5 апреля 2016 г.

Траектория полета совы: Зимняя сказка (6)



Остаток вечера походил на волшебную сказку. Они пили и ели, то и дело взглядывая друг на друга: между ними словно пролегло магнитное поле, и притяжение усиливалось с каждой минутой.

— А все-таки ты гордец и хитрец, господин ректор! — сказала Афинаида. — Так долго ничего не хотел сказать, ни даже намекнуть! Да еще заставил меня признаться первой…

Феодор рассмеялся.

— Я хотел сначала поговорить с тобой о жизни, об освобождении… но разговор своеобразно повернулся.

— Да уж! — фыркнула Афинаида.

— Но дело не в моей гордости, — сказал Киннам серьезно. — До защиты я не мог признаться тебе, ты должна это понять: такие отношения между руководителем и аспиранткой считаются недопустимыми, мог бы быть нешуточный скандал. Даже и так-то, видишь, наши женщины заподозрили правду, как я ни старался все скрыть. Я собирался признаться после защиты. Но вмешались непредвиденный обстоятельства, поэтому тебе пришлось мучиться целых два месяца. Я боялся, что все затянется еще дольше, но, к счастью, обошлось. Надеюсь, ты простишь мне это промедление, если я скажу, что сам мучился не меньше. В жизни мне не было так больно и тоскливо, даже когда умерла жена… и когда августа отвергла мои чувства.

— Так это была августа! — ахнула Афинаида.

— Да. Когда меня избрали ректором, по статусу я стал ездить трижды в год на Золотой Ипподром. С того дня, когда я впервые был представлен ей, все и началось.

— А я ведь думала о том, что, может быть, эта женщина не отсюда и что она замужем, что ты познакомился с ней в другом городе, и я думала о Константинополе, потому что третий роман указывал в ту сторону… Но про августу я никак не думала!.. Значит, ты… стал писать романы, чтобы избавиться… от этой боли?

— Да. Но только ты разглядела в них причину их появления, Афинаида.

— А августа… нет?

— Нет. Она ощутила, что мы внутренне близки, но самого главного не поняла… пока я не признался ей летом позапрошлого года. Сглупил страшно! Повел себя как мальчишка, и это обернулось массой неприятностей. Единственной пользой, пожалуй, была окончательная потеря надежд на ее взаимность. Слава Богу, теперь все это в прошлом!

— Просто она тебя не любила, вот и не поняла ничего.

— Да. Но, с другой стороны, этот опыт принес мне много пользы. Я стал писателем, протрезвился от донжуанского угара, а потом встретил и сумел разглядеть тебя. Боюсь, что еще несколько лет назад мне бы это не удалось. Так что мы встретились вовремя.

Они несколько мгновений молча смотрели друг на друга и улыбались.

— Я еще на своем дне рожденья осознал, что влюбляюсь в тебя, — снова заговорил Феодор. — Но я сначала боялся, что не смогу тебе дать такой любви, какая тебе только и может быть нужна. Я ведь не сохранил верности своей первой жене… Там были сложные обстоятельства, но вряд ли это меня оправдывает. А потом я менял женщин, не задумываясь, пока не познакомился с августой… Я думал: да, я несколько лет был верен этой любви, не смотрел на других женщин, но это ведь не значит, что я исцелился от прежних наклонностей. Как долго я хранил бы ей верность, если б добился своего? И как долго смогу быть верным тебе? Я понимал, что тобой и твоими чувствами нельзя играть. Если б я соблазнил тебя, а потом бросил, это для тебя стало бы катастрофой еще худшей, чем крушение твоей православной жизни… Я потому и скрывал все от тебя так тщательно, чтобы не подавать напрасных надежд. Теперь ты понимаешь, почему я тогда на пляже убежал от тебя? Я мучил и тебя, и себя, но только потому, что безумно боялся сломать тебе жизнь.

— А я… всегда думала, что мне не на что надеяться, потому что я же такая… обыкновенная… дурочка, каких ты много-премного видел в жизни! Мне ведь еще до нашего знакомства сказали, что в тебя влюблены все в Академии, что не влюбиться в тебя невозможно, что у тебя раньше были женщины, а потом ты вдруг ударился в «монашескую» жизнь — мол, какая-то тайна, что до сих пор многие пытаются тебя соблазнить, но безуспешно… Когда я тебя увидела, Феодор, я поняла, что слухи о твоей неотразимости не преувеличены, — она рассмеялась. — И до сегодняшнего дня думала, что ты никогда не полюбишь меня!

— А вот такое настроение мне не нравится, — строго сказал Киннам. — Почему это я, по-твоему, не мог бы полюбить тебя, если оставить в стороне предполагаемую любовь к другой?

— Ну, как… Ты такой умный, образованный… гораздо умней меня!

— Ты тоже очень умна. Ум — не совокупность знаний, Афинаида. Можно много знать, но не быть умным. Ум это способность правильно использовать свои знания. И если человек умен, он увидит настоящий ум и в другом человеке, увидит и оценит по достоинству, даже если этот другой пока имеет меньше знаний, чем он сам. И если б я не мог отличить ум от простого набора знаний, я был бы вовсе не умен.

— Но ты к тому же невероятно красив!

— Ты тоже. Уверяю тебя, ты одна из самых красивых женщин, которых я знаю. Ты можешь уступать в чем-то иным красавицам, но у тебя есть другое — обаяние. Ты еще сами не сознаёшь, какое это сильное оружие, а ведь оно может быть гораздо сильнее любой красоты! Ты просто долго жила в забитом состоянии, ты еще не до конца раскрыла себя, не совсем открылась жизни. Когда ты это сделаешь, Афинаида, немного найдется женщин даже среди признанных красавиц, которые смогут соперничать с тобой!

— Ты мастер изысканных комплиментов, — сказала она, разрумянившись от удовольствия. — Но я еще часто думала… что ты гораздо опытней меня во многих областях… и по жизни вообще. Что тебе не может быть интересно со мной.

— Опыт — дело наживное. У тебя тоже есть немалый опыт — во многом горький, но, тем не менее, интересный, который пригодится и другим, и тебе самой. Впрочем, он тебе уже отчасти пригодился! Но здесь не только знание богослужения, отеческих текстов и подобного, которое можешь использовать в научной работе. Тут и знание определенного среза людской психологии, и умение распознать то, что не является верой, а только подделывается под нее, и знание собственной души, в конце концов — а ведь это важнее всего. Почему ты принижаешь себя? Это никуда не годится! О твоих способностях к научной работе я говорил не раз. Ты уже многое знаешь, ты быстро обучаешься, у тебя нестандартный взгляд на вещи. Но это еще далеко не все, на что ты способна! Ты даже не представляешь, насколько интересной собеседницей можешь быть. Ты умеешь заинтересовать, увлечь, заставить себя слушать. Уверяю тебя, многие люди дорого бы дали, чтобы уметь рассказывать так, как ты, а тебе это дано просто от природы, и ты не сознаёшь насколько большим даром обладаешь. Вот почему я уверен, что из тебя выйдет великолепный преподаватель. Это не значит, что ты должна раздуться от тщеславия, но тебе нужно осознавать свои возможности и способности, это нормально, в этом нет ничего греховного. Да, тебя долго учили так называемому смирению, тебе прививали комплекс неполноценности, но ты должна проститься с этим самым решительным образом, — великий ритор приподнял свой бокал. — Итак, Афинаида, ты умна, красива, обладаешь ценным жизненным опытом, большими природными дарованиями и сильным характером — словом, ты прекрасна! И давай за это выпьем!

— Спасибо! — благодарно улыбнулась Афинаида, чокаясь с ним.

Они выпили, и она призналась:

— На самом деле я, конечно, не могла не мечтать, что когда-нибудь ты меня полюбишь и все такое. Особенно той зимой, после твоего дня рожденья, размечталась о многом… Но когда я прочла все твои романы и поняла, что ты кого-то любишь… я почти потеряла надежду. Когда мне казалось, что ты относишься ко мне как-то по-особенному, я думала, что это только светская вежливость мужчины, который привык нравиться женщинам…

— Я и сам долгое время думал, что мое увлечение тобой недосточно серьезно. Но летом я окончательно понял, что мое чувство к тебе гораздо сильнее и глубже, чем все, что я пережил раньше…

— И ты заменил портрет в кабинете! — воскликнула Афинаида.

— Да, — улыбнулся Феодор. — Подарил Елене, ей он очень нравился.

— Но он в самом деле прекрасный! Очень сильное ощущение… присутствия создает.

— Да, затем я его и заказывал. Знаешь, кто его написал? Иоанн Арванитакис.

— Ого!

— Да. В общем, я ждал только твоей защиты, чтобы во всем признаться. И тут случилось непредвиденное. Я сейчас расскажу, что произошло, но сначала… — Киннам сунул руку за пазуху, достал маленькую коробочку, обтянутую алым бархатом, и спросил, чуть подавшись вперед и глядя девушке в глаза: — Афинаида, окажешь ли ты мне честь, согласившись стать моей женой?

— Да, Феодор, — ответила она, едва не плача от счастья. — Да, да!

— Дай правую руку.

Она протянула руку, и Феодор, вынув из коробочки кольцо, надел его девушке на безымянный палец. Легкий трепет пробежал по ее телу, а когда она взглянула на кольцо, то уже не смогла сдержать слез радости оттого, что все так сбывалось: тонкой работы, из белого золота, оно было украшено миниатюрной совой — такой, какую чеканили на древних афинских монетах.

— Какая красота! — прошептала Афинаида.

— Я заказал его еще летом, но вот, пришлось подождать, — и он, наконец, поведал ей о своих приключениях, связанных с коростеньским исследованием.

— Потрясающе! — проговорила девушка, когда он окончил рассказ. — Прямо как в кино… Так значит, ты угадал татуировку Анастасии?! Поразительно! А я, когда читала, думала, что это известный исторический факт! — она засмеялась. — Ты просто гений! По-моему, только у гениальных писателей могут быть такие озарения.

— Гений, не гений, — улыбнулся Киннам, — но, по крайней мере, действительно писатель — думаю, у настоящих писателей без таких озарений не обходится. Вот только, пока я ждал разрешения коростеньских проблем, все вдохновение без тебя растерял — когда мы расстались после защиты, у меня все стало из рук валиться, даже работа, а в роман я ни строчки не мог написать… Так я окончательно понял, что не могу жить без тебя в самом прямом смысле слова. Вот, когда я узнал, что такое любовь — на старости лет!

— Старость? — Афинаида фыркнула. — Ты самый красивый мужчина, которого я видела в жизни, Феодор! Что же, что нам давно не двадцать? Ведь это именно та сторона жизни, в которой неплохо до смерти оставаться молодым, не так ли?

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Когда Феодор сделал знак официанту принести счет, Афинаида сказала:

— За эти полтора года ты сделал меня ученой. Сегодня вечером ты сделал меня счастливой. А теперь я хочу, чтобы этой ночью ты сделал меня женщиной.

Это стало для него неожиданностью.

— Ты… Я думал…

— Про те мои «сложности в личной жизни»? Нет, тогда я просто влюбилась в одного сокурсника, но у нас с ним ничего не было! Он меня не замечал, я долго страдала, наконец, написала ему письмо… Только он вернул мне его и сказал, что все это «ни к чему»… Но теперь я счастлива, что никому не принадлежала до тебя и буду принадлежать только тебе, — видя, что он хочет что-то сказать, она быстро протянула руку и прижала палец к его губам. — Молчи! У тебя не могло не быть женщин, великий ритор! Главное, чтоб у тебя их не было больше теперь, кроме меня, — она улыбнулась.

— Их не будет! — пообещал он, глубоко заглянув ей в глаза. — Я с наслаждением исполню твою просьбу. Ты не против заехать ко мне в гости?

— Я только за! — засмеялась она. — У меня дома нам точно делать нечего, у меня ведь даже нет двуспальной кровати.

— Значит, едем ко мне.

— А… твой сын? — вдруг вспомнила Афинаида.

— Он гостит у моих родителей в Фессалонике до конца каникул. Потом вы непременно познакомитесь и, думаю, понравитесь друг другу, — улыбнулся Феодор.

Всю дорогу до виллы Киннама Афинаиду бросало то в жар, то в холод от предвкушения того, что ее ожидало — чего она ужасно хотела и в то же время боялась. «Я ведь ничего не знаю, ничего не умею! — думала она. — Разве что в кино только и видела несколько сцен… А у него было столько женщин…» Под конец пути желания и страхи привели ее в такое изнеможение, что когда машина великого ритора остановилась перед его домом, Афинаида даже не могла пошевелиться, чтобы выйти. И тут Феодор повернулся, обнял ее и привлек к себе. На миг ей показалось, что она сейчас лишится чувств, но она увидела совсем близко его улыбающиеся глаза и услышала шепот:

— Ничего не бойся, Афинаида. Просто запомни: в любви тел, как и в любви душ, главное — полностью открываться друг другу, как цветок раскрывается солнцу.

Когда их губы соприкоснулись, дрожь прошла по ее телу, и она раскрылась ему навстречу — солнцу, озарившему ее жизнь, научившему ее летать. Они целовались долго, и когда Феодор с трудом отпустил ее, он сказал:

— Ты делаешь потрясающие успехи! Кто бы подумал, что ты только сегодня начала целоваться!

— Еще бы, — улыбнулась она, — ведь у меня такой прекрасный учитель!


оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия