что она подумает, когда прочтет? Догадается ли она?.. Он хотел, чтоб она догадалась — и боялся этого. Его все чаще посещала безумная мысль о признании в своих чувствах, но он всегда вовремя одергивал себя. Однако эта мысль настолько не давала ему покоя, что в третьем романе его страсть и тоска слились в щемящую словесную мелодию. Феодор понимал, что это лучший из его романов, и, наконец, решился собственноручно преподнести книгу августе.

Поведение императрицы во время августовского Ипподрома, когда Киннам приехал в Константинополь с несколькими экземплярами нового романа, ошеломило великого ритора: то, чего он давно и безнадежно хотел, казалось, само шло ему в руки без всяких внешних усилий с его стороны, — и это сделали его романы, причем только первые два, ведь последний августа еще не успела прочесть… Когда после их объяснения Феодор увидел, что обманулся, он ругал себя последними словами. Он понадеялся на свое знание женского поведения — и ошибся, а заодно понял, что надеяться ему больше не на что. Это привело его в состояние, похожее на смирение — перед Богом и перед собственной судьбой.

«Что ж, я заслужил это! — думал он. — Я обманул жену, причем дважды — сначала женившись на ней без настоящей любви, а потом изменяя ей направо и налево. А скольких женщин я соблазнил, скольких заставил потом страдать! Много ли их было, кроме Жизели, таких, которые совсем не мучились, когда я бросал их? А сам я не мучился нисколько. Видно, Бог решил положить конец моим похождениям, и послал мне такую женщину, которую мне суждено любить безответно до конца жизни… Какая, однако, аллегория божественной любви! Христианин в идеале ради любви к Богу бросает все свои греховные пристрастия, а я перестал гулять из любви к женщине. Вот каким способом Бог привел меня к воздержной жизни… Что ж, ход недурной! Правда, что в этом толку? В церковь я все равно не приду!.. А может, еще потоскую да и приду, — усмехнулся он про себя. — В самом деле, что еще делать на старости лет?..»

Начался очередной учебный год. Киннам больше ничего не ждал для своей личной жизни и был исполнен решимости посвятить себя исключительно науке и преподаванию. С надеждами на взаимную любовь было покончено, а что до плотских услад, то пятилетнее воздержание показало ему, что без них он теперь вполне способен обойтись.

«Старость, старость! — язвил он над собой. — Марк Аврелий был прав: к сорока годам человек уже видел все, имеющее быть, и ничего нового под солнцем для себя ждать не стоит!»

Прошла всего неделя, и в его кабинет вошла девушка в нелепой длинной юбке, с некрасиво прилизанными волосами и огромными глазами, в глубине которых затаились горечь, недоумение — и одновременно ожидание… В этот день великий ритор узнал, что слишком много мнил о себе и своих страданиях, когда воображал себя жертвой православного благочестия и злого рока. Когда он слушал рассказ Афинаиды, перед ним внезапно возник, словно в тумане, сюжет будущего романа — и Феодор удивился, что на этот раз его планы не имели никакой связи с любовью к императрице: ему просто хотелось писать, а прочтет ли августа его книги и что при этом подумает, казалось уже неважным. Узнав, что именно его первый роман оказался той книгой, которая помогла Афинаиде начать новую жизнь, Киннам подумал, что он писал в надежде на какое-то сближение с августой, но получилось, что именно благодаря тому роману судьба свела его с этой совершенно неизвестной ему девушкой… И его охватило желание помочь ей, сделать все возможное для того, чтобы она нашла свое место в жизни.

Но это было еще не все. Когда Афинаида покинула его кабинет, Феодор посмотрел на чашки с недопитым кофе и испытал странное ощущение: точно где-то в самой глубокой глубине его души скрипнула запертая много лет назад и, казалось, навечно приржавевшая дверь того тайника, куда он сам уже давным-давно не заглядывал, — и он вдруг понял, что чувство к августе, которое, как он думал, поглотило его целиком, в этот тайник не проникло.

оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия