26 февраля 2016 г.

Восточный экспресс: Алхимия жизни (3)



После знакомства с семейством Аронисов Дарья ощутила воодушевление и, наконец, решилась встретиться с матерью Кассией. И вот, теперь она сидела в «Мега-Никсе», слегка нервничала и одновременно думала, что глупо волноваться на фоне такого пейзажа: из окна, у которого стоял ее столик, за розовато-лиловым маревом цветущего керкиса были видны сиявшие на солнце позолоченные слоны, украшавшие Золотые ворота древнего Константинополя. Разумеется, копии — подлинник огромной квадриги, запряженной четырьмя слонами, как и статуя императора Феодосия Юнейшего, давно красовались под стеклянным куполом в Музее стен: построенный ровно посередине Зеленого Пояса, в народе он быстро получил название «Узелок» и был популярен у гуляющих — не только из-за почти символической платы за вход в две драхмы, но и благодаря примузейному кафе, чей кофе мог по вкусовым качествам поспорить с тем, что подавался в знаменитом ресторане «У Сергия и Вакха», а восточные сладости и особенно пудинги были из числа лучших в Городе. Но и копии слонов впечатляли, а главное, порождали ощущение неподвижности времени и незыблемости вселенной: в самом деле, Золотым воротам было уже шестнадцать столетий, и хотя они знавали нелегкие времена, сейчас по ним этого нельзя было сказать — Империя холила и лелеяла свои символы и денег для этого не жалела. Никита Хониат, покидая в 1204 году завоеванный и разграбленных крестоносцами Город, бросил его стенам горький упрек: «Если то, для чего вы воздвигнуты, уже погибло, то зачем и вам стоять дальше? Кого вы будете охранять после этого?» Стены снисходительно промолчали: настроение беженцев было понятно, но не стоило ответов на злые упреки. Хониата вряд ли могло в тот момент волновать, что случится после его жизни, а тем более через двести пятьдесят лет, но стены смотрели в будущее и предвидели, что еще пригодятся. Они охраняли и теперь, но уже не Город, который давно выплеснулся за их пределы и растекся во все стороны по обоим берегам Босфора и Пропонтиды: бессильные перед современным оружием, стены не от него хранили Византию — чтó ей какие-то бомбы и ракеты! — зато об эти выложенные ровными рядами кирпичи разбивались волны и ветры времени, бессильные поколебать Империю и омрачить Око вселенной…

О встрече договорились на два часа, но монахиня только что прислала свиток, предупреждая, что опаздывает минут на десять. Проня, которого Дарья взяла с собой — Севир работал в библиотеке, и оставить сына было не с кем, — то любопытно глазел вокруг, то возил по столу миниатюрной моделью «Восточного экспресса»: первый подарок отца так понравился ему, что Севир купил еще один, с которым было удобно ходить на прогулку. Решению встретиться с Кассией предшествовали колебания, однако чем ближе становился день отъезда в Антиохию, тем яснее Дарья понимала, что надо посмотреть в лицо и этой частичке прошлого. Почти восемь лет назад именно Кассия ободрила ее, когда Дарья призналась, что не хочет остаться в монастыре, не чувствует к этому настоящего призвания. А потом все сестры из обители Живоносного Источника радовались ее счастью с Василием, и мать Амфилохия говорила, что все вышло очень промыслительно: ведь будущие супруги познакомились в храме, «под сенью Богоматери»!.. Что говорит мать Амфилохия теперь? Уж вряд ли что-то столь же благостное! Хотя, наверное, не осуждает ее так, как Евстолия… Но все равно из монахинь обители Дарье хотелось встретиться только с Кассией. Точнее, думалось, что если уж встречаться, то с ней. Если Кассия ее поймет, тогда… тогда, может быть, позднее Дарья снова наведается в обитель. А если не поймет и Кассия… Нет, пока ей не хотелось думать, какие выводы напрашиваются в таком случае. Василий предположил, что ей вообще надоело христианство, но это неправда. Просто теперь непонятно, есть ли ей — такой, какой она стала — место в христианстве…

Между тем Кассия уже шла к ее столику, легкой походкой, но не слишком быстро, в традиционных подряснике и апостольнике из черного хлопка, которые вовсе не казались неуместными в этом народном ресторане, куда захаживала всякая публика: вон там в противоположном углу за столиком два монаха, а левее Дарьи у окна — стайка юных мусульманок в разноцветных хиджабах…

— Здравствуй, Дари! Прости, что опоздала, — Кассия с улыбкой опустилась на стул напротив и протянула Проне узкую ладонь. — Привет, малыш!

— Пивет! — радостно отозвался мальчик, хватая ее за указательный палец.

Дарья тоже поздоровалась и спросила:

— Вы что будете? Мегу? Или, может, что-то другое? Я угощу вас.

— Спасибо! Можно и мегу… и «Эфес», наверное, что уж тут придумывать! — монахиня засмеялась.

— А я как раз сидела и гадала, будете ли вы пиво, — рассмеялась и Дарья.

— Ну, мы же пьем вино, а оно даже крепче.

— Да, правда, я как-то не подумала…

— Кстати, европейские монахи в средние века, особенно в северных странах, только пиво и пили, и в монастырях вовсю его варили.

Дарья подозвала официанта и заказала себе и Кассии по меганиксу и маленькой бутылке светлого «Эфеса», а Проне жареную картошку с укропом и айран.

Кассия глядела чуть выжидательно, но спокойно и доброжелательно, в ее глазах не было отчуждения, затаенного осуждения или чего-то подобного. Разве что любопытство. Дарья помолчала несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Я хотела поговорить с вами… вот только не знаю, как начать и… как продолжить, тоже не знаю, — она усмехнулась. — Не то чтобы я хотела оправдаться перед вами… То есть, конечно, мне хочется, чтобы вы не думали обо мне плохо, но…

— Я вовсе не думаю о тебе плохо! Конечно, я не знаю подробностей, но все-таки думаю, что если ты решилась на определенные вещи, то это не какой-то каприз, должны быть серьезные причины.

— Да, так и есть, только… Я не знаю, насколько вы… да и не только вы, а вообще, что называется, благочестивые христиане способны понять эти причины… Василь сказал, что Евстолия теперь считает меня прямо исчадием ада, лицемеркой и… в общем, все такое. Я догадываюсь, что у нее тут личное, но дело даже не в этом. Ведь к тому, что я сделала, христиане вроде и не должны относиться хорошо?

— Одобрять и понимать это все-таки разные вещи.

— Да, но не одобрять разве уже значит осуждать?

— Нет, не значит. Но понять — не значит оценить. Мне кажется, это значит, прежде всего, принять человека таким, какой он есть, признать за ним — именно таким — право на существование. Без такого принятия и понимание невозможно.

— Да, — воодушевилась Дарья, — это вы хорошо сказали! Я и хотела именно с вами поговорить, потому что… вы писательница, и ваши герои — они ведь очень разные, не всегда хорошие с христианской точки зрения… но вы их всех любите и принимаете… Мне подумалось, что вы и меня тоже сможете понять хоть как-то, раз вы смогли описать таких людей, которые… которые совершали некоторые грехи, но при этом ощущали, что не могут поступить иначе, что это… как судьба, что этого не могло не случиться!

— И ты сейчас ощущаешь то же самое?

Дарья кивнула. Подошел официант с большим подносом и выгрузил на стол их заказ. Они поблагодарили, Проня тоже выдал «пасибо», и Дарья, чуть приподняв бокал с пивом, сказала:

— Давайте выпьем за понимание!

— Хороший тост, — улыбнулась Кассия.

Они отгрызли поджаристые хвостики сардинок, призывно торчавшие из хлебной пасти, и Дарья снова заговорила:

— Понимаете, я не просто ощущаю, что не могла поступить иначе. Можно ведь это ощущать, но в то же время сознавать, что ты все же поддался соблазну и совершил грех, в котором все-таки надо каяться… если не теперь, то когда-нибудь потом. То есть хотя бы иногда ощущать вину и так далее. Но я не ощущаю вины за то, что сделала… и не раскаиваюсь в этом. Потому что мне кажется, что я не только не могла поступить по-другому, потому что так обстоятельства сошлись, а потому что я и не должна была поступить иначе! И даже… и даже — что к этому меня подвел именно Бог, а не… «искуситель»… Я иногда сравниваю свою историю с историей императрицы Феклы из вашей «Кассии», у нее ведь с Иоанном произошло в чем-то похоже, но… они все-таки сознавали, что совершают грех, а я… Нет, я понимаю умом, что с христианской точки зрения я совершила грех, но я не могу в нем каяться, вот в чем дело. Не чувствую ни вины, ни сожаления. Хотя… наверное, тут еще многое зависит от окружающей атмосферы. В девятом веке общественные и религиозные рамки все-таки были жестче…

— Гораздо жестче, — кивнула монахиня.

Дарья посмотрела на нее.

— А как вы думаете, если б эта ситуация случилась сейчас… как бы поступили ваши герои? Может, он бы ушел из монастыря, а она — от мужа? Или для современной августы ее положение и семья все-таки были бы важнее любви?

— Сложный вопрос… — задумчиво произнесла Кассия. — Зависит от личности… и от силы чувства, наверное. Но, конечно, в наше время свободы для реализации разных вариантов гораздо больше.

— А знаете, Севир мне однажды сказал, что Грамматик — один из его любимых литературных героев. Я ему обещала тогда, что передам вам это, но вот, как теперь пришлось передать…

— Приятно, что мои романы читают такие люди! Я ведь читала его статьи про алхимию, он замечательно пишет, одно удовольствие читать. Между прочим, именно его концепция алхимии как науки о мире в целом, навела меня на истолкование «Изумрудной Скрижали» в «Кассии».

— Правда? Я ему скажу об этом! Думаю, ему будет приятно… Хотя на самом деле тот разговор у нас вышел… довольно ядовитым с его стороны. Он тогда сказал, что авторы романов часто описывают высокие и сильные чувства, сами их не испытав… или используют творчество в качестве сублимации, — закончила Дарья чуть смущенно.

Кассия рассмеялась:

— Многие так считают. Но в этом есть доля правды. Если писатель по-настоящему вживается в роман, он в какой-то мере переживает чувства, которые испытывают герои, иначе невозможно и описать их достоверно. И в общем, это один из способов пережить, так сказать, виртуально то, чего не испытал в реальной жизни. Главное при этом не слишком увлекаться, — монахиня улыбнулась. — «Вино веселит сердце человека» в умеренных количествах, а в чрезмерных приводит ко всяким безобразиям. Видишь, у меня тоже есть своя область, о которой я могу сказать: «я не могу иначе, даже если это грех».

— А это грех? — Дарья смотрела на нее с любопытством. — Знаете, я еще когда в вашей обители жила, все думала, как это у вас совмещается монашество с романами, мне это было непонятно… но спросить так и не решилась.

— Как совмещается?.. Ты, наверное, знаешь историю из патерика про Антония Великого, охотника и натянутый лук?

— Про то, что если лук все время натягивать, он в конце концов сломается?

— Да-да. Всем по временам нужно послабление. Но тогда послабление было в основном — немного пошутить или побольше поесть, а теперь, вот, у кого романы, у кого кошки… Помнишь мать Алевтину?

— Конечно! Она по-прежнему вся в кошках?

— И даже еще больше! Кстати, она передавала тебе поклон.

— Правда? Спасибо! Передайте и ей тоже от меня.

— Хорошо. Так вот… Романы, наверное, надо отнести к числу больших послаблений, но в наш век люди вообще стали слабыми, так что ориентироваться на древних всяко не приходится. К тому же, как говорит мать Феофано, и романы в наше время — способ проповедовать христианство или хотя бы просто веру в Бога, и в этом есть свое оправдание… Хотя я, в общем, не ищу оправдания своему занятию писательством. Я делаю это из внутренней потребности и не чувствую, что это мешает моим отношениям с Богом. А значит не все ли равно, что об этом будут думать другие. Для меня внутренняя уверенность в правильности того, что я делаю, важнее мнения других, пусть даже уважаемых и слывущих духовными людей.

— Наверное, вы правы… Кажется, святой Серафим Саровский, когда его упрекали, что им многие соблазняются, отвечал: «А я не соблазняюсь тем, что мной соблазняются».

— Вот-вот! Я даже думаю, хотя древние аскеты со мной и не согласились бы, что творчество, как уподобление Творцу, является своего рода вариантом обожения для современного человека. Не всем же дано быть мистиками-созерцателями.

— Интересная мысль!.. Но все-таки у вас романы, это… Это не то, что у меня, у меня все гораздо непонятнее! — Дарья вздохнула. — Понимаете, все произошло так странно… Такое благочестие наоборот, что ли. Как еще это назвать?.. Когда я пыталась исполнять заповеди, все выходило только хуже и мучительней, а когда я решила последовать своему чувству, вроде бы греховному, мне стало так легко, так… правильно… как будто все это и должно быть именно так! Я познакомилась с Севиром, когда несколько месяцев работала в лаборатории…

Она вкратце рассказала свою историю. Кассия глядела в окно на розовое буйство керкисов, но Дарья видела, что монахиня внимательно слушает. Проня уже все доел и начинал дремать. Дарья вытерла ему рот и руки салфеткой и усадила сына в коляску, где он почти мгновенно уснул.


— Видите, — продолжала она, снова сев за стол и допив свой «Эфес», — получается странно: я молилась и пыталась делать все, как положено, просила Бога помочь мне в этом, а все устраивалось совсем наоборот! И потом я уже была не в силах сопротивляться, а потом… Когда я опять попыталась жить, как положено, получилось, что я погрязла во вранье, никакого мира душевного не достигла и… словом, все это исполнение правил не привело к тому, к чему вроде бы должно приводить. А теперь я живу без правил, всё нарушила, всё попрала, но при этом ощущаю себя даже ближе к Богу, чем раньше! Может, это иллюзия, «прелесть» или что там еще, но… в конце концов, для меня это внутренне достоверно, и если мне кто-нибудь скажет, что лучше было бы и дальше врать, мучиться, приносить себя в жертву долгу, что это угодно Богу, то… знаете, я не могу поверить в это! Василь считает, что мне просто христианство надоело, а мне кажется… кажется, что если христианство именно в том и состоит, чтобы так мучиться и лицемерить, то это тогда не оно мне надоело, а я ему, и оно меня вытолкало из себя, вот и все. Тогда уж, честно говоря, мне легче поверить в Великого Алхимика, чем в такого Бога!

— В Великого Алхимика?

— Это Бог, в которого верит Севир.

Дарья рассказала о его «алхимической» вере.

— Занятно, — задумчиво проговорила монахиня. — В этой концепции, конечно, много привлекательного, особенно для человека науки.

— Да, и главное, то, что мне пришлось пережить, куда лучше вписывается в эту концепцию, чем в христианскую… Только в ней нет места для церковной жизни, — Дарья вздохнула. — Хотя мне после второго брака церковная жизнь все равно не светит, разве что Проню буду водить причащать…

Они немного помолчали. Подошел официант, унес грязную посуду, спросил, не надо ли чего еще, и Дарья заказала себе с Кассией по чашке кофе.

— Видимо, ваш с Василем брак действительно был ошибкой, — наконец, сказала монахиня. — Но, к сожалению, такие вещи не всегда можно вовремя понять, а брачное право у нас довольно архаично… Хотя в этом есть свой смысл: если всё всем разрешить, люди вообще пойдут вразнос. Разумнее делать исключения для особых случаев, чем возводить исключения в правило.

— Знаете, я много думала об этом… об этих правилах о разводе. Вроде бы они основаны на словах Христа: «что Бог сочетал, человек да не разлучает», но… Что значит — Бог сочетал? Можно ли быть уверенным, что если церковное венчание, то это непременно Бог сочетал? Разве Бог может ошибиться? Разве может Он сочетать людей, если они плохо подходят друг другу? Ведь если Он всеведущ, Он все это должен знать! Мне кажется, если людей сочетал действительно Бог, они никогда не расстанутся, у них и мыслей таких не будет… То есть какие-то ссоры и трения могут быть, но не так, чтобы совсем полное непонимание, охлаждение, измена… разве может быть такое у настоящих половин целого? А если такое происходит, значит и сочетал не Бог, и это ошибка, человеческая ошибка, ошибка тех, кто вступил в брак… Разве нет?

— А может, ты и права! — Кассия оживилась. — Как ты это интересно рассудила, мне не приходило в голову взглянуть под таким углом… В общем, мне кажется, в данной ситуации для тебя правильнее жить так, как ты и решила, и если при этом ты ощущаешь связь с Богом, то все нормально, потому что именно это главное. Церковная жизнь — лишь одно из средств богообщения, не абсолютное. Сказано ведь: «Бог не в рукотворенных храмах живет», а настоящий Его храм — сердце человека, «вселюсь в них и похожу, и будут Моим народом»… ну, ты сама помнишь. Строго говоря, у каждого человека в этом смысле своя концепция Бога и того, как поддерживать с Ним отношения. Мы читаем о святых, которые пришли к жизни с Богом тем или иным путем, восхищаемся ими, молимся им, но все-таки каждый человек — особая личность, и ни из чего не следует, что путь такого-то святого подходит тебе или мне, ведь мы — не они. Но это не значит, что для нас нет других путей. У каждого свой путь.

— И вы думаете, что если я буду жить вот так, как сейчас, по своему собственному разумению, а не по правилам, я при этом все равно останусь в пределах христианства?

— Конечно, — Кассия улыбнулась. — Я и сама так живу.

— Вы?!

— Да, потому что и я живу по собственному разумению. Скажу больше: я именно потому живу в нашей обители, что там у меня есть возможность так жить. Если б она исчезла, я бы ушла искать другое место обитания. Я и пришла в Источник в поисках такого места, я ведь не всегда жила здесь. Монашествовать я начинала в другой обители.

— Правда? А я думала, вы так и постриглись тут с самого начала… А вы… можете рассказать, как вы…

— Как я дошла до такой жизни? — засмеялась монахиня. — Конечно. Иначе бы я и не заговорила об этом. Я с детства была верующей, но семья моя была не очень церковной. Родители ходили в храм причащаться несколько раз в году, по большим праздникам, и меня водили, но постов мы не соблюдали, только в Великий пост первую и последнюю седмицы, молиться много не молились, меня научили читать «Отче наш» и еще несколько молитв, и это все. Иногда я сама чего-то просила у Бога, чаще всего помощи в учебе, — Кассия улыбнулась. — Но в целом жизнь у нас была светской. Хорошо, что я не единственный ребенок в семье, у меня еще старший брат и младшая сестра, а то мое монашество для родителей, наверное, стало бы большим ударом. Но ни в детстве, ни в школе я ни о чем таком никогда не думала. А случилось все внезапно. Я тогда училась на первом курсе. Был праздник Крещения, и мне стало интересно, в каком храме меня крестили. Мама сказала, что во Влахернской церкви, и я решила туда съездить, тем более, что никогда там не была, а тут каникулы, время есть. И вот там, когда я подошла к раке в приделе Ризы Богоматери, со мной это и случилось. Не могу этого пересказать, но просто поверь, что это был некий мистический опыт, всего несколько мгновений — и я поняла, что Бог призывает меня на монашество. Это было настолько ясное понимание, как откровение… я до сих пор помню этот момент, как будто все было вчера. Мне, конечно, сразу захотелось побольше узнать о православии и о монашестве, и я там же в книжной лавке при Влахернском храме спросила, что можно почитать. И тут, так сказать, в борьбу за меня вступили две традиции: продавщица указала мне на книги митрополита Кирика, а какой-то мужчина — он рядом стоял, тоже книжки рассматривал — скривился и сказал, что надо святых отцов читать: мол, они-то всяко учат о православии и монашестве лучше, чем современные владыки, которые часы носят ценой с монастырь… Продавщица, видимо, была поклонницей Кирика, стала его яростно защищать, я думала, они подерутся, — Кассия рассмеялась. — Но мужчина быстро ретировался — видимо, решил не связываться с такой активисткой. А я купила одну книгу Кирика, а другую — «Духовные слова» святого Макария Египетского. Макарий мне понравился, а Кирик не впечатлил. В итоге я решила найти подходящий монастырь, в меру строгий и аскетичный, чтобы там научиться всему правильному — умной молитве, борьбе со страстями и так далее. Но то, что первой моей святоотеческой книгой стали беседы святого Макария, оказалось промыслительным: он очень верно пишет, что Бог для каждого бывает разным, каждому является по-своему, нет двух одинаковых путей и для разных людей не подходят одни и те же наставления, поэтому главное — то, чего ты достигаешь своей жизнью, а не то, как ты этого достигаешь. И потом я всегда с недоверием относилась к людям, которые выдавали поучения в стиле: надо жить вот так и больше никак. Это уберегло меня от самозванных духовных советников и сомнительных наставлений. Правда, я решила сначала окончить Университет, мне и духовник то же посоветовал: образование, сказал, нигде не помешает. А получив диплом, я тем же летом определилась в послушницы, монастырь я заранее выбрала, даже побывала там. Но одно дело — паломницей приехать, а другое — жить в обители. Гости видят внешнюю сторону: все вроде благообразно, богослужение красивое, порядок, чистота, благолепие, сестры рады показать святыни, угостить монастырской трапезой… А внутреннюю жизнь пришлым обычно не показывают.

— Да, — кивнула Дарья, — я так со своей обителью под Хабаровском пролетела: когда мы с подругой туда приезжали как паломницы, нам все показалось таким прекрасным, «небесным», а на самом деле… А вы в какой монастырь поступили?

 — Жен-Мироносиц, это на холме Святого Авксентия, очень красивое место, виды оттуда — дух захватывает, но они — и лучшее, что там есть. Порядки там армейские, никаких возражений и сомнений не допускается: «вековые освященные традиции подвижничества» надо блюсти без всяких разговоров. В монастырской библиотеке — никаких книг, кроме святоотеческих, и то больше аскетических, богословских почти нет, поскольку Иоанн Лествичник не советовал монахам касаться богословия… и все в таком духе. Я там быстро скисла. Конечно, первый год я со всем пылом предавалась подвигам: аскеза, послушания, богослужение, молитвы… И святых отцов много читала, это мне тоже было очень интересно. Но все-таки той пищи для ума, к которой я привыкла уже, той интеллектуальной жизни там не было, и мне стало скучно. Точнее, не скучно, а непонятно, почему Богу надо служить именно так — неужели это и есть высшая форма человеческой жизни? Я к игуменье на откровение помыслов, а она мне дала почитать святого Григория Паламу, «Триады в защиту священнобезмолвствующих». Ты читала?

— Нет, — качнула головой Дарья. — Я не так уж начитана в отцах…

— Ну, ничего, «Триады» это все равно для монахов. Суть их в том, что монах должен стремиться к Богу, читать одну Библию и отцов Церкви и постоянно «свертывать ум в молитве», а все остальные умственные занятия — науку, интеллектуальную деятельность и прочее — надо оставить, они годны только для мирян, и то проводить в них всю жизнь — дурно и даже еретично, поскольку к Богу они не приближают. И стало мне от этого чтения так тошно, что хоть вон беги из монастыря. Но была в той обители одна матушка, теперь уже покойная, очень мудрая, она мне сказала: «Ты не нашего двора овца, но не скорби, у Бога обителей много! Ступай в монастырь Живоносного Источника, там тебе лучше будет». Так я и сделала. Сказала игуменье, что если она меня не отпустит, я все равно сбегу. А пришла в Источник — там мне первое, что мать Феофано сказала: «Университет окончила? Пиши диссертацию теперь!»

Дарья рассмеялась.

— Да, вот так. И никто мне там не запрещал ни книги разные читать, ни романы писать, наоборот — поощряли. Отец Никодим часто повторяет: святые говорили, что монахи — свет миру, светильник мирянам, а потому монахи должны не отрицать культурную жизнь, а принимать в ней участие на своем поле, иначе как они могут светить миру? Ум в молитве свертывать и достигать единения с Богом — это тайная жизнь монаха, его личные отношения с Господом, это не для внешних. А светить можно только видимыми добродетелями, то есть делами милосердия и такой культурной деятельностью, которая понятна и видна для всех. В средневековом обществе мирян еще можно было впечатлить запредельной аскезой, столпничеством или чем-то таким, а теперь люди восхищаются другими вещами, так что и оценка того, что подходит для монаха, а что нет, должна быть иной.

— Ну да, это в самом деле разумно, — согласилась Дарья. — Вообще, ваша обитель замечательная, я это всегда говорю!

— Да, это так, хотя наши принципы мало соответствуют принципам того же монастыря Мироносиц. Но все-таки и мы, и они, и другие монахи — все мы по-своему пытаемся служить одному Богу. Так что не смущайся, если твои нынешние принципы жизни не соответствуют прежним. Это не отречение, а просто переход из одной овчарни в другую, — Кассия улыбнулась, — а Пастырь у всех овец один и тот же. И знаешь… вот что я тебе, наверное, посоветую. Поговори с отцом Иоанном, игуменом Сергие-Вакхова монастыря. Думаю, он скажет тебе что-нибудь полезное.

— Это синкелл? Ой… А он разве вот так всех принимает?

— Почему же нет? — улыбнулась Кассия. — Он демократичный и всегда готов помочь. Но если ты стесняешься, то я могу ему заранее написать о тебе, а потом сообщу, когда можно к нему придти поговорить.

— Да, я была бы вам очень благодарна! А то как-то я смущаюсь к нему идти вот так вдруг…

— Договорились! Тогда я тебе напишу, когда узнаю, как и что.

Когда они уже прощались на площадке перед «Мега-Никсом», Кассия погладила Дарью по плечу и сказала:

— Никогда не предавай свою внутреннюю достоверность опыта, Дари, в угоду чьим-то понятиям о том, «как надо». Человек в конечном счете может знать, как надо, только для себя самого, а не для другого. Бывают полезны и чужие советы, но решаем мы всегда сами, и всегда исходя из того, что знаем внутри себя. Сказано ведь: «Никто не знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем», — монахиня помолчала несколько мгновений. — И на самом деле, может быть, эта достоверность — лучшее, что даровал нам Бог.

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия