8 января 2016 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (22)



Происходившее в Большом Дворце той ночью и на следующий день, походило на новомодное реалити-шоу. Прямую трансляцию из обиталища византийских императоров вели все телеканалы, и многие зрители потом признавались, что не могли оторваться от зрелища часами, лишившись сна и аппетита. Во-первых, на телеэкранах вдруг появилось то, чего никто никогда раньше не видел: роскошные залы древних дворцов, куда редко попадали корреспонденты, и даже императорский кабинет и опочивальня. Во-вторых, эти кадры были сделаны в обстановке драматической, революционной: всюду шныряли люди в масках, с фонарями и факелами, со щитами и с палками, некоторые даже врывались в таком виде в храмы, хотя их и порицали соратники. Но внимательный зритель также мог видеть, как трансформируется мятежная толпа, как она разлагается и разоружается. Действительно, с исчезновением видимого врага многие оставили доспехи. Целые отряды повстанцев превратились в толпы экскурсантов и бродили по залам и дворцам, восхищенно рассматривая интерьеры и экспонаты. Иные же бросали палки и обзаводились мешками — очень заманчива была идея поживиться чем-нибудь в этом чуде света. Конечно же, мародеры предпочитали делать свое дело без присутствия камер, однако сцены их разрушительной работы все равно попадали на экран, но поначалу этому никто не придал значения — думали, что вездесущим репортерам удается подсматривать за всеми.

Очень интересно было наблюдать и за передвижениями по Дворцу представителей временного правительства. Они пытались обосноваться в каком-либо помещении и начать работу, но им все время что-нибудь мешало: то нет связи, то не включается свет, то вдруг закрываются нужные двери и никто не может понять, как их открыть… При этом было видно, что взбунтовавшихся синклитиков не меньше, чем простых горожан, гложет любопытство. Целой толпой пришли она в парадный зал Магнавры, ощупывали золотых павлинов и чудесные деревья у трона — если им раньше и приходилось их видеть, то лишь на почтительном расстоянии. На троне, разумеется, очень быстро расположился Михаил Дука — с довольной, но все же неуверенной миной. И было от чего ощущать неуверенность: никто и глазом не успел моргнуть, как трон с перепуганным узурпатором оказался под самым потолком. Дука потешно болтал ногами и требовал вернуть его на землю, но никто не понимал, что для этого нужно сделать. Наконец, притащили длинную лестницу и спустили вниз претендента на регентство.

Надо ли говорить, что граждане Империи — почтенные отцы семейств, степенные матроны и все сколько-нибудь досужие люди, имеющие возможность целую ночь просидеть перед телеэкраном, — смотрели на все это с содроганием. Становилось все очевиднее, что мятеж — просто фарс, не имеющий ни малейшего содержания. В священных или, уж во всяком случае, перенасыщенных историческими смыслами помещениях, казалось, резвятся буйные школьники или стая падких на блестящее сорок.

Вскоре и сами повстанцы поняли, что происходит что-то не то. Первым делом они попытались призвать свои отряды к порядку и вернуть им управляемость — куда там! Если бы силы астиномии перед окружающими старый Город баррикадами вели себя поактивнее, можно было бы объявить тревогу, но сейчас… Никто не слушался приказов: всем казалось, что цель достигнута, власть в руках временного правительства. А если не так, то… что тут делать, размахивая палкой? Уж лучше отдохнуть, выпить вина или отколупнуть на память камушек.

Тогда командиры бунтовщиков поспешили удалить из Дворца всех корреспондентов, но это не помогло. Дворец продолжал следить за каждым движением внутри и безмолвно взывать о помощи. Операторам в ту ночь пришлось немало побегать — а как иначе передвигаться по огромной территории? — потому и картинка порой выходила смазанная, трясущаяся, с прерывающимися голосами героев. «Скорее, бежим вперед, там самое интересное!..»

Ворвавшись в личные покои императорской четы, бунтовщики ожидали найти там множество свидетельств, компрометирующих династию. Но ничего вопиющего и даже просто особо примечательного там не было. Константин с детства усвоил сентенцию: «Свой быт нужно строить так, чтобы, если ты ночью умрешь, наутро над тобой не смеялся гробовщик или слуга, который будет разбирать твой хлам».

Единственным свидетельством преступности режима был кодекс Пурпурного Евангелия, найденный в молельне Константина. Мятежники возмущенно потрясали драгоценной книгой перед объективами. Обвиняли императора в краже древностей из музея и использовании сокровища мировой культуры в личных целях.

Но больше ничего: ни пыточных застенков, ни кладовых с награбленным добром, которые непременно должны иметься у тирана, — это становилось даже скучно.

Правда, через некоторое время появился репортаж из некоего помещения, сплошь оклеенного порнографическими плакатами. Константин очень смеялся, глядя на экран — он ненадолго заехал во Врийский дворец навестить семью. Евдокия возмущенно фыркала:

— Что же это такое?!

— Ничего, — успокаивал ее император, — все скоро разъяснится!

И действительно, через час на государственных каналах прошел репортаж из материала, снятого скрытой камерой: некие люди в масках волокут по коридорам бумажные рулоны, после чего с непристойными шутками развешивают по стенам омерзительные картинки.

После этого повстанцам окончательно стало ясно, что Дворец живет своей жизнью и эта жизнь им враждебна. Бросились искать камеры наблюдения, но разыскать их оказалось совершенно невозможно, нашли только систему, отключенную двадцать лет назад. Дворец между тем продолжал подсматривать и подслушивать. Ему явно не нравились захватчики — все эти люди, расположившиеся во залах, храмах, разбившие палатки на лужайках парков, все эти незваные туристы и мародеры. Несколько раз Дворец даже включал сплит-систему и заливал противопожарным составом молодчиков, пытавшихся выковыривать из стен драгоценную инкрустацию — эти кадры тоже шли в прямой эфир.

Около трех часов ночи на всех экранах страны появился император Константин. Он сообщил, что двор покинул Большой Дворец во избежание ненужных жертв и перебрался в Ираклию и что там же проходит экстренное заседание Синклита. Константин поблагодарил всех горожан, поддержавших законную власть в первые часы бунта, и призвал городские общины Фракии и Вифинии прислать в столицу добровольцев, буде таковые найдутся, или как-то иначе продемонстрировать свое отношение к событиям. Император разрешил использовать для передвижения часть муниципального автопарка, в соответствии с законом о чрезвычайном положении.

— Ромеи! — сказал он в заключение своей короткой речи. — Действия сил правопорядка будут эффективны и оправданы лишь в том случае, если вы покажете им свою поддержку. Кроме того, наши сограждане, обманутые безответственными популистами, должны видеть, что думает и что делает большинство политически активного населения.

В ответ мятежники устроили своеобразный перформанс. Они въехали в дворцовый парк на автокране и торжественно утопили в фонтане статую, недавно возвращенную итальянцами, в чертах лица которой многим чудилось сходство с Константином. Колосс из Барлетты стоял в парке временно, пока шли работы по возведению постоянного постамента на площади Империи. Его тщательно обвязали стальными тросами и оторвали от земли. Момент, когда бронзовые ноги закачались в воздухе, был встречен овацией. В статую полетели камешки и комья земли. Кто-то плясал от радости, кто-то обнимался, а кто-то кричал, что император бессилен, что никто его не поддержит и вся страна уже восстала, что какой-то таксиарх ведет танковую колонну из Смирны… Бронзового императора погрузили лицом вверх в наполненную водой чашу. Колосс, который выглядел столь внушительно в вертикальном положении, показался беспомощной детской игрушкой, когда закачался в воздухе, а потом и скрылся под водой, которая тут же хлынула их фонтана во все стороны, замочив передние ряды бунтовщиков. Величественно простертая чуть не полторы тысячи лет назад рука с крестом теперь самым жалким образом высовывалась из бассейна, словно длань бронзового покойника. Рядом торчала другая рука, сжимающая бронзовое яблоко — искушение ночного эдема… Крики и свист толпы покрывали призывы к осторожности — последняя, впрочем, была соблюдена: уважение к памятникам, как отметил какой-то иностранный наблюдатель, не покидало византийцев даже в чрезвычайных обстоятельствах.

Наверное, этот момент и был кульминацией бунта. Символический противник утоплен, уличные экраны, на которых можно было видеть реального императора, повреждены или отключены от питания. Все говорило о том, что одержана победа! Ее приняли с надеждой: «Теперь все будет по-другому! — говорили повстанцы. — Совсем другая жизнь!»

Правда, у Дуки с приближенными так ничего и не получалось освоить во Дворце. На месте главного узла связи они обнаружили глубокую шахту с броневой плитой на дне. Очевидно, большая комната вместе со всем оборудованием была сделана таким образом, что уходила под землю в случае опасности. До рядовых участников бунта это обстоятельство практически не дошло, они были уверены, что временное правительство контролирует ситуацию — разве оно не состояло из опытных синклитиков?

Синклитики и правда старались вовсю: развернули импровизированный пункт управления Империей, со спутниковыми антеннами и переносными телефонными станциями, новоназначенный министр обороны силился наладить контакты с воинскими частями, а новый министр внутренних дел пытался связаться со своими новыми подчиненными — само Министерство было на галатской стороне, и путь туда был закрыт. Но все было тщетно. Под утро Первый канал показал ролик со смешными комментариями, которые делали дежурные архонты при попытках переподчинить их временному правительству — и это все несмотря на множество обращений и заявлений мятежников, которые аккуратно выдавались в эфир.

Утреннее солнце осветило странный и невиданный ранее пейзаж. Над старым Городом лениво поднимались несколько столбов черного дыма, но было непривычно тихо: ни гудков кораблей в Золотом Роге, ни гомона разноплеменной толпы на улицах, ни звона трамваев, ни даже колокольного звона. Никто не зазывал туристов на завтрак в кофейни и таверны, никто не поднимал с лязгом жалюзи на витринах. Даже чайки и голуби, казалось, притихли. Босфор опустел, только военные корабли виднелись тут и там в сероватой дымке, как грозные и неусыпные стражи. Если бы не нереальная обстановка во дворцах, храмах и на аллеях парка, если бы не рука с крестом, торчащая из бассейна, можно было бы подумать, что все это вообще сон.

На рассвете телевидение показало обращение патриарха. Трясущийся старик со слезами на глазах поведал о том, что за прошедшие сутки в Городе погибло как минимум пять человек, пять мирных жителей. Двое добровольцев скончались от ран, полученных на баррикадах, один мертвый мятежник вывезен «скорой помощью» со Средней улицы. Еще двое убиты при невыясненных обстоятельствах…

— Остановитесь, христиане! — закончил патриарх. — Наверняка на улицах уже есть новые жертвы, а ведь в них нет никакого смысла!

Мало кто из повстанцев слышал эту короткую речь, но ее содержание скоро стало известно. Многие приуныли и задумались. Дух грозного Ареса уже не витал над толпой — удовлетворившись символической жертвой, он отлетел куда-то в сторону Олимпа, а с ним потихоньку испарились агрессия и жажда разрушений. Внимательные зрители успели заметить, что людей в касках и с палками ни на Августеоне, ни во Дворце больше нет. Они разошлись в разные стороны мелкими группками, смешались с толпой, растворились и пропали. По телевидению мелькнул недлинный, но выразительный кадр: примерно сотня людей в камуфляже стоит на внутреннем хозяйственном дворе, построившись в две шеренги. Потом по команде поворачивается налево и быстрым шагом покидает Дворец через пролом в ограде. Августеон притих, лишь кое-где дымились костры. Энергия отсюда ушла в Большой Дворец, но там, не дождавшись настоящего дела, распылилась, разбрелась по углам, расположилась на короткий ночлег под деревьями парков.

Внезапно стало понятно, что все кончилось. Словно завершился длинный-длинный современный спектакль с непременным участием публики, и хмурые работяги разбирают декорации, чудом досидевшие до конца зрители расходятся по домам. Да многие и на самом деле расходились, понемногу побрели в сторону Средней — стало известно, что там астиномия устроила пропускной пункт и выпускала всех желающих с миром после поверхностного обыска.

Однако закон восстания требовал продолжения активности, и она вскоре продолжилась. Около полудня Дука объявил о начале большого народного собрания на ипподроме и пригласил своих сторонников проследовать туда. Древний цирк наполнился публикой быстро, но что это было за собрание! Люди ходили по рядам, переговаривались, смеялись и потирали глаза после тяжелой ночи, ораторов слушали не особенно внимательно. Новоиспеченный регент стоял в Кафисме в окружении трех-четырех коллег и десятка вооруженных охранников. Он первым начинал хлопать по окончании коротких выступлений.

А в это время легкий прогулочный катер на предельной скорости несся к пристани Эвдома. В каюте прятались от соленых брызг четыре человека, умостившись на пластмассовых ящиках. На палубе стоял император Константин собственной персоной — лицо его было мокро от морской воды, как и одежда, но он пристально смотрел вперед, на приближающийся берег. Препозит Евгений стоял рядом, уцепившись за фальшборт. На нем уже не было привычного гиматия: препозит был одет в оранжевый гидрокостюм, очень необычно сочетавшийся с окладистой бородой. Константин был облачен во вполне античное одеяние, напоминавшее пурпурный халат.

— Государь, все же прошу согласиться со мной: это авантюра! Вызови телохранителей, ты не должен так рисковать сейчас, — упрашивал Евгений.

— Нет, друг мой, не соглашусь, — спокойно отвечал Константин. — Если мне сейчас нужна охрана, то не нужен я. Совсем. Давай же проверим это. Если правитель не может обойтись без охраны в собственной столице, куда он годится вообще?

Катер плавно затормозил и пришвартовался к причалу. Пассажиры быстро выгрузились, спутники императора подхватили свою поклажу, и маленькая процессия зашагала по мощеной дорожке в сторону громадной древней цистерны, в которой был устроен общественный бассейн. День был теплый и солнечный, и у воды собралось множество горожан из тех, кто не считал необходимым деятельно участвовать в общественной жизни — то есть представители большинства населения. Редкие прохожие узнавали василевса, здоровались и удивленно хлопали глазами, не в силах поверить в реальность встречи. Некоторые бросали свои дела, разворачивались и издали следовали за необычной процессией.

Михаил Дука тем временем говорил на ипподроме о необходимости официально объявить о низложении императора и учреждении регентства. По его мнению, все, собравшиеся сейчас на ристалище, составляли протопарламент, и вообще ипподром должен теперь контролировать ситуацию в Империи.

— Ты слышишь меня, народ? — вопрошал он время от времени.

Ответом были нестройные одобрительные крики.

— Итак, — продолжал будущий регент, — мы объявляем Константина Кантакузина низложенным и назначаем выборы в новый Синклит. Прежний показал себя с самой плохой стороны, отказавшись признать волю народа и поддержав тирана. Разве мы не вправе распустить его? Вправе!

Оратор он был никакой — Константин, который, по общему мнению, не обладал даром Демосфена, казался на фоне Дуки опытным учителем риторики.

— Верно! Долой! — ревели крикуны.

Но внезапно все изменилось: опустились большие козырьки, раздвигавшиеся в жаркие дни над трибунами, защищая их от солнца, и над каждым сектором зажегся телеэкран, где появился император. Вернее, сначала пошел репортаж Первого канала, состоявший из нескольких включений. Корреспонденты передавали с основных магистралей, ведущих к Городу — все они была заполнены автобусами, в которых ехали решительные мужчины из окрестностей столицы. Они пели, кричали и размахивали флагами. Ехали вифинские шахтеры, члены сельских пожарных команд и дружин взаимопомощи. От автобусных гудков стоял такой шум, что корреспонденты не слышали самих себя. Стекла машин украшали портреты императорского семейства, над ними развевались флаги Кантакузинов, церковные хоругви, но встречались также знамена футбольных клубов и парламентских партий. Не было только флага Партии Реформ: журналисты сообщали, что по слухам, автобусы, которыми отмечены такими флагами, останавливают и переворачивают.

Дука метался по Кафисме, требуя отключить трансляцию, но никто не мог этого сделать. Нашедшийся инженер только беспомощно тыкал в кнопки: компьютеры зависли…

Народ между тем приготовился слушать Кантакузина, да и мудрено было не слушать этот голос, усиленный динамиками.

— Друзья мои! — начал император. — Мне весьма прискорбно смотреть на все происходящее у нас в столице. Полагаю, вам уже тоже. Вы получили возможность познакомиться с местом, откуда тянутся нити управления Империей. Но эти нити не даются всем и каждому. Они здесь есть, но их в то же время нет. И вовсе не потому, что у вас нет доступа к правительственной связи — пожалуйста, в Кафисме тоже есть переговорная комната, можете ей воспользоваться, аппаратура работает. Но дело не в том, сколько у вас телефонов, а в том, будет ли кто-то слушаться ваших приказов. Это крайне банально, но это, тем не менее, так. Странно, что приходится это объяснять! Вы полагали, что, стоит только занять место нашего обитания, как государство замрет в нерешительности, выжидая, кто теперь будет хозяином? Вы думали, что его скелет настолько слаб, что развалится от первого толчка? Это было ошибкой, вас обманули. Средневековые методы уже не работают — они работают в Московии, в Южной Амирии, но не у нас. Полагаю, кое для кого из ваших предводителей это не столь уж неожиданный результат, но не стоит пока об этом. Я просто хочу донести до вашего сознания мысль о том, что государственные чиновники и солдаты служат не нашей скромной персоне, а всем ромеям, и они выполнят свой долг. А все изменения в стране будут происходить так, как происходили и раньше, то есть в строгом соответствии с законом. Сейчас к столице движутся тысячи добровольцев, решительно желающих восстановления порядка, но я предлагаю закончить все до того, как астиномия при их поддержке начнет очищать Город. Уже организовано три коридора для добровольного выхода, так давайте расходиться. Выпускать будем абсолютно беспрепятственно, даже тех, в ком узнают баррикадных драчунов. Вот те, кто совершил серьезные преступления, будут арестованы, но их, по большому счету, единицы, и я догадываюсь, что они уже давно покинули ваши ряды. Так что объявляю праздник закрытым. Пора умыться, принять душ и, наконец, нормально пообедать. Я, впрочем, воспринял вчерашний намек на необходимость очищения и даже готов последовать совету. Предлагаю так же всем остальным смыть грязь и пыль прошедших суток. Я начинаю.

В этот момент камера отъехала, и стало видно, что император стоит на краю огромного бассейна в окружении толпы полуодетых людей, зачарованно внимающих речи. Константин быстро сбросил одеяние, повернулся, и, сверкнув загорелым торсом, ушел под воду. Вынырнув, он приглашающе замахал рукой. Купальщики с хохотом и криками стали падать в бассейн, поднялся невообразимый гвалт. Все происходящее снимала еще и ошалевшая от неожиданности группа «Прусса-ТВ», случайно оказавшаяся поблизости.

Ипподром оценил интермедию по достоинству, на трибунах засмеялись, зааплодировали и… зашевелились. Дука пытался что-то кричать со своего места, но его никто уже не слушал. А потом произошло странное: на верхнем ярусе Кафизмы возникла какая-то суета, даже, кажется, потасовка, — и Дука пропал, исчез со всеми своими людьми. Кому-то даже показалось, что пол трибуны, ушел вниз, вместе с главными бунтовщиками. Вместо них в императорской ложе появились вооруженные люди в масках и в зеленой форме. И высокий, сухой белобрысый человек, подойдя к микрофону, рявкнул:

— Повторяю, представление окончено! Коридоры для выхода за Вуколеоном, в Неории и на Средней. Давки не создавать, двигаться не торопясь, все успеют!

Когда Константину, успевшему только вылезти из воды и обтереться, показали этот фрагмент трансляции с вебкамеры, он поджал губы и покрутил головой:

— Я так и чувствовал, что Граббе не усидит! Хотя не ожидал такого поворота… Но, в общем, — промолвил император задумчиво, — он сработал правильно и своевременно… Посмотрим, что будет дальше.

С ипподрома тем временем потекли ручейки людей. А ветер с севера по временам доносил сплошной рев от гудков автобусов, двигавшихся по Босфорскому мосту.

оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия