4 марта 2016 г.

Восточный экспресс: Алхимия жизни (4)



В субботу Миранда собралась навестить родителей и переночевать у них. Василий намеревался забрать детей от матери и наутро сводить в храм, поэтому договорился с Мирандой, что она будет ждать их дома завтра около полудня. Феотоки пребывал в отличном настроении, когда позвонил в квартиру матери, но, увидев взволнованное лицо мамы Зои, забеспокоился:

— Что случилось, мама?

— Ничего-ничего, просто я должна кое-что рассказать тебе… вам с Лией. Она здесь, я ее нарочно пригласила.

Стоило Василию войти в квартиру, как на нем повисли дети, и он поболтал с ними в гостиной, расспрашивал, чем они занимались без него, а потом вручил им новую книжку с картинками и отправился на кухню, где ждали мать и сестра. Феотоки вопросительно взглянул на Евстолию, но та лишь еле заметно пожала плечами — видимо, была в таком же недоумении, как и он.

— А где Фрося?

— Гуляет, — ответила мать. — Пусть, ей надо побыть одной сейчас…

— Да в чем дело, мама, объясни уже! — воскликнула Евстолия.

— Присаживайтесь, — сказала мама Зоя, — и имейте чуточку терпения.

Брат с сестрой послушно заняли места за круглым кухонным столом. Мать тоже опустилась на стул, оглядела детей и, вздохнув, заговорила:

— Василь, я не зря говорила тебе, что я виновата в том, как у вас получилось с Дари. Я ведь четырнадцать лет назад… сделала то же, что она.

Василий и Евстолия вздрогнули и молча уставились на мать.

— Я же тогда работала библиотекарем в КНБ, — продолжала она, — там и познакомилась с Брандом. Он был норвежец, но его мать была византийкой, из Смирны, и он хорошо знал греческий. Он был архитектором, много ездил по разным странам, а сюда приехал в командировку на несколько месяцев. В библиотеку приходил журналы разные читать, я ему помогала искать что нужно… А однажды он приходит, такой веселый, улыбается, и говорит, что их компания заключила с нашей долгосрочный контракт — во многом потому, что он убедительно говорил на их генеральной встрече. «И все благодаря вам! — говорит. — Если б не ваша помощь, я бы не был так подкован!» Ну, мне приятно, конечно, стало, что ж… А он вдруг пригласил меня поужинать после работы. Алекс тогда был в рейсе, и я подумала: почему бы и нет? Я вовсе не предполагала ничего плохого, но с того вечера… все и началось. Потом я сама не могла понять, как увлеклась, все произошло так быстро, неожиданно… точно опьянение, я была сама не своя… и он тоже. Это длилось три месяца… все время, пока он еще здесь работал. Алекс в рейс, а я — на встречу с Брандом. Мы встречались днем или по вечерам не поздно, так что вы ничего странного не замечали. А потом у него командировка кончилась, и он уехал обратно в Осло. Он тогда недавно развелся с женой, звал меня с собой, умолял прямо, но я… не решилась. Странно мне было отсюда уезжать в чужую страну, я ведь никогда за границей не была, да и вас как же бросить? Ты-то, сынок, уже в институте учился, но Лия еще школу не кончила, и с таким здоровьем слабым… Ну, что, я думала: может, если Лия через год поступит в институт куда, потом уже как-то… А Бранд обиделся, сказал: «Ты только говоришь, что любишь, а сама боишься лишний шаг сделать ради любви!» Я говорю: как же боюсь, я мужу изменила, это разве не шаг?! Я, конечно, тогда не была особенно религиозной, но все-таки с Алексом мы были венчаны, молилась я как-то… Но Бранду это было не понять, он-то в церковь ходил только в детстве. А когда мы с ним познакомились, он вообще увлекался буддизмом, медитацией занимался, рассказывал, что это помогает… упорядочивать сознание и яснее видеть вещи, кажется, так он выразился, а это, мол, для архитектора полезно, подспорье в работе… Я его раз спросила: и что ты во мне нашел? Такой представительный мужчина, красавец, умница, а я что — мышь библиотечная, да и немолода уже, тридцать девять лет ведь мне тогда было, прямо по пословице «бес в ребро»… А он ответил: «У тебя улыбка очень хорошая». Ну, вот как это — полюбить за улыбку?.. Я ему сказала: ну, подожди хоть год, пока я дочь устрою! А он говорит: где год, там и пять, мол, он женщин знает — у них отговоркам конца нет, через год, мол, я скажу, что надо подождать, пока дочь замуж выйдет… «А я, — говорит, — ждать не могу, мне пятый десяток, а жизнь — пар, сегодня есть, а завтра вся вышла!» Как чувствовал…

Мать, как ни странно, рассказывала все это довольно спокойно — видно, долго готовилась, — но тут судорожно вздохнула и умолкла. Евстолия, судя по ее лицу, была просто ошарашена. Еще не так давно Василий, наверное, был бы поражен не меньше сестры, но теперь, после всего случившегося с Дарьей и с ним самим, его удивление оказалось не безмерным. Мать между тем справилась с собой и вновь заговорила:

— Мы ни до чего не договорились тогда, и он уехал. А я осталась… ждать ребенка.

Вот тут Василий по-настоящему вздрогнул.

— Фрося?.. — проговорил он.


— Да, Фрося — его дочь, — кивнула мать. — Светлые волосы у нее от отца. Я ей все рассказала сегодня утром. И фотографию его показала, у меня осталась одна…

— Но… как?! — выдавила Евстолия, покраснев.

— Да вот так, — ответила мама Зоя, глядя перед собой в стол. — Не всегда средства предохранения… надежно предохраняют. Несчастная случайность… или счастливая, уж как поглядеть. Зато у вас есть сестра… а отца нет.

— При чем тут… — начал Василий и умолк, цепенея от страшной догадки.

— Когда я поняла, что беременна, то хотела все скрыть… как твоя Дари. Бранд уехал, Алекс ничего не знал… Но я не сумала соврать, не смогла притвориться. Алекс так обрадовался, когда я сказала о ребенке, расцеловал меня, и тут мне стало так стыдно, я расплакалась, и… все рассказала. Просила прощения, а он… ничего не сказал, — прошептала мама Зоя. — Ну, понятно, я и не ждала, что он сразу вот так меня простит! Но я надеялась, что, может быть, потом… И еще была подлая мысль, что он со мной разведется, и тогда я смогу поехать к Бранду. Боже, как я потом себя презирала за все это, за эту трусость, за неспособность ни на что решиться… Я даже соврать не смогла! И весь этот разговор… так невовремя! Ему надо было на работу в тот вечер, он только сказал: «Потом поговорим», — и ушел. И не вернулся. Боже, почему я тогда не соврала?!..

Она обхватила руками голову.

— Я помню тот вечер, — глухо сказала Евстолия. — Я у подружки была, возвращалась как раз, а он из парадного выходит. И такое у него странное было лицо… Я спросила, что случилось, а он… сказал: «Ничего, доча, ничего страшного». Я пожелала ему счастливого пути, а он ответил: «Спасибо. Береги маму». Прихожу, а ты тут ревешь — поссорились, мол… Это он из-за тебя, получается, тогда в поворот не вписался? из-за этого разговора?!

— Сестра! — воскликнул Василий.

— Ну, что «сестра», что?! — вскинулась она.

— Просто заткнись, — тихо сказал он.

Василий не намерен был позволять ей высказывать матери хоть что-то подобное филиппикам в адрес Дарьи.

Мать между тем впилась глазами в лицо Евстолии.

— Он так сказал, Лия? «Береги маму»? Он правда так сказал?

— Ну да, так, — раздраженно подтвердила та.

— Я все эти годы… не знала, смог бы он простить меня, — прошептала мама Зоя и разрыдалась.

Василий протянул руку и погладил ее по плечу. Евстолия угрюмо молчала, а когда мать перестала всхлипывать, спросила:

— Ну, и зачем ты нам все это рассказала, мама? Зачем нам все это знать? А Фрося? Она что, безмерно счастлива теперь? Или что, вы с этим Брандом тоже внезапно решили воссоединиться?

— Он умер, Лия, — тихо сказал мама Зоя. — За месяц до рождения Фроси. Погиб в автокатастрофе. Об этом в газетах писали, он был известным архитектором… Так что я могу с ним воссоединиться только одним способом.

— Послушай, Евстолия, почему ты такая злая? — не выдержал Василий. — Ладно Дари, но ты родную мать сожрать готова! На тебя что, монашество так влияет, в самом деле? Конечно, горько узнавать такие вещи, но мы все люди, все подвержены страстям, в конце концов, тебе ли этого не знать?

— Я просто не понимаю, зачем нам всем это знать, — глухо проговорила сестра. — Зачем?!

— Лия права, Василь, — сказала мать, — ваш отец погиб из-за меня, я знаю. Расстроился и потерял внимание… У него же за двадцать лет нарушений почти не было! Не мог он просто так в поворот не вписаться… Я всегда просила Бога простить мне тот грех, потом и на исповедь ходила, епитимию несла… Тем более, что и Бранд умер! Сначала я ему не писала, мне это казалось совсем уж подлым — сразу после смерти Алекса писать ему. Хотела написать о ребенке, но потом, когда родится. Так он ничего и не узнал… И никого у меня не осталось, только вы и Фрося. Я молилась, каялась, но… видно, плохо каялась. Вот, теперь и с тобой эта история, ты несчастен… и все из-за меня, я знаю! «Грехи отцов на детях»…

Мама Зоя вытерла глаза платком. Василий смотрел на нее, пытаясь осознать логику. А осознав, не выдержал и крикнул:

— Мама, что ты говоришь?! Какие «грехи отцов»? Ты в самом деле веришь в Бога, который так наказывает? Выжидает годами, примеривается, как нанести удар, высчитывает, хорошо ты каялась или плохо? Что за чушь, Господи! С чего ты взяла, что я несчастлив?! Что все это… наказание? Да, если хочешь знать, я теперь рад, что Дари ушла! Ну, не вышло у нас с ней ничего, да и не могло выйти! Мы другу не подходим, просто не подходим, понимаешь? И никакой Бог и кары тут вообще не при чем! Если это и кара, то только за то, что я умудрился так глупо жениться! Надо было хоть немного узнать себя и женщин, прежде чем жениться, а я… одними лошадьми интересовался!

Он слегка опомнился и умолк. Весь разговор внезапно стал раздражать его безмерно. Это искусственное благочестие, когда Бога — ну, или дьявола, кто как — пытаются сделать «крайним». Как там на днях сказала Миранда… инфантилизм! Вот именно.

— Ты что, теперь винишь себя в том, что Дари тебя бросила? — вдруг не сказала даже, а прошипела Евстолия. — Ты что, идиот?

— Нет, это ты идиотка! — снова заорал Василий, сознавая, что ведет себя безобразно, но успокоиться никак не выходило. — По-твоему, во всем виновата она, да? Я не говорю, что она ни в чем не виновата, но надо, в конце концов, снять розовые очки! Как мы с ней познакомились, как поженились? Разве не на твоих глазах все происходило? Она мне сразу понравилась, да, очень! Но ведь тебе она понравилась чуть ли не больше всех, правда? Такая скромная, смиренная девушка, такая благочестивая, да еще и красавица… Чем не невеста для любимого брата? А то брат-то, того и гляди, не то великосветской дамой увлечется, не то на нецерковной и отвязанной девице женится… какой непорядок! Скорбь сестринскому нежному сердцу, правда? А тут Дари подвернулась — удивительно кстати! Идеальная кандидатка на роль христианской супруги, и мне нравится, и я ей вроде нравлюсь — как все удачно складывается! Подумаешь, она послушница и приехала сюда совсем с другими целями и видами! Такого добра и так полно, а благочестивые невесты на дороге не валяются. Подумаешь, она буквально в опьянении от здешней жизни, голова идет кругом от впечатлений и плохо соображает! Тем лучше — ее легче окрутить… окольцевать и убедить, что так оно и надо, воля Божия, промысел, судьба! Только вот она и я — такие благочестивые, такие скромники! Слишком долго будем вокруг да около ходить и мямлить, не пойдет, надо ускорить! Ты ведь затем тогда и позвала ее к нам в гости, правда? И ночевать остаться пригласила поэтому же, разве не так? А я тоже тогда был в опьянении, ведь Дарья мне понравилась куда больше, чем те девушки, с которыми я до этого близко общался, ну, я и решил, что вот оно — промысел, судьба! Как ты все ловко провернула, а? Небось, потом радовалась делам рук своих и Бога благодарила? Да еще потом все ходила к нам, поглядывала, как мы живем, все ли хорошо, все ли как надо… прямо надзиратель из фонда «Сохраним семью»! А теперь что ты так яришься, что ты наговорила мне про Дарью, стыд какой, у меня уши завяли, честное слово, хоть я и сам был на нее зол! Мы твоих надежд не оправдали что ли? А мы что, обещали их оправдывать?! Ты захотела устроить мою свадьбу… со снегурочкой, а она взяла да и растаяла по весне! И кто теперь виноват? Она, я, солнце? Или, может, твои великие планы, которые ты так торопилась воплотить в жизнь?

Ответом на его речь было ошеломленное молчание. Феотоки перевел дух и продолжал уже спокойнее:

— Вот что я вам скажу, мои дорогие. Никто ни в чем не виноват. Мама, ты, наверное, правильно сделала, что рассказала нам… о фросином отце. Надо же тебе было когда-нибудь выговориться, а не жить с таким камнем на душе! Но не нам тебя судить! И вообще… любовь не судят, — мать удивленно глянула на него, но ничего не сказала. — Даже если отец погиб от того, что расстроился из-за твоего признания, это не повод годами себя угрызать! Ты покаялась, ты жизнь положила на наше воспитание… И в конце концов, если уж говорить о расплате, то смерть Бранда разве не была ею для тебя? Зачем сюда теперь мою историю приплетать, что за чушь! Я рад, что мы с Дарьей разводимся, рад, понимаешь? За эти недели я столько всего понял, вы даже представить не можете! И я понял, что она права: мы не подходим друг другу и не подходили никогда, ни психически, ни физически. Нам просто изначально не надо было жениться, вот и все. Но все на самом деле вышло к лучшему, потому что она не вернулась ни в Сибирь, ни в монастырь, прижилась здесь и нашла свою любовь… а я нашел свою!

— Что ты нашел? — еле выговорила Евстолия, таращась на него.

— Любовь! Любимую женщину! Женщину, которая мне подходит, в отличие от Дари, и…

Вдруг мать чуть изменилась в лице, взгляд ее приковался к чему-то за спиной сына, и он обернулся. В дверном проеме стояла Фрося — видимо, Василий говорил так громко, что никто не услышал, как она вернулась домой.

— Так, — сказала она, как-то вдруг повзрослевшая, очень спокойная, очень красивая: он только сейчас окончательно понял, как хороша его младшая сестра и что в ее внешности в самом деле есть что-то северное. — А теперь объясните мне, что такое у нас происходит.


 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия