29 марта 2016 г.

Траектория полета совы: Зимняя сказка (5)



Стоило им войти в ресторан, как официант в белоснежнейшей рубашке засуетился перед великим ритором.

— Добро пожаловать, господин Киннам! Какая радость видеть вас и вашу спутницу у нас! Где изволите сесть?

— Свободен ли на террасе угловой столик с совой?

— Да-да, свободен! Желаете там? Прошу вас!

Они поднялись вышли на застекленную в это время года террасу, откуда открывался чудесный вид на Акрополь — они были в «Кастелле», одном из лучших ресторанов Афин, расположенном на крыше одноименного отеля. Официант провел их к угловому двухместному столику, на котором красовалась бронзовая фигурка совы.

— Я иногда приходил сюда с ноутом и писал свой первый роман, — улыбнулся Киннам. — Мне пришелся по душе этот уголок, здесь хорошо думается.

— Да, здесь уютно, — кивнула Афинаида, оглядываясь, впрочем, почти с опаской: опять такой дорогой ресторан, ужас!

«Хотя… я ведь тоже скоро буду зарабатывать много денег, — подумала она, — и, наверное, смогу питаться в ресторанах, пусть и не таких… А может, и таких тоже?.. Представляю, что бы сейчас сказали мои бывшие знакомые-лежневцы!»

Ей стало смешно, но она сдержала невольную улыбку и взялась за меню, которое положил перед ней официант.

— Выбирайте, чего вам хочется, — сказал Киннам, — и прошу вас нимало не стесняться!

— Спасибо, я… — пробежав глазами меню, Афинаида поняла, что даже не представляет, что именно скрывается под названиями многих здешних блюд. — Пожалуй, я лучше доверюсь вашему вкусу… Вы тут лучше всё знаете…

— Вы действительно уверены, что я смогу выбрать по вашему вкусу, Афинаида? — спросил ректор с неожиданной серьезностью.

— Да, конечно, господин Киннам…

— Зовите меня Феодором.

— Но… — еле выговорила она, ошеломленная.

— Прошу вас!

— Хорошо… Феодор, — она чуть покраснела.

Официант принес графин воды и два бокала, наполнил их и вопросительно посмотрел на Киннама. Великий ритор быстро и уверенно сделал заказ на двоих, официант забрал меню и отошел, а Феодор отполовинил бокал с водой и сказал, глядя на Афинаиду:

— Итак, вы теперь научный специалист, причем действительно хороший и многообещающий, за это я могу поручиться. Думаю, из вас должен получиться и отличный преподаватель. Марго чрезвычайно хвалила вас, а ее слово много значит, больше, чем мое! А чем вы думаете заняться дальше в научной сфере? Продолжать исследования в области литературы?

— Да… Думаю заняться изучением гимнографии как литературного жанра.

— О, это большое поле деятельности и как раз для вас. Думаю, вы вполне сможете написать на этом материале хорошую монографию.

— Ой, не знаю… То есть, может быть, смогу, когда наисследую побольше всего, но пока я совсем не готова браться за такую… фундаментальную работу! Я только вот монографию по диссертации закончила… и, если честно, все еще не до конца отошла от напряжения из-за этой защиты.

— Понимаю. Конечно, сначала вам лучше написать серию статей, очертить поле исследования. Ну, а там и до монографии недалеко! Это не так трудно, как кажется. Пройдет несколько месяцев, и вы снова будете готовы приступить к чему-то более солидному, чем статьи.

— Вы судите по себе, — улыбнулась она. — Но вы сильный, а я не такая.

— Вы прибедняетесь, Афинаида. Вы очень сильная. И упорная. Я все это время наблюдал за вами — как вы работаете, как докапываетесь до сути, как умеете исправлять ошибки и делать нужные выводы из приобретенного опыта, как преодолеваете трудности… Не говоря уж о том, как вы отвечали на защите! Со стороны ваша сила видна гораздо лучше!

— Спасибо! — смущенно проговорила она.

— А еще вы очень скрытны, Афинаида.

Она замерла.

— Что же я, по-вашему, скрываю?

— Всё. Вашу радость и боль, ваши надежды и желания, ваши чувства. Вы боитесь самой себя, боитесь открыться другому. Вас все еще гнетут страхи, которые вбивали в вас десять лет религиозные безумцы. При нашем знакомстве вы рассказали мне многое, но это было прошлое, говорить о прошлом легко, если хочешь с ним проститься, — это создает иллюзию, что освобождаешься от него. Но на самом деле ваше прошлое еще цепко держит вас в когтях, это видно по тому, как вы боитесь настоящего и страшитесь заглянуть в будущее.

Им принесли тарелки, вилки с ножами и по влажной теплой салфетке, свернутой в трубочку. Великий ритор развернул свою и вытер руки, Афинаида последовала его примеру, потом глотнула воды и быстро поставила бокал на стол, боясь, что Киннам заметит дрожь в ее руках.

— Но вы ведь тоже скрытны, Феодор. Разве вы открываетесь всем подряд?

Произносить его имя было так сладко, что хотелось вставлять его в каждую фразу, но приходилось это делать лишь мысленно. Но почему именно теперь он предложил ей называть его так?.. Потому что они теперь стали коллегами по работе?

— Нет, — ответил он. — Но я поступаю так не потому, что боюсь откровенности. К тому же я писатель, а у писателей есть привилегия открываться в своих произведениях, хотя далеко не каждый может понять, где и как именно они это делают, — Киннам улыбнулся. — А вы скрытничаете потому что боитесь. Вас все еще гнетут те понятия о греховности всего и вся, всей человеческой жизни вообще, которые вбивали в вас: так нельзя, этого не делай, того не желай, о том не мечтай, об этом не думай… Вы должны освободиться от этого страха. Иначе он вам будет мешать жить, в том числе заниматься наукой. Здесь нужна свобода. Вы уже многое преодолели, со многим простились, но больше внешне, чем внутренне. Внешнее освобождение тоже важно, но нельзя останавливаться на нем. Вы должны освободиться внутренне от балласта прошлого, чтобы лететь дальше с легкостью и без помех подниматься все выше.

Афинаида помолчала, раздумывая над его словами.

— Что же я, по-вашему, должна сделать, чтобы освободиться? — наконец, проговорила она.

— Прежде всего — перестать мысленно оборачиваться назад. Прошлое осталось в прошлом. Мы живем в настоящем, помните это. Разумеется, я не призываю вас забыть о прошлом, но нельзя позволять ему постоянно вторгаться в ваше сознание и влиять на вас, на ваши чувства, мысли, поведение. А с практической точки зрения вам было бы полезно почаще совершать то, что в прежней жизни у вас считалось нежелательным и даже недопустимым. Конечно, я имею в виду не что-то по-настоящему плохое, а…

— Просто человеческое, — кивнула она и усмехнулась. — Я и так уже это совершаю! Вы, наверное, помните, как я одевалась, когда познакомилась с вами… и как теперь… Стала носить брюки, слушать музыку, читать романы, ходить на пляж… Пришла вот с вами в ресторан и собираюсь наесться и напиться. Лежнев за такое поставил бы меня на поклоны и надолго отлучил от причастия!

— Да, весьма серьезные преступления! — улыбнулся Киннам. — Но этого мало. Вы должны продолжать, пока не ощутите, что прошлое больше не властно над вами. Знаете, почему сова летает легко и бесшумно? Потому что у нее очень мягкие, легкие перья. В них совсем нет «духа тяжести».

Официант принес большой поднос, где стояли бутылка красного вина, два бокала и закуски: острый салат, оливки черные и зеленые, креветки в пряном соусе, тарелка с поджаристой буханкой хлеба, тарелочка с маслом и другая с белым сыром. Расставив все на столе и разлив вино по бокалам, он пожелал приятного аппетита и откланялся.

— Это овечий сыр, вкуснейшая вещь, — сказал Киннам. — Я покажу вам, как его нужно есть… Как вы думаете, что это за хлеб?

— В каком смысле? — удивилась Афинаида. — Хлеб как хлеб, по-моему…

— Не угадали! — Феодор с улыбкой ударил ребром ладони по буханке, и она треснула и просела, выпустив тонкое облачко пара и муки: внутри она была совершенно пуста.

Афинаида ахнула от неожиданности и рассмеялась.

— Вот так-то! А теперь смотрите…

Киннам разломил хлеб пополам и подвинул половинку к ней, а другую положил к себе на тарелку и, отломав кусочек — тонкую, как лист, поджаристую корочку, — намазал его маслом, сверху положил немного сыра, свернул все в трубочку и отправил в рот.

Она следила за его действиями, но когда подняла взгляд на его губы, между которыми исчез хлеб с сыром, то внезапно ощутила, как в ней волной поднимается жар, и поскорей опустила глаза, отломила от своей половинки хлеба кусочек и принялась намазывать маслом. Когда готовая трубочка с сыром отправилась в путь к ее желудку, Афинаида проговорила:

— Как вкусно!

— Еще бы, — улыбнулся великий ритор. — А теперь выпьем за вас, Афинаида! За ваш успех, уже пришедший и будущий.

Они выпили и закусили оливками.

— Вы умеете танцевать? — спросил Киннам.

— Нет, — ответила Афинаида чуть удивленно. — То есть я бывала на танцах, когда училась в школе и в Академии, прыгала под современную музыку. Но танцевать по-настоящему… вальс или что-то такое… я не умею.

— Это упущение. Вы должны научиться.

— Зачем?! Мне это никогда не понадобится…

— О, не зарекайтесь! Думаю, вам это понадобится в недалеком будущем, — он снова поднял бокал. — Выпьем за ваше освобождение!

Отпив вина, она подняла глаза на Феодора.

— Вы считаете, что умение танцевать это тоже путь к освобождению?

— Разумеется.

Боже, какой у него взгляд! Бархатный, темный, словно проницающий ее всю: в эти глаза хотелось смотреть, не отрываясь, — и падать, падать в них до самозабвения…

— Конечно, танец тоже из числа тех вещей, которые в прошлой жизни у меня считались страшно греховными, — сказала она, с трудом опустив взгляд, — но… все-таки зачем тратить время на обучение тому, что тебе совсем не нужно? В конце концов для освобождения можно сделать что-нибудь другое!

— Например?

«Например, протянуть руку и положить на вашу. Сказать, что я безумно люблю вас. Что я не понимаю, как буду жить без вас. Попросить вас поцеловать меня… Боже, что мне с этим делать?!..»

— Например… — и она вдруг выговорила то, о чем только что не посмела даже подумать: — Например, провести ночь с кем-нибудь!

Выпалив это, она покраснела до слез.

«Господи, что я сказала!.. Что он теперь подумает?!..»

— Да, это довольно радикальный способ, — сказал Киннам несколько задумчиво. — Но вам, может быть, не стоит начинать с него… Хотя, думаю, с женихом это можно было бы осуществить.

«С женихом»?! Зачем он говорит ей такое? Не может же он не понимать, что она давно любит его!..

— У меня нет жениха, — сказала она почти с раздражением, — и я… не собираюсь замуж.

— Как, совсем?

— Совсем, — еле слышно ответила она.

— Почему же?

— Я… я уже стара для этого.

Великий ритор бархатисто рассмеялся.

— Вы шутите Афинаида! Давно ли вы смотрелись в зеркало? Не заросло ли оно у вас грязью? Не могу поверить, что вы можете говорить всерьез подобные вещи!

Ее снова затопило жаркой волной.

«Наверное, это только я могла влюбиться так глупо и так безнадежно… Нет, глупо думать об освобождении! О какой свободе он говорит?! Он просто не понимает, что я навсегда попала в тюрьму и он сам стал моим тюремщиком — самым лучшим тюремщиком на свете, который совершенно ничего не делает для охраны узника, открывает перед ним все двери, а узник не уходит… не может уйти!»

Но разговор явно свернул куда-то не туда — зачем она вообще сказала про ночь и тем более о том, что не собирается замуж?! — а теперь уходил все больше и больше «нетудее», как Афинаида говаривала в далеком детстве, еще до школы.

— Спасибо, — пробормотала она, по-прежнему не глядя на Феодора. — Я… в самом деле пошутила, дело не в возрасте, просто…

Она судорожно вцепилась в ножку бокала. Что она за идиотка, как она умудрилась так все испортить?! Ведь они могли бы просто поговорить о будущем, о способах раскрепощения и освобождения, о науке, о тонкостях преподавания, в конце концов — ведь это как раз для нее сейчас важно, — пообщаться нормально, как светские люди, как друзья, а теперь… Теперь осталось только во всем признаться! Хотя… разве она сама не хочет этого? В самом деле, пора расставить все знаки препинания и проститься с дурацкими надеждами на его взаимность — чем быстрей и радикальней, тем лучше. И это… да, это будет тоже этап освобождения — от глупых мечтаний…

— Тот, кого я люблю, никогда не женится на мне.

Когда Афинаида выговорила это, ей захотелось зажмуриться и куда-нибудь исчезнуть совсем, провалиться сквозь пол террасы… или хоть залезть под стол! Посмотреть в глаза Феодору казалось теперь немыслимым.

— Вы так считаете? — спросил он после нескольких секунд молчания, каким-то странным тоном. — Почему?

Ей стало трудно дышать. Что все это значит?!.. Неужели он таким образом играет с ней? Или он в самом деле ни о чем не догадывается?..

Слезы подступили к горлу. «И нетронутой буду хранить для тебя мою девственность», — вспомнилось ей из романа Евмафия. «Да, — подумала она, — так и есть… Правда, у Исмины даже при самом худшем развитии событий остались бы воспоминания о поцелуях и объятиях… а у меня и того не останется!» В ее уме всплывали речи героини Макремволита: «Ты погубил меня… Ты для меня — отчизна, отец, мать, брачный покой, жених и, по воли любви, владыка». Она написала диссер про аллегории, а на самом деле… никаких аллегорий тут нет! Все так и есть — прекрасно и безнадежно! И вот, она сидит напротив него и пытается делать вид, что никакой погибели нет, что началась новая жизнь, в которой у нее все должно быть так, как надо…

Подошел официант — принес для Афинаиды баранину, запеченную с овощами, и жареного осьминога для Феодора. Поставил блюда на столик и спросил, не надо ли чего-нибудь еще.

— Нет, спасибо, — ответил Киннам.

Афинаида торопливо принялась за еду, малодушно надеясь оттянуть продолжение беседы… или вовсе как-нибудь свернуть ее в другую сторону.

— Очень вкусно! — сказала она искренне. — Не зря я доверилась вашему выбору!

— Мой выбор, — медленно проговорил великий ритор, — к сожалению, далеко не всегда соответствовал наилучшему… по крайней мере, в прошлом.

— В это трудно поверить!

— И тем не менее, это так. Но я бы очень хотел… хотел бы надеяться, что в будущем таких ошибок в моей жизни больше не будет.

— Разве может такой умный и образованный человек, с таким жизненным опытом, с таким кругозором совершать ошибки? — Афинаида постаралась улыбнуться. — В молодости люди, конечно, многого не понимают, но вы, такой, какой вы сейчас… Думаю, у вас все будет идеально!

Баранина по-македонски была столь восхитительна на вкус, что Афинаиде расхотелось плакать, и она мысленно посмеялась над собой по этому поводу. Великий ритор между тем не прикоснулся к своему осьминогу: он взял салфетку и мял ее в руках, то складывая вчетверо, то опять разворачивая, то скатывая трубочкой. И теперь, в очередной раз скрутив салфетку, он ответил:

— Вы в этом уверены, Афинаида? А сами только что утверждали противоположное.

— Я?! Когда? — Афинаида изумленно посмотрела на Киннама, думая, что он шутит.

Но Феодор, похоже, еле сдерживал волнение и смотрел на нее так… так, что она окончательно перестала понимать, что происходит.

— Я ничего такого не говорила, — пробормотала она растерянно.

Киннам отложил измятую салфетку.

— Вы сказали, что тот, кого вы любите, никогда на вас не женится. Почему?

Афинаида вздрогнула и только в следующий момент поняла смысл всего этого странного разговора. Неужели это возможно?!.. Но в тот же миг она осознала, что именно сейчас все подошло к тому единственному пункту, который на самом деле был важен. Сердце стукнуло, болью отдалось в груди, и она, бессильно положив на стол вилку и нож, тихо проговорила:

— Потому что этот человек… любит другую женщину.

Киннам на мгновение замер, а потом протянул руки через стол и взял ее ладони в свои.

— Афинаида! Что ты навыдумывала? Посмотри на меня!

Она подняла на него взор — и утонула в сиянии его глаз.

— Я люблю одну-единственную женщину — тебя.

Вероятно, если б он не сжал тихонько ее пальцы, она бы потеряла сознание от счастья. Казалось, прошла вечность, пока они молча смотрели в глаза друг другу.


— Господи! — вдруг рассмеялся Киннам. — Ты меня напугала! Я уж подумал, ты считаешь, что я по-прежнему веду жизнь донжуана и ни к чему большему не способен… Откуда ты взяла другую женщину?

— Из твоих романов! А разве ее не было? Ведь так писать можно, только если любишь! Только если сильно любишь, безмерно. Мне… одна подруга сказала, что у тебя уже несколько лет нет женщин, но я читала твои романы и… поняла, что ты любишь… любил кого-то, потому у тебя и женщин нет, и… я думала, что тут нет места для меня. А теперь все это вдруг… как чудо! — она на мгновение спрятала лицо в ладонях, а потом снова взглянула на него, не в силах сдержать слезы счастья. — Я так тебя люблю, Феодор! Я полюбила тебя с нашей первой встречи. Но я до последнего думала, что ты никогда не ответишь мне взаимностью.

— Вот оно что, — проговорил он. — Ты поняла… Надо же, как странно: ты поняла, а она — нет… Хотя, наверное, как раз и не странно. Я действительно любил другую женщину, безумно и безнадежно, несколько лет. Но это закончилось вскоре после того, как я познакомился с тобой. И чем больше я тебя узнавал, тем лучше понимал, что только теперь ко мне пришла настоящая любовь, а раньше я просто не знал, что это такое. Я люблю тебя, Афинаида. Ты — моя душа. Я не смог бы жить без тебя.


оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия