1 февраля 2016 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (26)


Защита шла уже третий час, и конца ей пока не предвиделось. Она проходила в большом академическом зале заседаний. Архитектор придал ему форму древнего театра: полукруглый зал, украшенный декоративными колоннами с ионическими капителями, в высоту занимал три этажа; деревянные кресла с небольшими выдвижными столиками, приделанными к спинкам сидений предшествующих рядов, поднимались уступами вверх почти до потолка. Посередине «сцены» стояла кафедра, перед ней по правую руку от выступающего был стол с подключенным к компьютеру проектором для демонстрации схем и иллюстраций и другой аппаратурой, еще правее — отдельный стол для председательствующего и секретаря ученого совета, по левую руку впереди — стол для научного руководителя, самого соискателя и оппонентов; на стене под рядом сводчатых окон висели большой белый экран и доска. Покрытие гладкого куполообразного потолка было самым новым элементом в помещении, и гостей Академии всегда водили посмотреть на него: днем оно светилось ровной небесной голубизной, а по мере того как за окнами гас солнечный свет, темнело, приобретая раскраску закатного неба, наконец, становилось темно-синим, и на нем зажигались огоньки звезд-светильников; «сцена» при этом подсвечивалась с боков, а над своим столиком каждый слушатель мог зажечь небольшую матовую лампочку. Защиту назначили здесь потому, что на мероприятия, где выступал ректор Академии, обычно приходило много народу — и действительно, зал на этот раз был полон. Афинаида смутилась, увидев, сколько собралось слушателей, однако поначалу не ожидала никакого подвоха, думая, что народ пришел «посмотреть на Киннама» — тем более, что почти две трети пришедших составляли женщины.

Пока выступали председательствующий и секретарь, Афинаида заметила, что великий ритор как будто слегка нервничает, но это не обеспокоило ее: напротив, она даже обрадовалась, что он за нее хоть чуть-чуть волнуется. После доклада, который Афинаида отчитала бодро и без запинки, ей задали немного вопросов, хотя и больше, чем доставалось соискателям на тех защитах, где ей довелось побывать. Впрочем, вопросы были в основном довольно легкие, так что ответить не составило для нее труда; она только под конец заметно разволновалась, так что Киннам поднес к губам авторучку, которую в остальное время он поворачивал в пальцах, а один раз похлопал ею по ладони — после ответа Афинаиды на предпоследний, самый сложный вопрос. Усаживаясь за стол, она поймала улыбку ректора и вздохнула с радостным облегчением: «Ну, теперь-то уже самое страшное позади!»

После нее выступил Киннам с отзывом о ее работе — кратким, но сильным и по-деловому хвалебным: каждую похвалу подкреплял пример из ее диссертации, и никакой «воды»; Афинаиде даже показалось, что вышло как-то слишком уж сухо, «совсем аскетично». Не то чтобы это огорчило девушку, но снова напомнило, что наступил последний день ее «сказки» и завтра принцесса опять станет золушкой… «Нет, я не буду об этом сейчас думать!» — сказала она себе и постаралась сосредоточиться на том, что говорили выступающие.

Секретарь зачитал поступившие на диссертацию и автореферат письменные отзывы — в них было еще больше похвал, чем в докладе Киннама, и почти не было критических замечаний, так что Афинаиде не пришлось долго отвечать на них. Защита, казалось, стремительно и гладко продвигалась к концу. Но, когда слово было предоставлено официальным оппонентам, Афинаида вдруг спиной почувствовала, что в зале нарастает напряжение: то и дело из рядов слышались шепотки, так что председательствующему даже пришлось один раз позвонить в небольшой медный колокольчик. Афинаида видела, как Киннам, сидевший на противоположном от нее конце стола, несколько раз принимался нервно барабанить по нему пальцами. Но она подумала, что, наверное, людям уже становится скучно и они хотят, чтобы все поскорей закончилось: ведь если большинство пришло «на ректора», то для них не осталось больше ничего интересного.

Афинаида быстро ответила на немногие замечания оппонентов и, окрыленная успехом, уже предвкушала скорое окончание «представления», как вдруг началось странное. По обычаю, после ответа оппонентам предполагалась свободная дискуссия, когда слушатели могли задать соискателю дополнительные вопросы. Афинаида, впрочем, надеялась, что таких вопросов теперь уже вовсе может не быть; кажется, на то же рассчитывал и председательствующий, открывая дискуссию почти веселым тоном:

— Уважаемые коллеги! Есть ли еще какие-то вопросы к соискательнице?

— Есть! — раздались женские голоса.

— Что ж, в таком случае прошу вас занять место у кафедры, госпожа Стефанити, — сказал председательствующий и снова обратился к аудитории. — Прошу задавать ваши вопросы, коллеги!

К некоторому удивлению Афинаиды, слово взяла Кира Постолаки, ее бывшая сокурсница, которую она не узнала при своем первом визите в приемную ректора:

— Вы сказали, госпожа Стефанити, что образцом для Феодора Продрома при написании романа «Роданфа и Досикл» был не Ахилл Татий, а Евмафий Макремволит, и этому есть текстологические подтверждения. Позволю себе полюбопытствовать о подробностях, поскольку пока это утверждение представляется мне несколько скоропалительным. Хотя большинство исследователей действительно согласны с тем, что Продром младше Евмафия, все же не факт, что роман Евмафия был известен Продрому лучше, чем роман Ахилла Татия.

Афинаиде пришлось продемонстрировать на экране таблицы текстовых параллелей из Продрома и Макремволита, а также рассказать о параллелизме имен героев.


Следующий вопрос был задан неизвестной Афинаиде женщиной, которая интересовалась взаимоотношением романа Евмафия и одной из монодий Никифора Василаки. Афинаиде пришлось снова говорить о текстологических параллелях, которые показывали, что это Василаки заимствовал у Евмафия, а не наоборот.

Когда третий вопрос оказался тоже текстологическим, по поводу совпадений с Евмафием в письмах Василаки, Афинаида удивленно подумала: «Может, они еще попросят меня наизусть пересказать весь роман с указанием параллельных мест?»

— Да, мне известны эти параллели, — ответила она, — и они лучше всего доказывают, что заимствующей стороной был Василаки, а не Евмафий. Особенно это касается двух отрывков из пятой книги романа, которые никак не могут быть отнесены к речевым штампам. Мы находим их в частных письмах Василаки, которые, как очевидно из их содержания, не предназначались для публичного чтения. Трудно поверить, что они могли попасть в руки Евмафию, который заимствовал из них выражения. Для этого нужно допустить, что Евмафий был современником Василаки и другом его адресатов, которые могли бы показать ему упомянутые письма. Подобные предположения увели бы нас в область фантазий, поскольку на данный момент мы не располагаем никакими фактами, которые бы их подтверждали.

Тут Киннам легонько похлопал по ладони авторучкой, и Афинаида ощутила, как в ней закипает радостное возбуждение. «Вот так вам! — мысленно обратилась она к своим вопрошателям. — Посмотрим, спросите ли вы теперь еще что-нибудь!»

Однако это были только цветочки. Вопросы следовали один за другим, причем задавали их одни женщины, что начинало Афинаиду все больше изумлять. Мужская часть аудитории, напротив, бросала на нее сочувственные взгляды. Оппоненты выглядели растерянными, Киннам — вроде бы спокойным. Афинаида между тем начала волноваться и, хотя великий ритор уже несколько раз подносил к губам авторучку, не могла взять себя в руки, ее голос временами подрагивал. Некоторые из вопросов оказывались довольно заковыристыми — касались и истории, и хронологии, и творчества современников и предшественников Макремволита, и его возможных последователей; другие вопросы были почти нелепыми — их словно бы задавали только для того, чтобы побольше измотать отвечавшую…

Председательствующий сидел, трагически обхватив руками лысину. Женская часть аудитории явно злорадствовала, а сидевшая в третьем ряду почти напротив Афинаиды невероятно красивая брюнетка в ярко-синем костюме пристально и явно насмешливо наблюдала за девушкой. Афинаида вспомнила эту женщину — обратила на нее внимание еще на дне рождения ректора: тогда она пришла вместе с господином Софоклисом, но почему-то за ужином села не с ним рядом, возле Киннама, а почти на другом конце стола… Именно она задала Афинаиде один из самых сложных вопросов, а теперь не спускала с нее глаз, что только дополнительно нервировало.

Свободная дискуссия длилась уже больше часа, когда задали вопрос:

— Скажите пожалуйста, госпожа Стефанити, почему вы не упоминаете посвященный роману Евмафия труд Петра Аидипулоса? Возможно, он вам не нравится строгой оценкой сочинения Макремволита, но, тем не менее, это серьезная научная работа, которая, надеюсь, не осталась вам неизвестной?

— Разумеется, работа Аидипулоса мне известна, — ответила Афинаида, — и в тексте диссертации я упоминаю о ней. Однако в автореферате я не сочла нужным ссылаться на данный труд, поскольку не уверена, что можно назвать «серьезной» работу, автор которой не только несколько раз неверно пересказывает содержание произведения, которое изучает, но даже утверждает, будто роман Евмафия состоит из десяти книг, хотя на самом деле этих книг одиннадцать.

По залу пробежал смешок, Киннам улыбнулся и поаплодировал авторучкой, и тут у Афинаиды открылось второе дыхание. Ее ответы на вопросы становились все более краткими и боевыми, часто язвительными, а волнение и некоторая растерянность уступили место воинственной злости. Афинаида перешла от дипломатических переговоров к рукопашной схватке и ощущала себя так, словно бьет противников наотмашь, раздавая оплеухи направо и налево.

«Значит, вы думаете — я халтурщица, не знаю, о чем пишу, верхоглядка, не копавшая глубоко? Так вот же вам! Вот! Вот вам!..»

Киннам все чаще похлопывал по ладони авторучкой. Оба оппонента глядели на Афинаиду с восхищением. А она утратила всякое понятие о том, сколько прошло времени, перестала ждать, когда же иссякнет фантазия у вопрошающих: она смотрела в зал, чуть вздернув подбородок, готовая биться до последнего — до победы, сколько бы времени ни длился бой.

Наконец, когда председательствующий в очередной раз голосом, в котором звучали усталость и безнадежность, спросил, есть ли еще вопросы, не поднялась ни одна рука.

— Итак, вопросов больше нет!

Афинаида заметила, как Киннам на мгновение закрыл глаза и выдохнул, и вдруг поняла, что он безумно волновался за нее — быть может, больше, чем она сама. Она едва успела осознать, что защита окончена, председатель Совета еще не успел сказать, что соискательнице предоставляется заключительное слово, как вдруг из первого ряда, где сидели заведующие кафедр, раздались аплодисменты, которые были подхвачены сзади, все дальше и дальше, и через несколько секунд переросли в овацию: хлопали все — мужчины, женщины, старые профессора и молодые студенты, преподаватели Академии и гости… Афинаида вцепилась в край кафедры, почувствовав, как к горлу подступают слезы, но в этот момент ректор взглянул на нее, чуть заметно улыбнулся и поднес к губам авторучку.

оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия