19 февраля 2016 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (30)



Феодор долго сидел, прежде чем повернуть ключ в замке зажигания. Глядя вслед Афинаиде, он почти физически ощутил, как ей больно, и эта боль, слившись с его собственной, лишила его сил, которые он и без того растратил, стараясь не выдать своих чувств.

«Но я не мог иначе. Я не могу ею рисковать. Не могу тянуть ее за собой, когда не знаю, что со мной будет завтра».

Встроившись в уже поредевший к этому часу поток машин на проспекте Солона, он довольно быстро выехал из центра города и добрался до своей виллы. Сын сбежал со второго этажа встречать:

— Ты почему так долго?!

— Сам не ожидал, всё слишком затянулось.

Усевшись вместе с сыном на диване в гостиной, Киннам вкратце рассказал о прошедшей защите.

— Вот это да! — воскликнул Фотис. — Семьдесят два вопроса?! И она на все ответила? Круто!

— Да, никто из наших такой защиты не помнит. Чаще всего вопросов бывает не больше десятка.

— Ничего себе! Почему же в этот раз так напали?

«Потому что твой отец когда-то слишком много гулял, не думая о последствиях».

— Зависть — страшная вещь. Я мало кого из аспирантов в последнее время берусь вести, а девушек вообще давно не брался, вот наши дамы и возревновали… Вопросы задавали одни женщины.

— Нда… — протянул Фотис и, посмотрев на отца, спросил после секундного колебания: — А почему ты взялся ее вести?

— Может быть, потому, — улыбнулся Феодор, — что она пришла ко мне только ради науки, а не чтобы покрасоваться. Впрочем, я шучу. Просто понял, что из нее действительно выйдет толк, причем очень быстро, и тема диссертации была интересной. Такие аспиранты не так уж часто попадаются.

— Ну да, девчонки любят… покрасоваться! — хмыкнул Фотис. — А она… какая она?

«Она прекрасна. Лучшая из женщин, каких я когда-либо знал».

— Очень умная и вообще очень хорошая. Я рад, что был ее руководителем и что она теперь будет преподавать у нас. Марго прочит ее себе в преемницы, а это, можно сказать, высший аттестат. Но она этого заслуживает! — Киннам поднялся с дивана. — Ладно, пойду в душ и, пожалуй, спать, что-то я утомился от сегодняшнего мероприятия…

Но заснуть он не мог долго. Лежа на широкой кровати, он ощущал страшное одиночество. Ему представлялось, как Афинаида вернулась домой и, наверное, плакала, уткнувшись в подушку, а может быть, плачет и сейчас. Этот день мог бы стать для нее не только днем научного триумфа, а вместо этого…

«Но что я мог сделать?»

Надо поскорей покончить с Коростенем, вот что. Разобраться с палимпсестом, опубликовать результаты. А там его турецкие преследователи успокоятся… Ведь должны же они успокоиться, если дальнейшее исследование поведет какой-нибудь… профессор Иван Петрович Сидоров из Москвы?!.. Но если они все равно решат, что без Киннама тут не обошлось и всадят ему пулю в лоб?.. Что ж, в любом случае это будет определенность. Марго права: Афинаидой нельзя играть. Знал бы он, куда заведут эти поиски рукописи…

Все равно бы он не отказался от исследований! Отказаться, пусть даже из опасений за свою жизнь, значит — перестать быть ученым. Афинаида должна это понять. Он ей все объяснит, и она простит его за причиненную боль. Она поймет, что он не мог ею рисковать. Он ее слишком любит.

Он только теперь понял, как он ее любит. Он изнывал без нее. Он собирался к новому году закончить роман, но теперь не мог придумать ни строчки: открывал файл, смотрел на написанный текст и застывал в тупом оцепенении. Он не ощущал никакого вдохновения, никаких творческих озарений — только пустоту, тоску и боль, которые с каждым днем не уменьшались, а лишь росли. Все валилось из рук. Он читал лекции студентам и ощущал, что в них нет прежнего огня. Он с трудом дописывал две начатые статьи, и они казались ему какими-то чужими, а собственный язык — одеревеневшим. Он читал книги с таким чувством, словно прежняя вкусная и питательная еда превратилась в солому, которая скрипела на зубах и застревала в горле. И ни опера в Мегарон-Холле, ни пешие прогулки, ни вечер дома с коньяком не помогли заглушить душевную тоску.


В воскресенье за обедом сын, в очередной раз внимательно посмотрев на него, сказал:

— Папа, ты что-то в последнее время какой-то… Что-то случилось?

Феодор еле заметно вздрогнул и ответил, помолчав:

— Я сделал одну вещь… Точнее, наоборот, не сделал одной вещи, потому что обстоятельства сложились неблагоприятно. И теперь не знаю, сколько ждать, чтобы они изменились… и в какую вообще сторону они изменятся.

— И что же теперь? Совсем нельзя узнать это?

— Надеюсь, что можно. Но нужно время. А какое, не знаю.

В понедельник, придя утром в Академию, великий ритор включил ноутбук, проверил почту и обнаружил письмо от Сергея Сергеича под названием: «Готово, сэр Киннам!» Феодор сделал глубокий вдох, чтобы унять сердцебиение, и открыл письмо.


оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия