10 февраля 2016 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (28)



На банкете Афинаиду усадили во главе стола, и она надеялась, что Киннам сядет рядом, но он скромно устроился сбоку через несколько человек от нее. В начале ужина великий ритор произнес тост, еще раз поздравив ее и пожелав успехов, но это была обычная застольная речь: даже самая предвзятая слушательница не заметила бы в ней ни особого огня, ни какого-то подтекста, и Афинаида с горечью подумала, что женщины, устроившие ей на защите «допрос», явно поторопились с выводами относительно ректорских чувств… Красивая брюнетка в синем — коллеги называли ее Фатимой — тоже была здесь, но тостов не произносила, только время от времени изучающе посматривала то на Киннама, то на Афинаиду.

«Вот спросить бы, чего они на меня набросились, — подумала девушка, — что бы она ответила? И зачем она здесь сидит и наблюдает? Что она думала тут увидеть? Вот теперь и увидит, что ничего нет, ничего он ко мне не чувствует…»

Марго, когда один из оппонентов Афинаиды Димитрий Парвас стал подзуживать ее на тост, призвала выпить «за то, чтобы мальчики не обижали девочек». Все развеселились, а кто-то из «мальчиков» сказал, что это вряд ли исполнимо, ведь для этого каждый должен найти свою настоящую половину — дело непростое…

— Ничего, захочешь, так найдешь! — отрезала Марго и при этом строго взглянула на сидевшего наискосок от нее ректора, но тот лишь молча улыбнулся, поднимая бокал.

Зато Мария произнесла три тоста — за Афинаиду, за Киннама и за Академию, «потому что надо побольше пить за нашу Академию, потому что она лучшая, а кто с этим не согласен, должен представить семьдесят два доказательства обратного!» Афинаида тоже подняла тост за Киннама, поблагодарив его за многообразную помощь и поддержку, но выразить надежду на дальнейшее сотрудничество не решилась, помня сказанное подругой о подозрениях по поводу ее отношений с ректором.

Впрочем, в целом ужин прошел весело, преподаватели вспоминали наиболее трудные защиты своих аспирантов и в итоге сошлись на том, что нынешняя была самой сложной и самой блестящей, после чего опять желали Афинаиде успехов, и пили за нее, и улыбались, а она улыбалась в ответ, и благодарила, и шутила… Но на сердце у нее становилось все тяжелее.

Она рассеянно ковыряла вилкой остатки рыбы, когда в банкетный зал вошел молодой человек и возгласил:

— Дорогие коллеги, всем здравствуйте! Имею честь сообщить высокочтимому собранию, что сова готова к освобождению!

Все оживились и повставали с мест. На очереди был традиционный отпуск на волю совы, которую ловили в роще у Акрополя накануне очередной защиты, чтобы новоиспеченный доктор наук мог выпустить ее на волю с крыши Академии. Все поднялись на террасу, откуда открывался чудесный вид на город, сиявший тысячами огней; подсвеченные здания Акрополя золотились на фоне черного неба.

Афинаида, подойдя к балюстраде, взглянула на этот вид, такой знакомый по сотням открыток, плакатов, календарей, но каждый раз поражавший своим величием и заключенной в нем тайной, не передаваемой никакой фотографией, — и на миг все печали показались такими мелкими на фоне ясно ощущавшегося тут дыхания вечности…

— Прошу вас, Афинаида! — произнес рядом бархатный голос.

Девушка вздрогнула и повернулась к великому ритору, который держал в руке клетку с совой: небольшая рыжевато-бело-коричневая птица сидела на жердочке и таращилась на свою освободительницу. Девушка улыбнулась и несколько мгновений смотрела в янтарные глаза.

— Красивая! — проговорила она.

— Сейчас я открою вот тут, — сказал Киннам, — берите ее быстро сразу за обе лапы и хвост. За хвост непременно, чтобы она не могла наклониться и клюнуть вас. Вынимайте и держите крепко, а когда надержитесь, отпускайте.

В клетке было две дверцы по обеим сторонам от жердочки, и ректор открыл ту, к которой сова сидела спиной. Афинаида решительно просунула руку и, ухватив птицу так, как сказал Киннам, осторожно вынула из клетки. Сова раздулась и зафыркала, распустила крылья, рванулась несколько раз, а потом затихла, только недовольно сверкала глазами и поводила головой. Афинаида осторожно поворачивала ее, как букет, рассматривая, погладила по спинке. Сова оказалась очень мягкой, и это заставляло забыть о грозных когтях и клюве. Даже не хотелось отпускать птицу, хотелось прижать к себе, зарыться носом в нежные перья… Но сейчас она улетит на свободу, от которой ее отделяло лишь движение руки.

«Я тоже должна буду теперь полететь, как она, — думала Афинаида. — Начинается новая жизнь. Надо лететь. Даже если без него… Он сделал все, чтобы я полетела, и нельзя требовать от него невозможного! Я должна быть сильной. Должна суметь летать одна. Как сейчас полетит эта сова — одна над городом. Правда, она полетит к своим…»


Афинаида внезапно вспомнила, что пары у сов постоянны, пока не разлучит смерть.

«Почему меня угораздило полюбить человека, который никогда мне не ответит? — в который раз подумала она. — Какую глупость сказала Мари! “Охмурила”! Все эти женщины просто, наверное, не знают, как объяснить то, что никто из них до сих пор не смог понравиться ему, вот и выводят из каждой мелочи Бог знает что! Если уж Кира тогда из нашего с ним разговора готова была сделать такие выводы… Они ничего не знают, ничего не понимают! А я-то знаю, что он любит другую… И разве такой мужчина может полюбить меня? Может, ему вообще неприятно, что кто-то подумал, будто он ко мне неравнодушен, потому на банкете он и не сел рядом, и говорил так мало…»

Она ощутила, как к горлу подступают слезы, и, быстро повернувшись к балюстраде, вытянула руку и чуть подкинула сову вверх.

— Ура! — раздались крики. — Счастливого полета!

— Счастливого полета ей и вам! — сказал и Киннам.

Афинаиде показалось, что его голос прозвучал глухо, словно великий ритор был взволнован, но она не решилась взглянуть на него, боясь, что он прочтет в ее глазах горечь, а ведь она должна быть веселой, благодарной, полной энергии! Нет, пусть он радуется, что вывел ее в научный мир, пусть думает, что все хорошо, а поплакать она успеет и дома!.. И она ответила как можно бодрее:

— Спасибо, господин Киннам!

Сова между тем бесшумно полетела к Акрополю. Афинаида провожала ее глазами и вдруг вспомнила, что так оканчивался первый роман Киннама — полетом совы над вечерними Афинами. «Вот и мой роман кончается, не успев начаться!» — подумала она и ощутила такую острую боль, что судорожно вцепилась обеими руками в перила террасы.

Сова скрылась в ночи, и Киннам тихо сказал:

— Пойдемте, Афинаида. Нас ждет десерт.

Она нашла в себе силы, чтобы улыбнуться, повернуться к остальным и весело сказать:

— Ну вот, сова обрела сладкую свободу, и мы тоже пойдем вкушать сладкое!

Все засмеялись и направились к выходу с террасы. К Афинаиде подошел Василий Кустас и с улыбкой спросил:

— Как вам сова, госпожа Стефанити?

— Она… нежная, — ответила девушка.

К их возвращению подали чай со сладостями, а когда все расселись, официант обошел стол с большой вазой и выдал каждому по хрустящему печенью в виде совы с шоколадными крапинками и глазами из желтого мармелада. Время шло уже к десяти вечера, и люди понемногу начали расходиться; наконец, поднялся и Киннам, после чего и все остальные стали собираться по домам. Димитрий Парвас сказал Афинаиде:

— Я могу подвезти вас, госпожа Стефанити! Вы ведь живете в Перистери?

— Да… Спасибо, я буду очень благодарна!

— Тогда я сейчас на стоянку, подъеду к главному входу, оранжевый «велос», ждите на крыльце, не убегайте! — Парвас улыбнулся.

Можно было не торопиться, и Афинаида, решив подождать, пока народ перестанет толпиться у вешалок, отошла к окну. И вдруг за ее спиной раздался голос, от которого у нее все внутри затрепетало, запело, заныло:

— Вы позволите, Афинаида?

Она обернулась: Киннам держал в руках ее куртку. Бесконечно дорогой, бесконечно красивый, бесконечно недоступный. Его лицо в этот момент было непроницаемым.

«Он дает мне понять, что ничего не будет! — мелькнула у нее мысль. — Ведь он давно все понял… И вот, теперь всему конец!»

А впрочем, что ж, он вежлив и доброжелателен, как всегда… и так всегда теперь будет: они чужие люди, такими и останутся. Если и случались моменты, когда она ощущала особенную близость с ним, это было лишь невольным следствием частых встреч и бесед… Но теперь ничего такого уже не будет. Как быстро пролетели эти полтора года! Вот и прошла защита, сова на свободе, сейчас они простятся… и когда увидятся вновь?..

У нее задрожали губы, и, быстро опустив голову, она повернулась и сунула руки в рукава. Она бы все отдала за то, чтобы он в тот момент положил руки ей на плечи, развернул к себе… Но, разумеется, ничего такого не случилось.

— Вы устали, Афинаида, — сказал ректор. — Теперь вам нужен отдых. Лучше всего вам взять на работе хотя бы неделю отпуска за свой счет.

— Да, я думала об этом, — пробормотала она. — Конечно, это было бы неплохо.

Когда они вышли на крыльцо, длинный оранжевый автомобиль как раз вырулил со стороны академической стоянки, остановился и несколько раз мигнул фарами. Афинаида повернулась к Киннаму… и не смогла произнести ни слова.

«Я люблю вас!» — разве можно было это сказать?!

Потом она не раз думала: а что, если б она тогда сказала это? Что, если это был ее шанс?.. Но она промолчала.

— До свидания, Афинаида, — сказал великий ритор.

— До свидания, господин Киннам, — прошептала она и, глотая слезы, сбежала по ступенькам к ожидавшей ее машине.


оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия