17 февраля 2016 г.

Восточный экспресс: Алхимия жизни (1)



В ожидании развода Дарья проводила время, как обычно: переводила, гуляла и играла с Проней, оформляла документы для переноса своей будущей защиты из Константинопольского Университета в Антиохийский. Севир еще из больницы связался со своей лабораторией и оформил командировку в столицу, так что теперь он снова занимался алхимией — на этот раз западными рукописями, по будням работая в архивах Национальной Библиотеки.

В эти дни Дарья практически не виделась с мужем, зато почти ежедневно встречалась со старшими детьми. Это сделало неизбежным встречу с бывшей свекровью, когда Василий отправил детей к ней на неделю, но, к удивлению Дарьи, общение с мамой Зоей не принесло ничего неприятного: госпожа Феотоки выглядела расстроенной, но никакой неприязни не проявляла, разве что избегала смотреть на Дарью, но это казалось мелочью по сравнению с тем, чего она могла бы опасаться. Впрочем, Дарья списала эту снисходительность на благочестие мамы Зои, размышлять об особенностях ее поведения желания не было. Воскресенья Дарья целиком проводила с Севиром и Проней: они гуляли по Городу, а потом неизменно ужинали в «Алхимии вкуса», где старший официант помнил их еще с самого первого визита, а теперь, увидев с сыном, так умилился, что Проню бесплатно кормили фруктовыми пюре и пудингами, обеспечив и детским стульчиком, мягким и удобным, на котором мальчик быстро засыпал, пока родители тянули удовольствие.

Они съездили на Халкидонский вокзал, где был устроен мемориал жертвам крушения «Восточного экспресса»: памятная доска, цветы, свечи, записки с выражением сочувствия погибшим и их близким. Устроителей теракта поймали спустя две недели после катастрофы при попытки перейти аравийскую границу — ими оказались двое арабов и один египтянин. Вскоре ожидался суд, и в СМИ гадали, будет ли император требовать для преступников смертной казни, как пятнадцать лет назад после страшного теракта в столице. Впрочем, им и без казни грозило пожизненное заключение, а то и не одно. Правда, Дарья никогда не понимала, какой смысл в присуждении нескольких пожизненных тюремных сроков…


Она поставила свечку в красной пластиковой баночке на металлическую подставку рядом с другими, и они с Севиром молча постояли, глядя на мерцающие огоньки.

— Как ты думаешь, почему происходят такие вещи? — тихо проговорила Дарья. — В этом есть что-то ужасно несправедливое, непонятное. Были живые люди, и за какие-то мгновения их не стало. А у десятков других — горе, потрясение, может быть, травма на всю жизнь. Почему? Зачем?

— Вряд ли мы можем это понять. Такое случается, и всё. Как и природные катастрофы — они нас тоже не спросят и не предупредят. А если проснется какой-нибудь мега-вулкан, например, человечеству вообще придется плохо, — Севир обнял ее за плечи. — Так что надо жить, пока мы живы. Как долго мы будем живы, далеко не всегда зависит от нас, и, по-моему, думать об этом не имеет смысла.

«Эти цветы тоже где-то росли и были живыми, — подумала Дарья, — а потом их срезали, принесли сюда, и завтра они уже завянут. Цветы убили, чтобы почтить память убитых… Свечки сгорят за несколько минут и погаснут. Так странно, даже нелепо… Жизнь такая хрупкая!.. Или, может быть, действительно всё это, все мы, все творения, все вещи — только эманация Бога, игра Вечного Разума с самим собой, сюжетно запутанный роман Великого Писателя?.. Интересно, узнаем ли мы правду об этом, хотя бы когда умрем?..»

Но Севир жив! Он остался жив, и это — дар. По крайней мере, ясно, что всяким даром, а тем более жизнью, надо распоряжаться осмысленно. Пока жизнь жительствует. Пока можно заниматься чем-то интересным. Пока можно делать что-то хорошее и полезное. Пока можно познавать окружающее. Пока можно любить. Пока существует этот мир. Даже если он и не лучший из миров, другого у нас нет.

К бывшему мужу Дарья не чувствовала ничего, кроме жалости, и угрызения совести ее не мучили. Впрочем, рассказ Севира о визите Василия к ним домой принес ей странное удовлетворение: все-таки муж не сдался так просто, пришел врезать сопернику, а не стал играть во «всепрощающего» благочестивца — это было бы уж совсем скучно! Единственное, что по-настоящему мучило, это вопрос дальнейших отношений со старшими детьми, но проблема не имела выхода, и Дарья старалась поменьше о ней думать, хотя тупая боль сидела в душе, словно заноза. С этим приходилось смиряться как с неизбежностью. Конечно, хотелось верить в сказанное Севиром об алхимии жизни, ведущей всех к наилучшей гармонии, но пока раны были слишком свежи. Дарья не искала избавления от боли, но старалась не заострять на ней внимание и больше жить тем хорошим, что у нее теперь было.

В церкви она бывала обычно по субботам, приходя к концу литургии — причастить Проню. Сама Дарья пока что решила сделать в церковной жизни перерыв и ограничиться домашними молитвами. Она не знала, что принесет ей новый гражданский брак в этом отношении, но ни исповедаться у бывшего духовника, ни обсуждать с ним подобные вопросы у нее не было ни малейшего желания. В конце концов, она все равно скоро уедет отсюда, и если уж обсуждать свое дальнейшее пребывание в лоне Церкви с духовными лицами, то это надо делать в Антиохии.

Зато с Алхимиком поговорить о церковной жизни ей хотелось. Как-то вечером, когда они сидели на диване и смотрели выпуск новостей, а Проня уже сладко посапывал, отвезенный пока что в кроватке в их спальню, Дарья, слушая репортаж о реставрации пещерных церквей в районе каппадокийской Корамы, спросила:

— Скажи, а ты совсем не веришь, что церковные таинства дают человеку что-то нужное для души? Я имею в виду причастие, исповедь…

— Видишь ли, — ответил Севир, чуть помолчав, — я могу допустить, что какое-то божественное действие там есть. Но лично мне идея приобщения к Богу путем поедания Его тела кажется весьма странной. Сам по себе ритуал глубоко языческий, и каким образом он сочетается с высокой духовностью, на которую претендует христианство, всей этой концепцией причастия божественным энергиям и прочее, для меня всегда было загадкой… Я не сильно оскорбляю твои религиозные чувства?

— Нет, — Дарья качнула головой. — Мне интересно узнать, что ты об этом думаешь. Тем более, наверное, не ты один так думаешь…

— Это точно, что не я один, — улыбнулся Алхимик. — Так вот, мне смысл этого таинства непонятен. Хотя христиане вроде так и проповедуют, что таинство на то и таинство, чтобы не быть понятным, — он усмехнулся. — Но даже если допустить, что Бог там как-то действует, все равно условия, которые нынче ставятся для принятия этого таинства меня, скажем так, напрягают. Первые христиане собирались по домам на вечери, пели псалмы, что-то читали, совершали преломление хлеба и расходились, все было достаточно незатейливо. Кстати говоря, есть разные версии относительно того, считали они это действо реальным поеданием божественного тела или просто символическим воспоминанием Христа, но это уже другая тема. Как бы теперь ни считать, в любом случае для причащения надо идти в храм и выстаивать довольно длинную службу, да еще исповедовать грехи перед попом. Кто придумал обязательную исповедь? Уверен, что сами попы. Они якобы свидетели перед Богом о покаянии исповедника. Совершенно нелепое объяснение. Как может всеведущий Бог нуждаться в свидетеле?

— Это действительно не очень логично, — согласилась Дарья. — Я и сама думала об этом… Помню, когда я только начинала в церковь ходить, нам объясняли, что Богу, конечно, свидетель не нужен, но это нужно для людей, чтобы возбуждать в них стыд о соделанном — мол, Богу рассказать не стыдно, а перед священником стыдно… Кстати, в «Лествице» тоже есть про это — что человек при мысли о будущей исповеди «удерживается от греха как бы уздой»…

— А, то есть чисто психологический прием: или создать комплекс вины и неполноценности, или, по крайней мере, запугать и поставить всех в еще большую зависимость от духовенства. Но при чем тут Бог? Если в первые века исповедь перед попом не была обязательной, значит, Бог и не считает ее обязательной, логично? И почему теперь в этом вопросе я должен ориентироваться не на Бога, а на попов, которые установили все эти правила, чтобы увеличить свою власть над паствой?

— Этому есть простое объяснение, — усмехнулась Дарья, — все, что принято в Церкви, есть воля Божия, потому что Церковь — «тело Христово», и «кто Церковь не послушает, да будет тебе, как язычник». Вот и выходит, что раньше была одна воля Божия, а потом она изменилась. В России верующие еще любят такую поговорку: «Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец». Поэтому все церковные установления, сколько бы их ни было и когда бы они ни были приняты, надо считать божественными, а если вздумаешь возражать, сразу станешь гордецом, модернистом, еретиком и… в общем, понятно.

— Удобное учение, ничего не скажешь. Это-то меня и отвращает от любой формальной религии — слишком много явно человеческого, выданного за божественное. Но у меня есть и другие причины для неприятия конкретно христианства. Взять ту же исповедь. Допустим, я решил покаяться перед Богом, взяв в свидетели попа — абсурд, но я принимаю эти правила игры как дань сложившейся традиции. Хотя, по-моему, играть в подобные игры недостойно отношений человека с таким существом как Бог. Что дальше? Поп ждет от меня покаяния в грехах, но тут снова проблема. Церковь хочет, чтобы я сожалел о тех поступках, которые являются грехом с ее точки зрения, а я могу сожалеть только о том, что считаю плохим я сам. Разумеется, за свою жизнь я допускал поступки, которые теперь считаю недостойными, хотя мог и не считать так в момент их совершения. Но мой список грехов в любом случае не совпадет с тем, которого от меня мог бы ожидать поп. Например, я не считаю грехом не только то, что никогда не соблюдал постов, но даже то, что имел много связей с женщинами. Сможет ли поп объяснить мне, какая Богу разница, что я ем или с кем сплю, если при этом я никому не делаю зла? Пусть даже я, вольно или невольно, обидел кого-то из моих «пациенток», но в любом случае далеко не всех. Или взять другое: с точки зрения Церкви, я дважды соблазнил чужих жен. Но ты же понимаешь, что я никогда не стану каяться в связи с Софией, потому что она была моей невестой, и это Дука увел ее у меня, а я просто вернул ее, и на факт их церковного венчания мне было глубоко плевать. А если взять нашу с тобой историю, то я, скорее, мог бы покаяться не в том, что соблазнил тебя, а в том, что не сразу довел начатое до конца и заставил тебя страдать. Тогда как с точки зрения попа я поступил бы праведно, оставив тебя навеки в объятиях мужа. Так что получается, что я должен или каяться в грехах, которые не считаю грехами, то есть лицемерить, или не каяться в них, то есть нарушать правила той игры, в которую взялся играть. И ради чего все это? Ради установления общения с Богом? Путем вранья и лицемерия?

— Ох! — воскликнула Дарья. — Это прямо больное место! Я весь последний год думала об этом: я соврала мужу, чтобы сохранить семью, и думала, что так можно вернуться в прежнюю жизнь, а ничего же не вышло! Приходилось все время притворяться, пытаться убить в себе любовь к тебе… Потом, когда я поняла, что это невозможно, я уже не пыталась жалеть о сделанном, не могла считать это грехом, но… внешне-то все равно приходилось лицемерить! И я все думала: как это так получается, что приходится строить христианское благочестие на вранье? разве так может быть? разве Богу это может нравиться?.. И все равно врала, врала… и тебе пыталась соврать, и Проне… Но то, что произошло, по-моему, и показывает, что Богу такое вранье не угодно!

— Да, — он чуть сжал ее руку. — На самом деле здесь я виноват, ведь это я посоветовал тебе пойти на «эротическую исповедь»…

— Да, но она вышла не «эротической», священник-то другой был, вроде обычный… И все равно он меня поддержал в намерении соврать мужу ради сохранения семьи! А на самом деле, как я теперь вижу, лучше б я все рассказала Василю… В общем, все это и правда очень странно. Непонятно, что на самом деле грех, а что нет. Если ориентироваться на внутреннее ощущение, то получится, что не все то грех, что считается им формально. А если опираться на формальные понятия о грехах, то… получается, надо лицемерить! Притворяться, что ты жалеешь о том, о чем не можешь жалеть, и… В общем, тут я тебя понимаю!

— Я скажу больше, — Севир потянулся к пульту и выключил телевизор. — Самое время рассказать об этом. В день нашей встречи в Святой Софии я… не то, чтобы молился там, но, — он обхватил колено, сцепив пальцы рук, — мной овладело такое всепоглощающее желание тебя видеть, что оно стало как бы молитвой. Хотя я не произносил никаких слов, только подумал: «Если это возможно…» И вышло, что эта молитва была услышана всего через несколько минут.

Дарья повернулась к нему, ужасно взволнованная.

— Севир, это… Всепоглощающее желание — это и со мной было! Все то время, с тех пор как мы расстались. Оно накатывало так, что я не могла ничего делать, просто лежала и хотела быть с тобой. Как приступ такой, знаешь… и потом на другой день я всегда шла в Святую Софию, и мне там становилось легче. Я в тот день потому и пришла туда, что накануне…

Она не могла больше говорить от избытка чувств. Он притянул ее к себе, и они помолчали с минуту.

— Если уж говорить о божественных таинствах, то вот в такие я верю, — негромко проговорил Севир. — Это и есть одно из таинств Великого Алхимика, когда притяжение настолько сильно, что преодолевает любое сопротивление среды, и так творится эликсир жизни.

— Да, когда я летела к тебе в Кесарию, я как раз подумала, что это мое желание было таким сильным, что перед ним в конце концов рухнуло все, что нас разделяло… А я ведь не молилась об этом, потому что формально нельзя о таком молиться, но получается, само это желание и было молитвой!

— Может быть, это и есть самая сильная молитва, когда душа кричит без слов… Так вот, к чему я рассказал это. Если я могу общаться с Богом таким образом и Он меня слышит, то зачем мне какие-то еще способы, те же таинства, службы и прочее?

— Наверное, ты прав, — кивнула Дарья, чуть поразмыслив. — Каждый общается с Богом как умеет… И если общение есть, то незачем навязывать человеку другие способы только потому, что они якобы правильнее.

— Думаю, главная ошибка людей в том, что они стремятся навязать мирозданию собственные понятия, вместо того чтобы понять алхимию жизни и следовать ее законам. В нашей с тобой истории я на этом и погорел: попытался пойти против этой алхимии, возомнил, будто уже много знаю и понимаю, вот и поплатился…

Дарья обняла его.

— Все равно ты лучший алхимик на свете! А ошибки бывают у всех.

— К нашему счастью, Великого Алхимика нелегко обхимичить!

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия