8 апреля 2016 г.

Восточный экспресс: Алхимия жизни (9)



Храм в честь святых мучеников Сергия и Вакха был одной из самых древних церковных построек Константинополя. Как и другие храмы эпохи Юстиниана и Феодоры, его украшали великолепные мозаики, которые, правда, пострадали сначала от иконоборцев, затем от времени и пожара, но к девятнадцатому веку были восстановлены в полном объеме и во всей красоте и с тех пор находились под охраной государства. Монахам обители, издревле существовавшей при этом храме, вменялось в обязанность следить за сохранностью его убранства, а раз в полгода в монастырь, как и в другие древние храмы, приходила городская инспекция в лице группы музейщиков, искусствоведов и реставраторов, проверить состояние мозаик и всего здания. Обитель с первых веков существования была элитной: там постригались знатные лица и ученые, не прекращалось знание латыни даже тогда, когда по всей Империи она вышла из употребления, а после Реконкисты в стенах монастыря находили приют знаменитые живописцы, композиторы, филологи и даже химики. Как и в обители Живоносного Источника, все монахи здесь имели высшее образование, а многие и ученую степень. Эстетствующий православный интеллектуал мог найти в стенах монастыря все, что душе угодно: ученых братий, которые занимались переводами с древних и современных языков, а кое-кто даже теоретической физикой и математикой, великолепную библиотеку, собрание древних икон в монастырском музее, уставное богослужение, прекрасный хор и собственное издательство. Настоятель монастыря, по многовековой традиции, являлся патриаршим синкеллом — лицом, ответственным за связи Патриархии с Дворцом. Нынешний игумен Иоанн Феохарис имел две ученые степени, обладал тонким чувством юмора и к тому же являлся другом и духовником самого императора, а во время придворных балов часто проводил время в дворцовой бильярдной и слыл сильным игроком; многие искали его дружбы и расположения, но немногих он ею удостаивал.

Все это было известно Дарье, поэтому она несколько робела перед встречей с игуменом, но мать Кассия ободрила ее в письме, сказав, что бояться нечего: синкелл как раз озабочен тем, что касается распространения православия среди современных людей, и потому ему будет вдвойне интересно пообщаться с ней. Встреча была назначена накануне Дня Города после вечерней службы, так что Дарья попала в монастырь как раз на другой день после того, как снова побывала с Василием в суде. В Константинополе повсюду царило веселое оживление в предвкушении открывавшегося грядущим утром Золотого Ипподрома, и Дарья, радостная и счастливая, так хорошо вписывалась в общий настрой, что ей постоянно улыбались встречные прохожие и она отвечала им тем же. Вокруг ипподрома уже с вечера перед началом бегов становилось людно, шумно и весело, но высокая каменная ограда монастыря отчасти глушила этот гам, хотя, конечно, когда начинались сами соревнования, она уже не спасала.

Дарья пришла в монастырь чуть раньше назначенного времени и немного походила по храму, любуясь великолепием мозаик, сделанных настолько тонко, что любая живопись бледнела перед этой работой. На нежно-зеленом и в то же время сочном фоне травы распускались цветы, раскидывали крылья птицы, шествовали апостолы и мученики, пророки разворачивали свои свитки, ангелы возносили в круге четырехконечный крест и изображение Христа в виде агнца. В апсиде безбородый Христос в окружении двух архангелов и мучеников Сергия и Вакха держал раскрытое Евангелие. Он же из купола, окруженный сияющим золотым фоном, простирал благословляющую длань. Шествовали Юстиниан и Феодора, неся дары для церкви. В боковых нефах и на галереях колонны из зеленого мрамора с изящными капителями словно сошлись и застыли в фигурах завораживающего танца. По мраморному полу расходились геометрические и растительные орнаменты. За счет толстых стен в храме было удивительно тихо, и всякий оказывающийся внутри сразу будто проваливался в другое измерение, откуда не хотелось уходить: чудесные мозаики и хоровод колонн, казалось, можно было созерцать бесконечно, и сколько бы раз ни видел приходящий эту красоту, он каждый раз смотрел на нее будто заново…


Поглощенная созерцанием, Дарья не сразу заметила, что игумен Иоанн уже пришел и наблюдает за ней, стоя у колонны рядом с исповедальной. Перед тем как идти в Сергие-Вакхов монастырь, Дарья ознакомилась со сведениями о синкелле в СЭВИ. Ему было сорок шесть лет, но выглядел он, пожалуй, моложе. Высокий, худощавый, в потертом подряснике; черные с легкой проседью волосы, залысины на висках, длинная, но не слишком густая борода, темные внимательные глаза. Поздоровавшись, Дарья взяла благословение, и игумен спросил:

— Вы хотите исповедаться или просто поговорить?

— Скорее, поговорить, но… мне придется рассказывать об очень личных вещах…

— Тогда пойдемте в исповедальню.

Они зашли в застекленную кабинку и сели.

— Я хотела поговорить о том положении, в котором очутилась, — начала Дарья. — Я много думала об этом в последнее время, говорила кое с кем из друзей, в том числе с матерью Кассией… Но все равно полной ясности у меня нет. Вы священник, монах, хорошо знаете православную традицию, и в то же время вы… не такой как, например, отец Никанор из Андреевского храма, — она улыбнулась, — и я подумала, что как раз вы можете… оценить эту историю как бы с точки зрения Церкви.

— «Жéстоко слово сие», — синкелл с улыбкой качнул головой. — Даже если считать меня знатоком церковной традиции, это еще не значит, что я могу высказать точку зрения Церкви. Точка зрения Церкви — на самом деле более неуловимая вещь, чем многие думают. Конечно, часто православные, в том числе священники, считают, что если они изложили взгляды на тот или иной вопрос каких-то авторитетных лиц, святых, например, или процитировали соборные правила, то это и есть точка зрения Церкви. Это и так, и не так. Соборы и отдельные лица излагали точку зрения исторической Церкви — Церкви как и в каком виде она существовала на конкрентный момент времени… Позвольте спросить, насколько вы знакомы с писаниями святых отцов и каких?

— Ну… в общем знакома. Я двенадцать лет вела церковную жизнь, так что читала разных отцов… хотя, наверное, не так много, как могла бы. Читала и древних, и современных, византийских и русских… Я родом из Сибири, почти до двадцати пяти лет там жила.

— Вот как! — синкелл поглядел на нее с интересом. — Что ж, тогда вы, наверное, и сами замечали, что более близкие к нам авторы пишут все же не совсем так, как древние, пытаются приспособить наставления к духу времени.

— Да, — согласилась Дарья, — в России сейчас очень любят святителя Игнатия Брянчанинова, он в девятнадцатом веке жил и старался изложить святоотеческое учение доступно для современников…

— Да, я слышал о нем, но не читал. Русского не знаю, к сожалению.

— Но вам это, наверное, и не надо, — улыбнулась Дарья. — В Византии своих отцов много. Вот, например, святой Ириней Эгинский во многом похож на Брянчанинова, такой же зануда… Ой, извините! — она смутилась.

— Вы считаете его занудой? Что ж, пожалуй, в целом вы правы, — усмехнулся игумен. — Такие наставления могут быть полезны для людей определенного психического склада, далеко не для всех подряд. Но я вот что хотел сказать: в писаниях любого святого есть три составляющих — традиционное, личное и культурно-историческое. Самое ценное тут, конечно, личное, потому что оно проистекает из опыта, из реального соприкосновения с Богом. Но часто оно сильно подчинено традиционному и историческому, иначе бывает только у ярких индивидуальностей. И собор постановляет, и святой пишет всегда для современников, исходя из текущей ситуации, культуры и нравов. Скажем… вы, наверное, помните, что апостол Павел, объясняя, почему женщина должна молиться с покрытой головой, приводит в качестве довода то, что женщине стыдно быть остриженной. В те времена культура была такова, что подобное рассуждение имело вес доказательства. Но спросите сейчас у любой женщины, стыдно ли ей носить стрижку, — она вас засмеёт. Многое из того, что было доказательством прежде, сейчас уже не является им или даже просто непонятно людям. Поэтому нужно понимать, что точка зрения исторической Церкви далеко не всегда является точкой зрения вечной Церкви. И то, что я смогу вам сказать, тоже будет неизбежно окрашено как традицией и историзмом, так и моим личным опытом и вкусами. Вряд ли это можно считать мнением Церкви как таковым.

— Да, это понятно, но… ведь и я тоже человек, живущий в конкретный момент истории! И я хочу узнать точку зрения служителя Церкви в этот именно момент. А уж как на все это посмотрит Бог в самом конечном счете, люди, наверное, вообще не могут знать.

— Тоже верно, — улыбнулся синкелл. — Что ж, поскольку мы с вами сошлись на определении общего контекста, я готов вас выслушать.

Дарья рассказала историю своего замужества, новой любви, измены и ее последствий, вкратце рассказала и об «алхимической религии» Севира, и о том, что под его влиянием она стала относиться иначе ко многому в христианстве. Игумен слушал внимательно, не прерывая и не выдавая выражением лица каких-либо мыслей или чувств, но Дарье почему-то казалось, что он не осуждает ее.

— И вот, понимаете, — заключила она, — у меня нет больше никакого раскаяния. Все эти внутренние надрывы и мысли о греховности мучили меня, только пока я пыталась остаться с мужем и жить по-прежнему. Но теперь я больше ничего такого не ощущаю. Я чувствую свободу, легкость и… правильность того, что происходит. Я счастлива рядом с Севиром. На самом деле я даже и не могу сейчас исповедаться по-настоящему, потому что исповедь подразумевает покаяние, сожаление, оставление греха и все такое. Но я не жалею о том, что изменила мужу и развожусь с ним. И «грех» в виде Севира не собираюсь оставлять — наоборот! Скорее, я жалею о том, что не развелась с мужем сразу после измены, целых два года жила во вранье и лицемерии. Больше всего меня мучило в последние недели то, что муж не хотел отдавать мне старших детей, то есть мне пришлось бы с ними расстаться, они росли бы без меня, и получалось, что я их бросила. Это было больно, очень. Но я все равно понимала, что у меня нет другого выхода, я больше не могла так себя насиловать и жить во всем этом притворстве! А позавчера муж сказал, что согласен отдать мне детей, это просто гора с плеч! Теперь вообще все чудесно, и мне не о чем ни печалиться, ни сожалеть. Тем более, что муж тоже нашел себе другую женщину и собирается на ней жениться… В общем, все сложилось очень хорошо! Но это по-человечески, а вот если по-христиански… Мы с Севиром недавно говорили о церковной жизни, и он сказал, что она для него закрыта, потому что многое из считающегося в православии грехом, он за грех не считает, а значит, не может об этом сожалеть и каяться, и получается, он должен был бы на исповеди лицемерить, чтобы формально соответствовать церковной традиции. Но как можно таким путем приобщиться к Богу, ему непонятно. И вот, мне теперь тоже это непонятно. Мы скоро уезжаем в Антиохию, поженимся… венчаться мы не сможем, значит, с точки зрения Церкви я буду жить в прелюбодеянии. И я не знаю, надо ли мне вообще продолжать церковную жизнь в таких условиях. Формально мне нужно пойти на исповедь и принять епитимию, ведь так? А по правилам меня полагается отлучить до тех пор, пока я живу в прелюбодеянии. Но даже если какой-нибудь священник разрешит мне причащаться… я как-то уже не знаю, надо ли мне это. Непременно добиваться причастия — не будет ли это повторением той истории с исповедью после Дамаска? И в то же время… я не готова признать себя нехристианкой и, так сказать, забыть обо всем этом. Но можно ли быть христианкой, не участвуя в церковной жизни? Мне кажется, что учение Христа шире, чем традиционные церковные рамки, но, может, это просто попытка выдать желаемое за действительное, самооправдание? Может быть, на самом деле я действительно уже не христианка и не должна называть себя так? Я думаю об этом, думаю… и не нахожу ответа.

Синкелл какое-то время молчал, размышляя.

— А как часто вы раньше причащались? — спросил он.

— Почти каждую неделю. И по большим праздникам. Я и сейчас ношу причащать сына, но подхожу только к концу литургии.

— И как долго вы уже не причащаетесь?

— Почти полтора месяца.

— Вы ощущаете какое-то существенное изменение в вашей жизни от того, что перестали причащаться? Чувствуете, что вам тяжело, неуютно, чего-то не хватает, что вам трудно бороться с какими-то душевными проявлениями, которые вы считаете плохими?

Дарья задумалась.

— Нет, — покачала она головой. — Пожалуй, нет. Наоборот, мне теперь так легко, как раньше никогда не было… Даже когда я была довольна своей жизнью, в первые годы замужества, я не чувствовала такой радости бытия, как сейчас, такой наполненности. Севир… он словно бы открыл передо мной большую жизнь. Знаете, как будто я жила за каким-то заборчиком, в красивом уютном домике с садиком и гуляла по аккуратным мощеным дорожкам от забора до забора, а он вывел меня за калитку, и там — целый мир! А бороться… я даже перестала понимать смысл этой самой «духовной борьбы», честно говоря. Не работы над собой, а именно отношения к этому как к борьбе, войне. Конечно, иногда я раздражаюсь, например, или нервничаю, огорчаюсь или еще что-то такое, и я стараюсь следить за этим, могу для успокоения почитать Иисусову молитву… Но на самом деле я могу успокоиться и от чего-то еще — от музыки, например, или от разговора с Севиром, да хоть от работы. То есть, получается, в этой пользе от молитвы чего-то исключительного нет… Или, наоборот, Бог действует через все — и через молитву, и через музыку, и через общение с любимым человеком. Но тогда, получается, нет нужды в каком-то культе, богослужении… в нарочитом покаянии… Знаете, мне даже кажется, что когда я перестала думать о том, как бы не согрешить, я и грешить стала куда меньше! Правда, наверное, благочестивый христианин сказал бы, что я должна бороться со сладострастием, — она усмехнулась, — но мне это теперь кажется диким. Вы, наверное, не поймете, но… то, что я ощущаю с Севиром, это настолько волшебно, прекрасно… алхимично… не знаю даже, как сказать, столько счастья, такая вселенская гармония — и это не громкие слова, это, скорее, еще слабое выражение того, что я чувствую! С мужем у меня никогда такого не было даже близко, хотя вроде бы у нас был благословенный Церковью брак… А христианство предлагает мне верить, будто истинное было тогда, а то, что сейчас, это только тяжкий грех, соблазн, грязь и… В общем, мне на все это хочется только рассмеяться и пожалеть людей, которые так думают. Они, наверное, никогда не знали настоящей любви и потому считают, что все это только грязь и соблазн. А для меня это и вообще все, что у нас с Севиром происходит — прекрасный дар судьбы, Божий дар, если хотите. И разве не Бог так все устроил в нашей жизни? А теперь, получается, это «не по-христиански». Может, и так, но тогда я должна сказать честно, что я и не хочу «по-христиански», и чем дальше я от всего этого «христианского», тем я счастливее и тем больше в моей жизни всяких смыслов и гармонии. Может, тогда мне и правда не стоит цепляться за всю эту христианскую традицию? Переросла я ее, что ли, не знаю… — она подняла глаза на игумена. — Я очень ужасные вещи говорю, с вашей точки зрения?

— Нет, — еле заметно улыбнулся он. — Вы говорите нормальные и понятные вещи. С такими проблемами в христианстве сталкивается много людей, уверяю вас. И, к сожалению, у нас далеко не всегда находятся удовлетворительные решения… Это действительно большая проблема современной Церкви, и ваш случай — только очередная к тому иллюстрация. У нас слишком много средневекового, такого, что сейчас нельзя безоговорочно навязывать людям. То, что когда-то могло быть спасительным, теперь часто бывает даже душеразрушительным… Но об этом можно говорить долго. Вернемся к вашей истории. Думаю, вы просто слишком долго жили неподходящей для вас жизнью, несозвучной вашим настоящими внутренним потребностям, поэтому сейчас, когда вы обрели такое созвучие, у вас вполне понятная эйфория, вы ходите по воздуху и готовы обнять весь мир. Со временем, когда эта жизнь станет для вас привычней, вы, скорее всего, заметите в себе и другие проблемы и, возможно, поймете, что с ними помогает справиться только молитва и внутреннее предстояние пред Богом, а не музыка или что-то подобное. В любом случае, если когда-нибудь вы вспомните эти мои слова, я бы посоветовал вам одно средство… Его, впрочем, можно практиковать уже сейчас, если есть желание, это дисциплинирует ум — кстати, для ученого это важно, не так ли? — и хорошо влияет на душу.

— Какое средство? — с любопытством спросила Дарья.

Несмотря на сказанное Кассией о синкелле, она все же не ожидала, что он воспримет ее рассказ не просто спокойно, но с таким пониманием, и теперь ее охватило чувство облегчения и благодарности этому человеку.

— Какое бы вы ни читали молитвенное правило утром и вечером, — ответил Иоанн, — или даже вообще никакого, постарайтесь в любом случае хотя бы пятнадцать-двадцать минут, а лучше полчаса в день уделять уединенной молитве: сесть спокойно в тишине, там где вас никто не потревожит, и со вниманием, не отвлекаясь ни на какие другие мысли, чувства и впечатления, читать Иисусову молитву. Внимание лучше держать в области сердца, а слова привязывать к ритму дыхания. Можете не читать полную молитву, можете ограничиться «Господи, помилуй мя», можете взять какую-нибудь фразу из Псалма, просительную или хвалебную, или, например, «Христе Боже, слава Тебе», — словом, любую краткую молитвенную фразу, какая созвучнее вашей душе. Выберете удобную для вас позу. Некоторые советуют сидеть на низкой скамеечке, но это не обязательно. Можете попробовать сесть по-турецки или в «позу лотоса», если гибкости хватит, — синкелл улыбнулся. — Или найдите что-то свое, лишь бы удобно было сосредоточиться на молитве. В восточных религиях эту практику называют медитацией, но суть в общем-то одна — приобщение к божественному бытию и некое внутреннее структурирование. Если вы будете выполнять это упражнение со вниманием, вы вскоре сами ощутите от него пользу — не только ту, о которой я сказал, но и нечто большее. Это станет своеобразным якорем вашей жизни, удерживающим корабль от уноса волнами. Или неким стержнем, внутренней скалой, на которую можно всегда опереться. Та самая молитва втайне, в клети с затворенной дверью, о которой говорил Христос. И если вы будете исполнять хотя бы эту Его заповедь, вы уже тем самым будете христианкой. Что же касается вашей церковной жизни… Думаю, и здесь, и в Антиохии найдется священник, даже не один, который, выслушав вашу историю, разрешит вам причащаться в нынешних обстоятельствах. Но это совершенно не важно. Важно лишь то, нужно ли это лично вам. Если вы ощущаете настоятельную внутреннюю нужду в причастии, в исповеди, в посещении церковных богослужений, то это одно, если же нет — зачем, по вашему же выражению, себя насиловать, принуждая выполнять действия, в которых вы не ощущаете смысла и пользы для себя? Это неразумно и неполезно для духовной жизни. Цель духовной жизни — соединение с Богом, а оно может быть только сознательным и добровольным. Поэтому не стоит ни принуждать себя к чему-то только из соображения, что «так положено», ни строить иллюзий, будто ты соединяешься с Богом через какие-то ритуалы и таинства, если ты внутренне не сознаёшь никаких плодов этого соединения. Наша нужда в чем-либо сильнее всего ощущается при лишении этого. Если вы не ощущаете никакого лишения, не причащаясь, значит, на самом деле причастие ничего не давало вам для духовной жизни, и лично вам следует пробовать обрести искомое как-то иначе. Пути Господни неисповедимы. Я знаю ученых, на которых научные занятия действуют настолько дисциплинирующе и очищающе, как на многих христиан не действует ни исповедь, ни причастие. Знаю врачей, которые в самоотверженном служении больным достигли такого внутреннего единения с Богом, какого не имеют и многие монахи, по несколько часов в день занимающиеся умной молитвой. Знаю людей, которые причащаются несколько раз в году, но понимают духовную жизнь куда глубже, чем причащающиеся каждое воскресенье. Хотя, конечно, в то же время множество людей живет рассеянно и заботится лишь об удовлетворении сиюминутных желаний, а многие христиане получают так или иначе пользу от частой исповеди и причастия. Все это очень индивидуально, и вам не стоит оглядываться на то, как дела обстоят у других. Вам нужно помнить одно: Бог с каждым человеком вступает в свои особые и неповторимые отношения, которые у Него никогда не бывают одними и теми же с разными людьми. «Бог есть любовь», а что такое настоящая любовь и чем она отличается от ненастоящей, вы теперь и сами хорошо знаете.

Дарья несколько секунд осмысливала услышанное.

— Спасибо, отец Иоанн! — проговорила она. — Вы мне очень помогли! Я попробую последовать вашему совету. И… спасибо, что вы меня поняли!

— Как говорил один святой отец, если я высказал что-то полезное, воздадим славу Богу. Но я еще не все сказал вам, Дарья. Вы говорите, все дети остаются с вами? — Дарья кивнула. — И все они еще маленькие? Сколько им лет?

— Шесть, пять и год с небольшим.

— В таком случае вы сможете повенчаться с новым мужем на вполне законном основании.

— Как?! Ведь я же виновная сторона при разводе, по правилам я не могу венчаться, разве нет?

— Есть новелла императора Иоанна Шестнадцатого от тысяча восемьсот сорок третьего года. Она позволяет вступать в церковный брак в случае, если при разводе все дети от первого брака остаются на попечении виновной стороны и при этом они младше четырнадцати лет. Чтобы не оставлять детей без церковного воспитания — вы же понимаете, что в отсутствие церковного брака супругам очень легко совсем забросить христианскую жизнь. Конечно, император издал этот закон для своей сестры, но новелла вошла в гражданское и церковное право и до сих пор действует. В Церкви и в судах о ней не распространяются, но вы вполне можете ею воспользоваться.

Дарья несколько мгновений молчала, переваривая услышанное. Теперь ей стало понятно, что означал вчерашний обмен фразами в суде между священником и женщиной в очках.

— Здóрово! — наконец, улыбнулась она. — Значит, мы сможем повенчаться, если Севир не против! Ой, а я с ним даже и не обсуждала это… Еще раз спасибо, отец Иоанн!

— Рад, что мог быть вам полезным, — сказал синкелл, поднимаясь.

Дарья тоже встала, игумен повернулся к иконам, прочел «Достойно есть» и краткое славословие, и они покинули исповедальню.

— Желаю вам всего хорошего для души и вообще в жизни, — сказал игумен, — и желаю, чтобы те жизненные смыслы, которые вы обрели, со временем не потерялись и не поистерлись. Но здесь многое зависит от вас. Счастье — дар, но его сохранение требует определенной внутренней работы.

— Да, я понимаю… Спасибо! Знаете, я только что подумала… Вы так хорошо поговорили со мной, что, может быть, и Севиру могли что-нибудь сказать о христианстве… приемлемое для него.

— Может быть, — улыбнулся синкелл. — Но я не думаю, что ему сейчас это нужно. Сейчас он в ваших руках, а вы — в его. Так что держитесь друг за друга покрепче!


предыдущее    |||   продолжение
  
оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия