1 марта 2016 г.

Траектория полета совы: Зимняя сказка (1)



На душе у Киннама было тяжело. Такси мчало его в аэропорт, а он все думал о том, как случилось, что он едет на встречу с человеком, с которым встречаться совершенно не хочется. Конечно, на все можно пойти ради науки, но… Нынешняя поездка, с расшитым придворным палатием в чемодане, в непривычное время, помимо Золотых бегов, казалась нелепостью. Утешало только то, что инициатива исходила не от него и отказаться он не мог. Ничего не поделаешь!

Феодор не видел императора вблизи с тех самых пор, как в августе прошлого года проиграл ему партию на бильярде, которую счел тогда хорошим мужским объяснением. Вот только была ли она таковым? Для самодержца — очевидно, нет. Да и, если размыслить хорошенько, странно было бы считать тот разговор, построенный из прозрачных и к тому же публичных намеков на неудавшийся роман, каким-то объяснением. Императору таковое явно было и не нужно, он просто пропустил мимо ушей дерзкие — что уж греха таить — слова великого ритора и обыграл его на зеленом поле. Хоть и не без труда… Надо было вообще отказаться с ним играть, несмотря на подначки, но этого испытания Киннам не выдержал.

И что же теперь? Смотреть императору в глаза и опять вспоминать тот безумный август, краковское поручение, Евдокию, портрет… Хотя, с другой стороны, зачем вспоминать? Ведь Феодор летит в Константинополь по другому поводу. Турки, Аль-Руси, Коростень… Не о Евдокии же им говорить!

Тем более, что и говорить о ней вроде как уже нечего. Во время всей этой истории с бунтом августа, похоже, пережила катарсис и разобралась в своих чувствах. «Кажется, ты был прав, когда сказал, что со временем остается только та любовь, которая настоящая, — написала она ему две недели назад. — Наверное, мои кони еще не совсем доскакали, но мы в пути и финиш уже близко».

Феодор усмехнулся, вспомнив, как в свое время его грела мысль, что он лучше знает и понимает Евдокию, чем ее супруг. Он воспринимал это как победу, подумать только, а ведь если разобраться — что в ней толку, в такой победе? Да и зачем она ему теперь? Даже моральное удовлетворение от нее — сомнительное утешение за все прошлое, за пять лет страданий от тайной любви, за боль от отвергнутых чувств, за унижение от ревнивого мужа, от сплетен, от злорадства Фатимы… И ради чего все это? Ради того, чтобы в конце концов узреть гениальный портрет и не знать, что делать перед выражением чувства, которого больше не ждешь и не желаешь? И которое в итоге кануло в небытие еще быстрее, чем его собственное… Свое будущее он теперь связывает с другой женщиной, с другими отношениями, и психологические победы над его величеством для этого будущего не значат ровным счетом ничего. Нелепая история!..

Константинополь встретил великого ритора холодным ветром и ярким солнцем. Облетевшие деревья лишь слегка разнообразили обнажившуюся геометричность улиц и площадей своими блеклыми силуэтами. Сейчас царил и сверкал на солнце камень — гранит, базальт, розовый туф, но прежде всего мрамор: ослепительный мрамор статуй, истертый мрамор тротуаров, резной мрамор капителей и карнизов. Все цвета, все полутона и тени в декабре были резкими, словно на раскрашенной гравюре, вынутой из-под стекла, покрытого летней копотью и пылью.

Киннам прошел в Большой Дворец через ворота Халки, откуда был препровожден служителем в просторную приемную. Здесь было чинно и многолюдно, но не скучно, потому что спафарии в длинных одеждах поминутно уводили в разные двери чиновников на назначенные встречи в имперской администрации. Очень быстро пришли и за Киннамом. Началось долгое путешествие по галереям, залам, внутренним дворикам — Феодор чувствовал, что двигается вместе со своим Вергилием по большому кругу куда-то вправо, в сторону Августеона. Великий ритор внимательно смотрел по сторонам, но никаких следов недавнего бунта не замечал: то ли толпа не была такой уж буйной, то ли всё каким-то невероятным усилием уже успели исправить. Затем потянулись длинные коридоры без окон, даже плохо освещенные, лестницы вниз — одна, другая. Куда же это его ведут?.. Большая черная дверь — оказалось, последняя.

— Вам сюда, — сообщил чиновник и ретировался.

Киннам толкнул дверь и, войдя в просторную комнату, опешил. Поначалу ему показалось, что он на улице, полной народа, и что над ним подшутили, проведя по закоулкам Дворца и выставив через тайную дверь наружу. Но почти сразу Феодор понял, что движущаяся толпа на стене — всего лишь иллюзия, живая картина: люди открывали рты, размахивали на ходу руками, смеялись, но не доносилось ни звука. К тому же, сделав пару шагов вперед, он заметил, что очертания фигур стали размытыми, блеклыми — пожалуй, с порога их было видно лучше.

— Здравствуйте, господин Киннам! — раздался бодрый голос императора.

Обернувшись, Феодор увидел Константина в углу комнаты, возле небольшого столика. Тот стоял, облаченный в расшитый золотом далматик. «Да он при параде! — мгновенно отметил про себя Киннам, кланяясь самодержцу. — А она говорила, что в быту он предпочитает простые и даже поношенные вещи…»

— Рад, что вы добрались, — продолжал август, — надеюсь, благополучно?

— Благодарю, ваше величество, все в порядке.

— Не желаете ли чаю? Улун подойдет? Присаживайтесь.

На столике уже стоял поднос с ароматными чашечками.


— Не правда ли, интересный эффект? — спросил император, поведя бровью в сторону живой стены. — Причем, это работает только зимой, когда солнце низко.

— Что «это»? — поинтересовался Киннам.

— Да мы сами толком не знаем, — улыбнулся Константин. — Нечто вроде камеры-обскуры, только сложнее. Какое-то время назад ремонтировали здесь крышу, обнаружили на чердаке большие пыльные панели. Когда очистили их, оказалось, что это зеркала. Сложная оборачивающая система, начало позапрошлого века. Проецирует происходящее на улице через вон ту щель в потолке. А кто это придумал и зачем — неясно. Но любопытно, согласитесь? Полная иллюзия, что находишься в толпе… сограждан.

— Да, похоже, — кивнул Киннам.

Мизансцена ему не очень нравилась: появилось ощущение, что придется разговаривать с императором при многочисленных свидетелях. Или, наоборот, оно и к лучшему?

— Только у меня почему-то такое чувство, что мы за ними подсматриваем, — добавил он.

— Нет, отчего же? Считайте, что заплатили драхму и смотрите в подзорную трубу с Галатской башни, — опять улыбнулся император. — Разве на площадь выходят, чтобы что-то скрыть?

Люди между тем проходили мимо, ничего не подозревая. Молодые и старые, мужчины, женщины, дети. Туристы, горожане, моряки, снова туристы и опять горожане. Наблюдать за ними хотелось, не отрываясь, хотя разнообразие в это бесконечное движение вносил разве что какой-нибудь мальчишка, остановившийся завязать шнурок.

— Но к делу, господин Киннам. Августа познакомила меня с вашим исследованием, оно весьма впечатляющее и основательное. Правда, в нем кое-чего не хватает. Благоволите ознакомиться, — император пододвинул к Киннаму большую кожаную папку, а сам поднес к губам миниатюрную фарфоровую чашку.

В папке лежал чертеж. Извилистая линия, точки и крестики… Что-то до боли знакомое… Карта расположения коростеньского клада! Киннам вопросительно взглянул на императора.

— Посмотрите с другой стороны.

Киннам перевернул бумагу — тяжелый, желтый древний лист, весь в пятнышках и разводах. На обороте архаичной скорописью было написано… Киннам даже не сразу разобрал: «Рисунок, найденный на спине убиенной императрицы Анастасии Скилофоры».

Не в силах поверить увиденному, Феодор снова поднял взгляд на собеседника. Тот выглядел совершенно спокойным. Мягкая линия бороды, решительный рот, внимательный, но вовсе не испытующий взгляд темных глаз.

— Да-да, этот рисунок сделан императором Константином Славянином в тот страшный день, — просто сказал император.

Киннам молчал.

— Ну, не удивляйтесь так, — успокаивающе продолжил Константин после паузы. — Лучше представьте мое удивление, когда я прочитал ваш роман «В сторону Босфора». Признаться, мне трудно было переварить эту информацию. Вас это, наверное, повеселит, но… я ведь поначалу решил, что вы… вообще не тот, за кого себя выдаете, и каким-то образом проникли в наш архив. Я очень быстро эту мысль отринул, — со смехом продолжал император, — но согласитесь, что это самое логичное. Допустить такую стопроцентную догадку было очень, очень трудно!

— Признаться, я поражен, — подал, наконец, голос Феодор. — Я подозревал, я… осторожно надеялся, что есть некая разгадка. Но что все совпадет с моей выдумкой вот так, полностью… до сих пор не могу поверить!

— Выдумка… Но разве это не лучшая награда для писателя?

— Возможно… В любом случае благодарю вас! Скажите, а… эта информация, вероятно, составляет семейную тайну?

— Вовсе нет! Понятно, что ближайшие потомки не горели желанием обнародовать такие интимные подробности. Да и… откровенно говоря, ни к чему это было, слишком много тумана. Это вы сейчас его рассеяли. Поздравляю!

— Спасибо… Значит, я смогу использовать это в своей работе?

— Вот тут мы подходим к самому главному… Вам ведь известно, что задержаны турки, которые на вас покушались?

Феодор удивленно шевельнул бровью и кивнул:

— Да, но история крайне странная. В астиномии мне сказали, что обнаружены осколки того бокала, что я разбил, когда эти субъекты хотели со мной выпить, и на нем обнаружили яд. Турки все отрицали и при этом твердили, что хотят защитить честь Аль-Руси. Как я понял, у астиномов на тот момент связной версии не было… по крайней мере, со мной они ею не поделились. А больше у меня от них нет известий.

— С тех пор расследование несколько продвинулось. Обнаружена запись с камеры наблюдения, откуда ясно, что подозреваемые в самом деле бросили нечто в ваш бокал. После этого они во всем сознались: вас действительно хотели отравить.

— Вот как! — Феодор немного помолчал. — Что ж, я еще тогда подумал, что им в самом деле не понравились мои исследования об их шейхе. Вся эта ситуация очень странная и неприятная… — он посмотрел на василевса. — Но, признаться, ваше величество, меня удивляет то, что мы сейчас здесь это обсуждаем.

— Что же тут странного? Все-таки покушение на такого видного человека во второй столице — это небывалый скандал, и мне, разумеется, о нем доложили.

Киннам мысленно хмыкнул.

— Следователь, — сказал он, — посоветовал мне, во избежание дальнейших покушений, результаты исследования опубликовать под чужим именем…

— Это разумный выход из положения.

— Но я пока не совсем представляю, как это лучше осуществить.

— Может быть, кто-то из турецких ученых согласится? Мы здесь могли бы помочь. Видите ли, — император приподнял руку, видя, что Киннам собирается возразить, — наша задача всеми силами предотвращать то, что угрожает неизбежно и непредсказуемо. А в данном случае астиномия не может дать гарантий — вы понимаете, никто ведь не скажет, сколько в Турции еще осталось фанатиков и какие у них связи. Или же вас придется прятать, на что вы ведь не согласитесь.

Киннам чуть отвернул голову и стал пристально смотреть на силуэты проходящих по стенке людей.

— Предотвращать… — медленно повторил он. — Разве можно что-то в реальности предотвратить из того, что решено Мойрами? Возможно ли вот сейчас, глядя на этих людей, представить, что полтора месяца назад толпа штурмовала Дворец? А ведь это было! И… разве этого нельзя было предотвратить?

— Можно. Но я предлагаю вам все-таки думать не о том, что вы наблюдаете сейчас здесь вчерашних или завтрашних бунтовщиков, а о том, что этот экран — лишь бледное отражение человеческих мыслей, эмоций, о которых мы толком судить не можем. Считайте себя мозгом, который анализирует всего лишь изображение на сетчатке и силится проникнуть в его суть… Видите ли, силен не тот, кто нечто пресекает, а тот, кто пресекает вовремя. Бессмысленно гоняться за женщинами и подростками, но действовать надо, когда в дело вступают настоящие бойцы, действовать решительно и… творчески!

— Простите, но это звучит довольно-таки… цинично — не могу подобрать иного слова, как ни стараюсь.

— Идея, что один человек может управлять другим, вообще крайне цинична. Главное, чтобы цинизм не становился целью.

— Возможно…

«Власть! — подумал Феодор. — Власть, возможность манипулировать… Она бывает сладка, даже если это власть всего лишь над женщиной. Разве не был я сам циничен с той же Фатимой и с другими?.. А если это власть над целой страной, народом?»

Ему стало немного не по себе. Впрочем, он не чувствовал себя в своей тарелке с тех пор, как вошел сегодня во Дворец, однако за чаем и поразительным подтверждением его литературных фантазий это ощущение притупилось. Но теперь вернулось опять.

Однако, что бы он ни ощущал в душе, великий ритор был мастером придворного этикета — а иные сказали бы: притворства.

— Позвольте мне еще раз поблагодарить вас за представленное неопровержимое доказательство моей теории! — произнес он бодро. — А над вашим предложением я подумаю.

На самом деле после визита в астиномию Феодор успел все обдумать и решить, что публикация под чужим именем в данной ситуации — единственный приемлемый выход из положения, хотя и не слишком приятный для самолюбия ученого. Однако вот так сразу соглашаться на предложение василевса о помощи ему не хотелось, уже из самолюбия другого рода.

«Интересно, Афинаида меня побила бы, если б узнала, как я тут ломаюсь, вместо того чтобы обеими руками хвататься за возможность приблизить день нашего объяснения? — подумал он, и ему стало одновременно грустно и смешно. — Нет, она бы поняла меня, несомненно! Она ведь тоже ученая, мы с ней одной крови. К тому же, возможно, я еще сам найду автора для моей статьи, без помощи августейшего…»

— Не стоит благодарности, — сказал между тем Константин, — этот камешек сам попросился прыгнуть в мозаику, в последнюю незаполненную клетку. Это я вас должен поблагодарить за то, что подробно осветили столь занимательную страницу нашей семейной истории.

Они немного поговорили о деталях жизни болярина Александра, Роксаны и Льва Ужасного. Киннам обратил внимание, что императора больше интересуют не сложные и противоречивые натуры знаменитых предков, а варево из предрассудков и мифов, кипевшее в голове великого путаника Аль-Руси. Правда, идеи эти давно иссохли вместе с головой, но сейчас порошок оказался как будто брошенным в кипяток — и, пожалуйста, опять благоухал на кухне талантливого ученого, словно походный китайский суп в пластиковой коробочке.

Императорский чай влиял на Феодора благотворно. Очертания предметов стали контрастнее, а краски ярче. При этом великий ритор заметно успокоился, ему стало казаться, что все глобальные проблемы имеют ясное, простое решение, лежащее на самой поверхности. А с другой стороны, многие болезненные воспоминания, которые не давали покоя и навязчиво всплывали в памяти в самый неподходящий момент, теперь как бы погрузились в непрозрачную воду, скрылись в зеленоватой мути и подернулись ряской. Киннам знал толк в чае, но такого великолепного напитка ему, безусловно, пить еще не приходилось. Сложно было судить, какое действие оказывает чай на его визави, но он отметил, что Константин определенно стал говорить медленнее и плавнее.

И тут вдруг Феодору представилось, как этот человек подписывает смертный приговор и отдает приказ о расстреле. Глядит в полные ужаса глаза жертв, на то, как мгновенно разрывается человеческая плоть, брызжут фонтанчики крови… Слышит предсмертные хрипы, обоняет запах развороченных внутренностей…

Нет, все же общение с ним нельзя назвать приятным.

Киннам, впрочем, чувствовал, что пора уходить, аудиенция явно заканчивалась… Внезапно великий ритор обратил внимание на густую тень, наползавшую справа на живую картинку — экран уже значительно сузился, задернулся шторкой.

— Что это такое?

— Тень. Солнце низко стоит и быстро уходит. Зима… Эффект обскуры длится очень недолго, мы удачно его застали.

С этими словами император поднялся, Феодор последовал его примеру.

— Что ж, я был рад помочь вам и науке, — подытожил Константин. — Позвольте, кстати, напоследок еще раз, лично, выразить благодарность за краковский успех. Он, в свою очередь, очень помог нам, такое удачное стечение обстоятельств… случается нечасто, — и император протянул руку.

Киннам посмотрел на него странно, с недоверием и каким-то напряжением. И вдруг, словно переломив себя, заговорил. Константин слушал его, не меняясь в лице, только зрачки его заметно расширялись. Пустые чашечки на столе источали потрясающий аромат…

Приглашая великого ритора во дворец, император меньше всего, как ни странно, думал об Анастасии со Львом. Эти персонажи были достаточно мифологизированы его собственным сознанием, он сжился с ними, и ему уже давно не важны были детали. Но Евдокия просила, да и… сам император любил сделать для человека что-нибудь полезное — особенно если его пришлось чем-то обидеть, даже и за глаза.

Не думал он в этот день и о соперничестве с Киннамом — слишком устал от этих мыслей, да и странно было бы к ним возвращаться среди такого потока событий. Правда, он подозревал, что сам великий ритор появится вовсе не в таком спокойном настроении, но что поделать!

Однако сейчас, слушая несколько сбивчивый рассказ Феодора о московском подлиннике «Госпожи Дома», Константин не на шутку встревожился, хотя постарался это скрыть. Ясно было, что перед ним встала еще одна важная задача, правда, вполне решаемая. И тут император подумал о Ходоровском. Поблагодарив Киннама за информацию, он свернул затянувшийся разговор на президента Российской Республики, вспомнив при этом и о диске Лежнева.

— Простите, совсем запамятовал о вашей роли в этой истории, — улыбнулся император почти виновато. — Конечно, бóльшая часть информации оттуда устарела, но некоторые вещи, касающиеся ситуации в Московии, будет очень полезно знать нашему общему другу президенту.

— Полагаете, это ему неизвестно? — спросил Киннам.

Он все еще стоял перед Константином посередине комнаты, где только что собирался попрощаться, и смотрел императору в глаза. Очевидно, новость об иконе того обеспокоила — интересно, он в самом деле относится к «Госпоже Дома» мистически? Хотя… после всего происшедшего этой осенью, пожалуй, любой христианин на его месте задумался бы о мистическом влиянии подмены…

— Нет, — ответил василевс. — Для этого нужно иметь либо мощную систему сбора информации либо…

— Друзей?

Император глянул на Киннама с интересом.

— Друзей… Видите ли, людям высокопоставленным бывает трудно их даже сохранить, не то, что приобрести. Им сложно доверять людям, слишком уж много побочных соображений вклинивается в эту дружбу, слишком много стен и невидимых перегородок. Вот даже вы, к примеру… Мне сам Михаил говорил, что вы сошлись с ним довольно коротко — но разве вы подумали о том, что информация о «Происе» и синодике Иоанна может быть для него важна? Нет, я не виню вас, ни в коем случае, просто… это данность, с друзьями у политиков именно так.

«Не знаю, как с этим у Ходоровского, — подумал Киннам, глядя на живой образец современных политиков, — но уж у вас-то, ваше величество, думаю, все-таки есть друзья! Иначе пришлось бы признать вас абсолютным монстром…»

Но вслух он, разумеется, ничего такого не сказал.

— Между прочим, — продолжал император, — русским сейчас было бы очень полезно разобраться с темой «Третьего Рима»… Кстати, вот что мне пришло в голову. Может быть, выбрать такой вариант обнародования вашего открытия: пусть русские опубликуют часть исследования про Аль-Руси, касающегося его двойной игры, а вы уже включите эту публикацию в статью об Анастасии и напишете про копию татуировки. Русским полезно именно сейчас узнать истоки легенды о Белом клобуке и сакральном Царстве… Тем более, что источник, который вы исследовали, у них в руках. Хотя, конечно, они вообще почти не знают, что это такое.

— Полагаете, так прочно забыли?

— До такой степени, что можно сказать, никогда не знали! Там ведь для четырех поколений культивировались идеи мессианства с точки зрения Маркса-Ленина. Тем более опасно сейчас с коммунистической мифологии перескакивать сразу на православную — не находите?

— Пожалуй… Но… вы, что же, чувствуете за них такую ответственность?

— Разумеется. Это же от нас они набрались всяких… легенд и мифов Древней Греции, — император усмехнулся. — Если угодно, в этом тоже есть наше «предотвращать».

«Кажется, теперь я понимаю, что имела в виду Евдокия, говоря про синдром “спасителя мира”, — подумал Феодор. — Но что ж, в этом есть смысл… по крайней мере, для политика такого уровня — чтобы, уходя, сказать: Feci, quod potui, faciant meliora potentes…»

— Понятно, — отозвался он. — Но мне кажется, что в Москве сейчас больше заняты проблемой осмысления того, что с ними произошло сто лет назад. Там ведь предстоит раскопать целый Эверест всяких унижений, преступлений и несправедливостей… Представляю, как это мучительно!

— Нам это, боюсь, сложно представить, — заметил Константин. — А вообще… знаете, есть вещи, на которые человеку хорошо иметь дырявую память. Ведь все плохое, что уже случилось — случилось и ушло, его больше нет. А если оно существует, то только внутри нас — значит, нашими же усилиями. Но это иссушает душу.

— А как же быть с хорошим?

— Хорошее, наоборот, придает сил. Мы ведь улыбаемся безо всякого принуждения, вспоминая первое детское счастье.

— Смешно, что вы говорите о дырявой памяти историку, — заметил Киннам и впервые улыбнулся.

— Нет, я говорю это человеку, — сказал Константин, глядя ему в глаза. — Так чтó насчет публикации об Аль-Руси от лица русских ученых?

— Думаю, это неплохой вариант. Особенно если это принесет пользу еще и московитам…

— Что ж, как надумаете — сообщайте, мы это быстро устроим. Могу ли я что-то еще для вас сделать? — Киннам лишь качнул головой. — В таком случае, всего хорошего!

Выйдя из Дворца, Феодор чувствовал дискомфорт, но одновременно и большое облегчение. Расположившись на скамейке в ближайшем сквере, он попытался собраться с мыслями. Час объяснения с Афинаидой теперь, безусловно, стал куда ближе… Великий ритор оказался гениальным разгадчиком исторических ребусов! А кроме того, он пожал на прощание руку очень странному и малоприятному человеку в сознании того, что никакого скандального разговора между ними уже не случится.

———————

Feci quod potui faciant meliora potentes — «Я сделал то, что смог; пусть те, кто смогут, сделают лучше» (латинское крылатое выражение).

оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия