20 января 2016 г.

Восточный экспресс: То, чего тебе хочется (3)



Всю следующую неделю Василий пропадал на Мамонтовом ипподроме, с головой уходя в тренировки, в подготовку к грядущим бегам — ему хотелось забыться, не думать о Дарье, о Ставросе, о своем холостяцком будущем, не думать ни о чем, кроме лошадей и квадриг. Домой он возвращался поздно и детей видел только утром за завтраком и перед сном, полностью оставив их на попечении няни и отчасти бабушки — мама Зоя на два дня забрала внуков к себе. С Мирандой он бесед о жизни больше не вел, хотя иногда думал о девушке. Однажды он даже поймал себя на мыслях о том, какой женой могла бы она стать, но тут воображение подвело его: конечно, Миранда прекрасно управляется с детьми и хорошо готовит, но няня-домработница это еще далеко не жена. Он так и не узнал особых подробностей о ее вкусах и жизненных предпочтениях, а затевать наводящие беседы казалось неудобным и даже двусмысленным в его ситуации — сразу вспоминались дарьины слова о «мечтах определенного рода»… И еще этот проклятый вопрос «хорошего секса»! Вот кáк женщина может всего несколькими словами так опустить тебя, что потом чувствуешь себя никчемным идиотом?!.. Василий даже подумывал о том, чтобы после Золотого Ипподрома в самом деле пойти на консультацию к психотерапевту… Но это потом, потом. Сейчас ближайшей насущной задачей для него было — врезать Ставросу.

Да, он не забыл о своем намерении и не раскаялся в нем. В конце концов, если он даже этого не решится сделать, то он и в самом деле ничтожество! Василий дожидался субботы, рассудив, что если у Ставроса и есть сейчас в Городе какие-то дела, выходные он, скорее всего, проводит дома. В субботу в первой половине дня Дарья гуляла с детьми, и это было удобное время, чтобы наведаться к «ехидне».

Василий выждал с четверть часа после того, как Дарья, зайдя вместе с Проней, забрала Макса с Дорой и ушла, а затем собрался и вышел из дома. Он испытал странное чувство, увидев ребенка, которого два года, если считать с момента объявления Дарьи о беременности, считал своим, но который, по словам Иларии, как две капли воды походил на Ставроса. Феотоки любил младшего сына… не смог разлюбить и когда узнал, что Проня — не его. Наверное, любовь теперь стала другого качества, но все же не перешла в неприязнь или равнодушие. Просто к ней примешивалось много чего: обида, досада, гнев — но не на мальчика, конечно, и даже не на Дарью, а на химика с иронической усмешкой тонких губ. Но сегодня он наконец-то выскажет то, что о нем думает!

Адрес Феотоки знал — Дарья сообщила ему, хотя он и не понимал, зачем: не думала же она, что он будет захаживать в гости! Может, как формальный знак того, что она не собирается от него прятаться, если что?.. Как бы то ни было, теперь это знание пригодилось. Василий собирался подождать, пока кто-нибудь войдет или выйдет из парадной, чтобы не звонить в домофон, но ему повезло: одна из бабушек, сидевших на лавочке, как раз заохала, что «забыла кота-то покормить», и направилась к двери. Василий вошел вслед за ней. Старушка жила на первом этаже, Феотоки поднялся на седьмой. Дверь в нужную квартиру была сразу слева от лифта. Василий провел рукой по волосам и решительно позвонил.

Ставрос, кажется, ничуть не удивился, увидев его.

— Добрый день, господин Феотоки, — сказал он любезно. — Заходите, пожалуйста.

— Здравствуйте… господин Ставрос, — проговорил Василий в некоторой растерянности.

Он не ожидал такого почти радушного приема. Но чего же он ждал? Что его не пустят и на порог? Захлопнут дверь перед носом? Или уставятся на него с раскрытым ртом? Он сам не мог бы этого сказать.

— Можете не разуваться, — продолжал Севир все тем же тоном, закрывая за ним дверь. — Проходите вон туда в комнату.

Василий сделал несколько шагов в указанном направлении, обернулся и посмотрел на Ставроса.

Высокий, выше Феотоки, худощавый, смуглый. Не красавец, но лицо запоминающееся. И непроницаемое, по крайней мере, сейчас. Странный, притягивающий и в то же время острый, взгляд черных глаз. Красивый голос. Спокойная вежливость. Он что, совсем не смущен?! И нисколько не считает себя виноватым?..

Этого Василий точно не ожидал. Ему казалось, что Ставрос должен хоть немного смутиться или растеряться… что-то такое. Но ничего подобного на лице соперника он разглядеть не мог.

— Что же вы, господин Феотоки? Проходите, прошу вас!

Легкое движение бровей. Насмешка?!.. Нет, вроде не похоже. Странный тип.

Василий повернулся и вошел в комнату.

Диван, стол, два стула. Детские кроватка и стульчик, коробка с игрушками. Книжные стеллажи. Комод. Телевизор. Пейзаж на стене. Два кресла. На одном — небрежно брошенный желтый халат с узором из незабудок. Дарьин.

— Садитесь, пожалуйста… О, прошу прощения! — Ставрос взял с кресла халат и на несколько мгновений скрылся в соседней комнате.

Василий успел увидеть в дверном проеме широкую кровать, угол бельевого шкафа… и почувствовал, как в сердце поднимается ревнивая ярость. Все поведение Ставроса внезапно показалось изощренным издевательством, тем более несносным, что формально невозможно было предъявить к его манерам никаких претензий.

— Хотите кофе? — по-прежнему любезно спросил Севир, выходя из спальной. — Или, быть может, коньяка?

— Нет, спасибо! — резко ответил Василий. — Я пришел не для того, чтобы с вами пить!

— В самом деле? — Ставрос изогнул бровь. — Для чего же, позвольте узнать?

Он издевался! Теперь в этом не было никаких сомнений. Василий сделал шаг к нему и процедил, глядя в черные зрачки, сливавшиеся с радужкой:

— Я пришел сказать, что вы — бесчестный человек и совратитель!

— Мне это хорошо известно, — ответил тот невозмутимо и скрестил руки на груди. — Это все, что вы имеете мне сказать?

Идя сюда, Василий не собирался устраивать безобразных сцен. Несмотря на то, что временами ему невыносимо хотелось жестоко избить Ставроса, его реальные намерения в области рукоприкладства не простирались так далеко: влепить увесистую пощечину, схватить за плечи и впечатать в ближайшую стену… но не более. Однако сейчас он ощутил, как в нем закипает дикий, неконтролируемый гнев.

— Нет, — глухо проговорил он, бледнея, — не все. Еще я имею сказать, что вы —негодяй!

Он снова шагнул вперед, буравя Ставроса ненавидящим взглядом. Севир не шевельнулся, не попятился, но все так же стоял и внимательно смотрел на гостя.

— Ничего нового, — спокойно произнес он. — Это мне уже говорили.

— А это тебе говорили?! — не в силах больше сдерживаться, Василий врезал ему кулаком в челюсть.

Он вложил в этот удар весь свой гнев, всю обиду и ревность, всю боль и отчаяние и наверняка выбил бы Ставросу несколько зубов, а может быть, даже вызвал сотрясение мозга, если бы тот молниеносно не уклонился. Удар пришелся вскользь, и Севир, хотя на пару секунд потерял равновесие, не упал, только отскочил к двери в спальню. Василий смотрел на него, тяжело дыша, стиснув кулаки. По краю сознания скользнула мысль, что у Ставроса неплохая реакция — слишком хорошая для обычного человека, для кабинетного ученого…

— Последний раз со мной так пытались разговаривать уже много лет назад, — сказал Севир, потирая скулу длинными пальцами. — Хороший удар, господин Феотоки. Но вам бы не следовало приберегать его на третье. Здесь важна неожиданность.

У Василия потемнело в глазах от бешенства.

— С-собака! — выплюнул он и бросился на Ставроса.

Он так и не понял, каким образом спустя несколько секунд оказался на полу, прижатый лопатками к тонкому ковру, причем Ставрос железной хваткой держал его за запястья, а довольно острое колено упиралось ему в солнечное сплетение. Черные глаза сверкали сантиметрах в тридцати от его лица.

— Должен заметить, господин Феотоки, — шелково проговорил Севир, — что весьма невежливо приходить в чужой дом и пытаться устроить там побоище. Учитывая ваши оскорбленные чувства, к вам можно проявить снисхождение, но я настоятельно не советую вам продолжать со мной разговор в подобном духе. В свое время я изучал апопали и с тех пор поддерживаю себя в форме, как вы только что могли убедиться. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы вышли из этого дома далеко не таким красивым и здоровым, каким в него вошли, что, боюсь, неминуемо случится, если вы не найдете способа выражать свои мысли другим образом. Если вы пришли только сообщить мне, что я негодяй и совратитель, то в таком случае мы можем раскланяться. Если же вы имеете сказать мне что-нибудь еще, то советую вам попытаться сделать это словесно. Итак?

Василию внезапно показалось, что он смотрит про себя какое-то кино. Боевик, в котором он волею режиссера оказался побежденной стороной. Сейчас он глядел на сцену словно бы со стороны, смотрел на победителя… и не мог не признать, что он был великолепен. Если бы Василий увидел такой эпизод в кино, он бы мысленно поаплодировал Ставросу. И, наверное, не пожалел бы побежденного. Так ему и надо?..

Он заметил испарину на лбу Севира и вспомнил, что у химика недавно были переломаны ребра, а значит, скорее всего, ему не так просто, как кажется, бросить противника на пол и удерживать в этом положении, — вероятно, не так уж он неодолим, как хорохорится… Но есть ли смысл продолжать этот «разговор»?..

Дарья! Ее уже не вернуть. Никогда.

Судорога прошла по лицу Василия, и он тихо сказал:

— Отпустите меня.

Ставрос ослабил хватку, а в следующий миг был на ногах. Василий молча поднялся и направился к двери. Его слегка пошатывало.

— Может быть, все-таки коньяка? — раздался за спиной бархатный голос.

Как ни странно, не насмешливый. Вроде бы даже сочувственный.

Василий обернулся и постарался ответить как можно холоднее и язвительней:

— Нет, благодарю. Я не пью с людьми, которые для меня нерукопожатны.

Он вышел в коридор и вдруг обнаружил, что на его рубашке не хватает целых двух пуговиц. Идти по улице расстегнутым почти до пупа как-то неприлично… Да еще эти старушки на лавочке у входа! Наверняка заметят, начнут обсуждать, осуждать… Тьфу.

Василий несколько секунд постоял в нерешительности и повернулся. Ставрос смотрел на него из дверного проема непроницаемым черным взглядом.

— У вас не найдется иголки с ниткой? — через силу выговорил Василий. — Пуговицы пришить.

— Найдется.

Они снова вернулись в комнату. Севир, выдвинув верхний ящик комода, вытащил коробку и поставил ее на стол. Катушки разноцветных ниток, подушечка с иголками, ножницы, моток бельевой резинки… Василий поблагодарил и, отодвинув стул, сел. Пока он выбирал нитки — катушка голубых обнаружилась лишь на дне коробки, — соображая, откуда лучше отпороть пуговицы, чтобы пришить вместо потерянных, Севир положил обе перед ним на стол.

«Какая любезность! — подумал Василий, молча кивнув. — Только к чему это все?»

Он никак не мог попасть ниткой в игольное ушко — дрожали руки. Безуспешно попытавшись успокоиться, он полез в коробку в надежде найти там вдевалку, и тут смуглая рука поставила перед ним рюмку с золотисто-коричневой жидкостью.

— Выпейте, господин Феотоки, — сказал Севир. — Вам станет легче. Я не буду составлять вам компанию, раз это вам неприятно.

Василий посмотрел на него. Ставрос был серьезен, ничего похожего на насмешку не было в выражении его лица или глаз.

— Спасибо, — пробормотал Василий, опрокинул в себя рюмку, даже не почувствовав вкуса, и ядовито добавил: — А по-вашему, мне должно быть приятно с вами пить?

— Нет, — спокойно ответил Севир, наливая ему вторую порцию. — Разумеется, не должно быть. Ваши чувства мне вполне понятны.

— Да что вы понимаете в моих чувствах?!

— Многое, — Ставрос отошел куда-то за спину Василия. — Когда мне было двадцать лет, у меня увели любимую девушку, с которой я был обручен. Я знаю, как это больно.

Столь неожиданная откровенность выбивала из колеи. Василий глотнул еще коньяка. Скосив глаза вправо, понял, что Ставрос стоит у книжного стеллажа в углу комнаты. Сорок два года — что за жизнь у него за плечами? Теперь можно точно сказать, что не жизнь кабинетного червя… Но почему именно ему было суждено разрушить счастливую жизнь семейства Феотоки? Счастливую жизнь… Дарья думает, что их счастье было иллюзией… Неужели она права?..

— И тем не менее, вы только что с удовольствием надо мной издевались, — заметил Василий.

— Надо было дать вам выпустить пар.

«Психолог, гарпия тебя возьми!» — подумал Василий. Но ему и в самом деле больше не хотелось драться, да и прежней ненависти к сопернику он не ощущал. Феотоки вспомнил, как Дарья обмолвилась о психологических навыках Ставроса. Возможно, это и неплохо — иметь познания в психологии? Интересно, если б у него самого они были, смог бы он вовремя заметить, что Дарья не просто отчего-то «скучает», а уходит от него? Еще до ее поездки в Дамаск… или хотя бы после? А если бы смог, сумел бы удержать ее?..

Он снова поднес к губам рюмку, а затем попытался вдеть нитку в иглу. Получилось. Он начал пришивать пуговицу, чувствуя, что Ставрос смотрит на него. О чем сейчас думает этот человек? Василий не очень-то верил в его сочувствие. Даже если он и мог понять его боль, вряд ли это сильно его трогало… Смешно, в самом деле! Разве самого Василия трогает досада и злость соперников-возниц, которых он обыгрывает на ипподроме? Нет, когда августа увенчивает тебя золотым лавром, а вокруг ревут восторженные зрители, когда тебе улыбаются почетные гости из императорской ложи, ты чувствуешь только безумную радость, все еще кипящее в сердце упоение от пройденной гонки и одновременно облегчение, что она уже позади… Какая ирония судьбы! Он все время гнался за призами, старался быть первым во всех соревнованиях, изучал все новые приемы того, как обойти противника на ипподромной дорожке, как вернее вырваться вперед на узком и опасном отрезке у сфенды, как раньше времени не загнать лошадей и как заставить бежать коней, только что проигравших забег… и просмотрел, проиграл собственную жену и любовь! Как это могло случиться? Почему он ничего не понял? Да и сейчас, в сущности, мало что понимает в происшедшем…

Он поднял голову, поглядел на пейзаж на стене — вид на старый Город с халкидонского берега, такой знакомый и все-таки каждый раз неуловимо новый силуэт, точно сотканный вековой магией этого места, — и спросил:

— Вы и Дарью соблазняли так же расчетливо, как сейчас выводили меня из себя, заранее предвидя реакцию и… все остальное?

— Вы, наверное, не поверите, но сначала я вообще не собирался ее соблазнять. И уж совсем не был намерен разрушать вашу семью. Я не донжуан, а исследователь. К моменту нашего с ней знакомства я уже много лет занимался психологическими опытами, мне это было интересно. Встретив Дарью, я решил, что смогу ей помочь разобраться с ее жизненными проблемами, только и всего. Мне довольно долго казалось, что я придерживаюсь этих рамок. Но опыт вышел из-под контроля. Я этого не ожидал и не сразу понял, что происходит. Если б я осознал это вовремя, она уехала бы со мной еще летом позапрошлого года.

— «Опыт»? Где-то я такое уже читал… в романе, — пробормотал Василий, несколько теряясь от новых сведений, на которые его соперник вдруг расщедрился.

— Я даже знаю, в каком. «Кассия», не так ли? Помните? «Женщина, над которой он мнил поставить очередной ни к чему не обязывающий опыт, довела его до того, что он должен был теперь поставить опыт над самим собой».

— Гм!.. В детстве я иногда мечтал «попасть в роман», что называется, — Василий криво усмехнулся и допил коньяк. — Но никогда не думал, что это будет так…

— Неприятно? — Ставрос подошел с бутылкой в одной руке и почти пустой рюмкой в другой, подлил своему гостю, потом себе и опустился на диван чуть наискось от Василия. — Увы, в романе под названием «Книга жизни», как и в любом другом, роли для героев придумывает Автор, а не они сами. Хотя и в этом романе герои могут влиять на Автора и в конечном счете поступить не так, как Он о них изначально предполагал, — и Автору это даже может нравиться.

Василий внезапно осознал, что уже забыл про пуговицу и слушает Ставроса с возрастающим интересом. Это его раздосадовало, и он снова задвигал иголкой.

— Вы верите в промысел? — вдруг спросил Севир.

Василий поднял глаза, чтобы посмотреть, не насмехается ли он. Нет, Ставрос был вполне серьезен. Вот еще поворот!

— Намекаете, что я должен счесть происшедшее благим промыслом Всевышнего, благодарить и радоваться?

— Это вам решать, — Севир пожал плечами. — Я ведь не знаю, какие у вас взгляды на промысел и отношения со Всевышним. Хотя догадываюсь. Вы христианин, не так ли? Вы верите во всеведение Бога?

— Ну, положим. Почему бы в него не верить?

Василий закрепил нитку и отрезал кончик. Одна пуговица готова.

— То есть вы верите, что Бог заранее знает все, что произойдет? Значит, когда… скажем, когда вы венчались с Дарьей и священник призывал на вас Его благословение, Бог уже знал, что вы расстанетесь. Знал, что вы будете сидеть здесь и пришивать пуговицу, а я буду угощать вас коньяком. Знал, что вашим будущим детям суждено пережить развод родителей. Вы обещали друг другу верность до гроба, а Бог знал, что спустя всего шесть лет…

— Заткнитесь! — рявкнул Василий и прибавил уже спокойнее: — Вам это доставляет удовольствие?

— Бить вас по больному? Нет. Я просто хотел спросить: вам не страшно жить в таком мире и верить в такого Бога, которому абсолютно все известно заранее?

Страшно?.. Картина, нарисованная Ставросом, действительно выглядела как-то жутковато. Странно, что Василий никогда раньше не задумывался о подобных вещах. Даже в последнее время, не говоря уж о тех временах, когда в его жизни все шло прекрасно… Это вот такие-то разговоры вел Ставрос с Дарьей? После них она стала иначе смотреть на христианство и на жизнь вообще?.. Кажется, Василий начинал немного понимать, что произошло в Дамаске два года назад. Но что же, теперь Ставрос и его хочет обратить в свою веру? Не слишком ли это?!..

— А вы отрицаете божественное всеведение и промысел? — ответил он вопросом на вопрос. — Считаете, что нами играет случай?

— Зачем же так примитивно? — хмыкнул Севир. — Я смотрю на мир как на лабораторию Великого Алхимика. Я химик, и этот образ мне ближе. Когда в школе учитель показывает ученикам простые опыты, он знает заранее, как и что должно произойти, но только потому, что эти опыты уже сотни раз проведены до него и описаны. Химик-экспериментатор не знает результата реакции заранее. Он может предполагать его, исходя из своих знаний о вступающих в нее веществах, но не может быть уверен в нем на сто процентов, иначе где был бы эксперимент? Эксперимент нужен или для проверки какой-либо теории, или просто как средство посмотреть, что будет от смешения тех или иных веществ. Но даже если химик сначала моделирует возможный ход реакции и ее результаты, одно дело модель, а другое — реальный опыт. Теории не всегда подтверждаются, и тем более нельзя предсказать полностью результат реакции, которую до сих пор никто не проводил. То же и в любой другой науке, в творчестве, да где угодно. Физик, проводя опыты с элементарными частицами, хочет узнать, что выйдет и подтвердятся ли его теории, а не знает все заранее. Если даже ученому, исходя из существующей научной парадигмы, известен результат, который должен получиться, ему все равно не известны пути достижения этого результата — это как научная головоломка, потому и интересно. Историк, роясь в источниках и реконструируя прошлое, не знает, что за картину он будет иметь в итоге. Писатель, начиная роман, намечает сюжетные линии и характеры, но они меняются по мере того, как он пишет, и сами герои заставляют автора пересматривать прежний замысел, так что и он знает финал романа лишь примерно, а иногда не знает и этого. Художник, начиная рисовать, не знает, какое именно полотно у него получится, он может предполагать это лишь в общих чертах. Именно поэтому людям интересно заниматься наукой, творчеством, что-то изучать, экспериментировать. Если бы все было известно заранее, никто не стал бы ничем заниматься, потому что это скучно. И если Бог творил мир, заранее зная абсолютно все, что и как именно произойдет, то зачем Он творил?

«Потрясающе! Пришел набить морду любовнику жены, а теперь сижу, пью его коньяк и слушаю речи о божественном промысле и причинах творения мира…» — ситуация была настолько сюрреалистичной, что Василий, неожиданно для самого себя, расхохотался.


— Вам это кажется смешным? — спросил Севир.

— Нисколько. Смешна сама ситуация… А то, о чем вы говорите, очень интересно. Значит, вы считаете, что Бог сотворил мир как эксперимент, не зная, чем все закончится?

— Думаю, что Великий Алхимик мог предвидеть и продолжает предвидеть разные варианты развития событий, направляет ход реакций, следит за результатами и меняет планы в зависимости от них. Но Он не знает доподлинно, чем окончится та или иная реакция. Иначе неинтересно. А вы как себе это представляете?

— Хм… — Василий закончил пришивать вторую пуговицу и, застегнув рубашку, откинулся на спинку стула и принялся разглядывать Ставроса. — До сих пор я придерживался традиционного взгляда: Бог создал мир потому, что хотел, чтобы как можно больше существ приобщились к Его благобытию.

— Заранее предвидя, что люди падут, начнут истреблять друг друга, предаваться всевозможным порокам и суевериям, а из всей огромной массы человечества лишь ничтожнейший процент будет жить так, чтобы попасть в уготованное благобытие хотя бы через покаяние, а не то что через святую и богоугодную жизнь? Вам это не кажется странным? Вы стали бы создавать такой мир, где блаженство единиц куплено ценой вечных мук для всех остальных?

— Я, может, и не стал бы. Но я ведь и не Бог, — Василий усмехнулся. — Каковы бы ни были Его соображения, мы не можем быть Ему судьями. И, в конце концов, не Бог виноват в том, что люди не хотят исполнять свое предназначение.

— Какое? Быть святыми и бесстрастными?

— Ну, по-вашему, конечно, у них другое предназначение, — Василий чуть скривился.

— Я действительно не поклонник образа жизни монахов, — согласился Ставрос. — Предназначение человека как я его понимаю — реализовать себя по максимуму, раскрыть те способности и таланты, которые дал ему Великий Алхимик. А если принять теорию мира как эманации Бога или творческого Сознания, то все становится еще интересней: через свои создания Он может приобщиться к самым разным формам бытия, прожить все возможные жизни, пережить все возможные ситуации, как хорошие, так и плохие, достичь всего, чего способны достичь Его творения. И недаром говорят, что тот или иной человек — врач, учитель, художник от Бога. Как вы, например, возница от Бога. Вам дан талант, вы не зарыли его в землю, и он принес плоды. Думаю, если Творцу за чем-то интересно и радостно наблюдать, то именно за таким становлением человека. Какой прок Ему видеть людей, целыми днями возносящих к Нему одни и те же молитвы? Полагаю, Его величие в этом не нуждается, странно считать Бога столь мелочным и падким до славословий. В конце концов, если бы Богу была нужна от всех людей только молитва, Он вряд ли наделил бы их столь развитым мозгом и таким букетом способностей, тем более что иные из них даже и не содействуют созерцательной жизни.

— Все это хорошо, — сказал Василий с некоторой язвительностью, — и возможно, вы даже кое в чем правы. Хотя я сомневаюсь, что вы имеете реальные понятия о том, что может дать человеку молитва или участие в богослужении и таинствах. Но это можно узнать только опытом, поэтому не вижу смысла объяснять. Сейчас мне интересно другое: какое отношение к развитию ваших способностей имеет Дарья? Когда вы уложили ее в постель, сделали ей ребенка, очаровали и бросили, вы таким образом преумножали свои таланты и доставляли удовольствие Творцу?

Ставрос сделал глоток коньяка, а когда посмотрел на Василия, тому почудилось в его глазах сверкание обнаженного клинка.

— Господин Феотоки, — сказал он с холодком в голосе, — недавно я ехал в поезде, почти половина пассажиров которого отправилась на тот свет, а многие из оставшихся получили серьезные увечья. Мало того, я ехал в вагоне, под которым произошел взрыв. Я мог бы умереть или стать пожизненным инвалидом. И если божественный промысел, в который вы верите, оставил меня не только живым, но и здоровым до настоящего времени, то не кажется ли вам, что это, возможно, потому, что я просто нужнее Дарье, чем вы?

Василий вспомнил перевернутые вагоны и покореженные рельсы на экране телевизора, сдавленный крик Дарьи, ее помертвевшее лицо, скорую, приведение в чувство, страшную безжизенную маску, упавшую только при словах Иларии: «Он жив»… Что греха таить, Василий не раз думал о том, что если бы Ставрос погиб, все могло бы обернуться иначе. Но сейчас он внезапно ясно понял: нет, это уже ничего бы не спасло. Дарья бы не смогла жить с ним после этого. Смогла бы она вообще жить?..

— А вам она нужней, чем мне? — тихо спросил он.

Ставрос помолчал и ответил, устремив на Василия черный взгляд:

— Когда «Восточный экспресс» отходил от Халкидонского вокзала, я не хотел жить. Первым моим чувством в тот момент, когда я понял, что выжил в катастрофе, было сожаление. Я выжил, но живым себя не ощущал. Я почувствовал, что опять живу, только на следующий день. В тот момент, когда ко мне в палату вошла Дарья с моим сыном.

Василий несколько секунд глядел в стол, потом молча поднялся и вышел в коридор. Только уже выйдя на лестничную площадку, он повернулся к Ставросу и сказал:

— Спасибо за коньяк. И прощайте.

— Удачи, господин Феотоки!


 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия