11 января 2016 г.

Восточный экспресс: То, чего тебе хочется (1)



Хотя Василий не мог полностью скрыть свое состояние от возниц и прочих ипподромных друзей и знакомых, он рассказал о грядущем разводе только после визита в суд. До встречи с Дарьей он на все вопросы только рукой махал и отмалчивался: несмотря на возмущение в разговорах с Иларией, он питал в глубине души странную — а теперь и вовсе представлявшуюся глупой и малодушной — иллюзию, что он серьезно поговорит с Дарьей и, возможно, все еще объяснится, исправится… Порой ему даже казалось, что происходящее — какой-то дурной сон. Но проснуться не удалось, и теперь пришлось рассказать правду. На ипподроме ему сочувствовали, возмущались: «И чего ей было надо?! Ну, бабы…» Однако кое в ком он ощутил и скрытое неодобрение, которое словесно выразил, правда, только Трофим, пожилой конюх зеленых:

— Эх, молодежь! — сказал он, пожевав губами. — Никоего у вас порядку нету! Распустил ты ее, Василь, вот че я тебе скажу! Оттягал бы за волосы разок-другой, так она быстро бы знать забыла, как шляться по ференциям со всякими хмырями!

Аристотель Ставропул, второй возница зеленых, новый товарищ Василия по грядущему Золотому Ипподрому, хмыкнул, услышав эту тираду: мол, что со старикана взять, не то поколение, да сам из деревни, где ему городские нравы понять! Но все-таки Феотоки догадывался, что и кое-кто из его ровесников думал, что он просто не справился с женой — то ли и впрямь «распустил», а то ли, может, и не додал чего… Просто так ведь женщины не сбегают, верно?

Все это раздражало, даже бесило. Василий решил поменьше распространяться на ипподроме о своих семейных неурядицах и с содроганием думал о том, что так или иначе на Золотых бегах о разводе прознают журналисты… Несмотря на дружбу со Стратиотисом, Феотоки терпеть не мог эту пишущую братию, готовую в погоне за сенсацией распотрошить чье угодно белье. Конечно, солидные издания и тем более «Синопсис» не позволяли себе полоскать личную жизнь знаменитостей, ограничиваясь сообщениями короткой строкой в разделах светских и полусветских хроник, зато третьесорные газетенки и новостные порталы не гнушались ничем и боялись только судебных исков. Но не вчинишь же иск только за то, что кто-то написал о твоем разводе с женой и предположил, чего ей в супружеской жизни с тобой не хватало… Интересно, какова будет версия газетчиков? Сумеют ли они вызнать, на кого жена его променяла? А если узнают, то… в любом случае насочиняют какой-нибудь пошлой мерзости! Василий скривился и подумал, что первому же журналисту, который вздумает сунуться к нему с вопросом о личной жизни, он вместо ответа даст по шее. И плевать, что это не по-христиански!

Возвращаясь домой в тот день, когда он, наконец, поделился с товарищами по ипподрому новостью о будущем разводе и получил отповедь от Трофима, Феотоки, стоя на светофоре и рассеянно глядя на людей, переходивших Морскую набережную перед носом его автомобиля, зацепился взглядом за девушку с длинными распущенными волосами и, вспомнив слова конюха, нахмурился. «Оттаскать за волосы»… Какая чушь, чтобы не сказать — варварство! Что это изменило бы?..

Но внезапно ему представилась Дарья в ночной рубашке, стоящая перед зеркалом. Вот он подходит к ней сзади, сгребает густые золотисто-русые волосы, с силой дергает вниз, разворачивая ее лицо к потолку и… впивается в полуоткрытые губы грубым собственническим поцелуем…

Вой гудков, поднявшийся сзади, заставил его очнуться: уже загорелся зеленый. Василий резко нажал на газ. «Фу ты, прóпасть! — подумал он. — Что только лезет в голову?!» Он никогда в жизни не делал с Дарьей ничего подобного, и ей такое, разумеется, не понравилось бы. Но откуда эти мысли?! Впрочем, он ведь давно… У него давно не было женщины — так теперь, кажется, придется выражаться. С начала Великого поста. Почему-то все плохое в этой истории случалось на Пасху. Тогда после Пасхи Дарья уехала в Дамаск и попала в объятия к Ставросу, а сейчас она встретила его снова — и вот результат! Развод, дети остаются без матери… А ведь никто из ипподромной братии не посочувствовал детям, вдруг сообразил Василий. Значит ли это, что они думают, будто он… скоро снова женится, найдет Дарье замену? Ну да, ведь это логично: он еще молод, а детям нужна мать… Как будто им может быть нужна какая-то другая мать, кроме Дарьи! А может, друзья думают, что он отдаст детей ей? Но отдать — значит уступить их воспитание Ставросу, вот еще не хватало! Нет, никогда не отдаст он своих детей этому наглецу! Господи, ну почему все так ужасно вышло?!..

Сочувствовали ему коллеги по ипподрому или тайно сомневались в правильности его поведения по отношению к жене — в обоих случаях, как Василий внезапно обнаружил, ему не с кем было поговорить о своей проблеме. Если не считать Иларии, конечно. Но с ней он уже обсудил все, что можно, а кое о чем говорить вовсе не хотел — все-таки она женщина и к тому же подруга Дарьи… А ему теперь хотелось узнать мужской взгляд на случившееся, причем взгляд человека более-менее церковного — и скорее более, чем менее. Единственным среди зеленых, с кем бы он, пожалуй, мог бы это обсудить, не опасаясь, что тот его не поймет, был недавно покинувший ипподром Михаил Нотарас, племянник одного синклитика, сам переживший развод два года назад. С зелеными Феотоки еще не успел сойтись потеснее, а красные до сих пор дулись на него за то, что он их покинул — или даже «кинул», как с горечью заявил димарх. Тем не менее поговорить с кем-нибудь хотелось, поэтому Василий обрадовался, когда в субботу ему позвонил Панайотис и предложил встретиться вечером за бокалом «Эфеса».

Для посиделок Стратиотис выбрал бар «Колонна» на Форуме Константина, называвшийся так потому, что вход туда находился в окружавшем площадь портике напротив единственной колонны, выбивавшейся из общего овала южной колоннады: Бог знает почему, при реконструкции Форума, вместо гладкой белой колонны, из каких состоял весь портик, здесь, недалеко от западного входа на Форум, поставили другую — более массивную и украшенную рельефами в виде павлиньих глазков. В начале двадцатого века бар был местом встреч творческой богемы Константинополя: здесь читали свои сонеты Исаак Аркокондил и Маргарита Дамила, обливал ядом политиков и церковников сатирик Юлий Загори, завораживал публику стихами Николай Гебреселассие… Позже, лет пятьдесят спустя, бар облюбовали музыканты-неформалы всех мастей, а столик, за которым любил зажигать знаменитый Петр Ламба, до сих пор сохранялся в баре. На стене там висела большая мраморная доска, где были выбиты имена всех знаменитостей, когда-либо бывших завсегдатаями этого заведения.

Выбор этого места удивил Василия: «Колонна» была чуть ли не самым знаменитым и уж точно самым дорогим питейным заведением в Городе, но туристы без сожаления тратили там на бокал пива или вина такие суммы, на которые можно было бы отлично пообедать в таверне где-нибудь на проспекте Палеологов или в Галате, и бар всегда был переполнен. Однако Пан уверил возницу, что они «прекрасно устроятся», и действительно, когда они вошли в полутемный зал, чьи стены были отделаны пестрым мрамором, а со сводов свешивались гирлянды разноцветных стеклянных фонарей, официант сразу же провел друзей по боковой лестнице справа от входа на второй этаж, в небольшую комнату над портиком, где были мягкие кресла-пуфы, низкий столик и вид из окна прямо на Форум и колонну Константина.

— Ух ты! — сказал Василий, оглядываясь. — Не знал, что тут есть такое.

— Здесь на этаже несколько комнаток под заказ, для вип-персон, так сказать, — улыбнулся Панайотис.

Друзья опустились в кресла и сидели, молча глядя в окно на людскую круговерть, пока официант не принес им целый бочонок пива с краником, два бокала и огромную миску с солеными орешками.

— Думаешь, мы все это выпьем? — с сомнением рассмеялся Феотоки.

— Гулять так гулять! — отозвался Стратиотис. — В смысле, много не мало, — поправился он, — лучше пусть останется, чем гонять официанта, пусть уж нам никто не мешает! У них и так хватает беготни…


Они выпили за встречу, помолчали.

— Я, собственно, хотел сказать, — заговорил Пан, смущенно кашлянув, — что я тебе всячески сочувствую и… Ну, словом, ужасная история!

— Ужасная, — согласился Василий. — А еще хуже то, что я не понимаю, как все так вышло. Мы жили… душа в душу! Разве что путешествовали не так много, как Дари хотелось бы… Но дети маленькими были, она тогда сама вроде не стремилась… И вдруг за каких-то несколько месяцев… Ведь все началось с того, что она пошла работать в лабораторию и там познакомилась с этим химиком.

— Да? Я же подробностей не знаю, мне Лизи только немного рассказала, что от Иларии услышала. Так значит, Дарья с ним давно знакома?

— С осени пятнадцатого, — мрачно ответил Василий, отхлебнув пива. — Она тогда сказала, что ей скучно, хочется развеяться…

Он вкратце рассказал Стратиотису все, что узнал от жены.

— А теперь она заявляет, что хочет насыщенной жизни: наука, путешествия, общение с интеллектуалами, плотские удовольствия… Что святые отцы — зануды, что она больше не хочет христианского благочестия, а хочет быть «просто человеком»… Я смотрю на нее, слушаю — как будто какая-то другая женщина… А она еще и говорит, что вот теперь она настоящая, а раньше была… замороженной, как в какой-то сказке. Она даже думает, что если б я знал, какая она настоящая, я бы на ней и не женился. Может, и так, но мне-то настоящей казалась та девушка, на которой я женился, как я мог предположить, что она ненастоящая?! Какой-то бред… По-моему, ей просто наскучило христианство, вот и все. Или, может, как материалисты говорят, «бытие определяет сознание»: ей хочется быть… с любовником, вот она и выдвинула теперь к христианству массу претензий, чтобы легче было от меня уйти, — Василий чуть помолчал. — Но, в конце концов, я ведь не религозный фанатик! Я… да я бы мог принять и ее уход из Церкви! Я же никогда не тащил ее в храм силой, не заставлял поститься или молиться, она все это делала сама, добровольно!

Василий докончил очередной бокал пива и со стуком поставил на столик. Панайотис наморщил лоб и спросил:

— А почему святые отцы — зануды?

— Наверное, потому, что учат воздержной жизни ради царства небесного, а ей хочется насыщенной жизни здесь и сейчас, — усмехнулся Феотоки. — Скажи, а твоя Лизи читает каких-нибудь отцов?

— Нет, увы! — скорбно вздохнул Пан. — Я ее иногда пытаюсь заинтересовать, но… Она только так, что в церкви в проповеди перескажут, то и знает, да и то критикует, пересуживает, — он пригорюнился, но тут же добавил: — Но Евангелие она читает, оно у ней даже на столике в спальне лежит!

— Ясно, — Василий снова подставил бокал под краник и, наблюдая, как в нем играет и пенится, поднимаясь, золотистая жидкость, медленно проговорил: — Мне иногда теперь думается, что если б Дари была такой же как Лизи, в смысле — не сильно церковной, она бы так не поступила. Как где-то сказано: малое бывает прочнее великого…

— А знаешь, — встрепенулся Пан, — Лизи мне однажды сказала, что Дари после монастыря лучше было бы пожить светской жизнью какое-то время, а не сразу замуж выходить… Ну, это я не знаю, не думаю, что это так уж важно, — пробормотал он тут же, смутившись. — Просто Лизи, кажется, думает, что вы и дома живете как в монастыре…

— Как в монастыре, — повторил Феотоки. — Как в монастыре, ха! Да не жили мы, как в монастыре! У нас даже был секс! — он расхохотался. — Вот скажи, — он ткнул бокалом в сторону Панайотиса, — у вас с Лизи хороший секс?

— Э… — Стратиотис слегка поперхнулся пивом и покраснел. — Н-ну как… не жалуемся…

— Дари сказала, что у нас не было хорошего секса… а с этим Ставросом у нее, значит, был…

— А… что она имеет в виду… под хорошим? — нерешительно спросил Пан.

— А кто ее знает! — злобно отозвался Василий. — Я у них там в Дамаске свечку не держал!

Панайотис окончательно смешался и надолго присосался к пивному бокалу, после чего, очевидно, почувствовал себя уверенней и произнес:

— Думаю, секс тут не при чем! Сказала одна преподобная про это: с какой стороны лодки ни зачерпни, вода одна и та же. Просто искушение такое у Дари было… А потом ведь она приехала из Дамаска и старалась жить, как раньше! Ведь правда же, старалась?

— Старалась. Это она так говорит, — сумрачно ответил Феотоки.

— Но у нее не получилось…

— Значит, плохо старалась, — еще мрачнее отрезал Василий.

— Все это бесовские козни, — пробормотал Пан.

Они помолчали, выпили еще. За окном на площади кипела жизнь, и это бурление раздражало Василия. Сколько людей, и из них, наверное, единицы думают о «бесовских кознях», остальные просто живут… как люди. Так, как теперь собирается жить Дарья. Хочет быть «просто человеком». Значит ли это, что они с ней жили не как люди, а… как кто? Они старались жить, как христиане. А христиане что ли не люди?!..

— Все дело в том, что она меня обманула, — сказал он. — Скрыла всё. Если б она мне призналась… я бы простил ее. Все дело в этом Ставросе. Она говорит, что за два года так и не смогла… разлюбить его, поэтому ни в чем мне и не призналась… Хотел бы я знать, чем он ее так покорил!

— А он, собственно говоря… что из себя представляет?

— Не знаю, я его не видел. Лари уверяет, что он мрачный тип. Неразговорчивый, мол… Но Дари-то он умудрился… заговорить…

— Но он ученый! — воскликнул Стратиотис. — А значит, должен быть в СЭВИ!

Пан достал планшет, и вскоре Василий уже глядел в лицо своего счастливого соперника — и с этой фотографии тот словно бы насмехался над Феотоки, с иронией глядя на обманутого мужа…

— Я хочу набить ему морду! — заявил Василий.

— А и набей! — одобрил Пан, не моргнув глазом. — Неприятная у него морда. Ехидная.

— И сам он ехидна.

— Но ведь, если б они не встретились снова, ничего бы не было?

— Может быть. Но они встретились. В Святой Софии. На Светлой. Как… промыслительно, — Феотоки саркастически усмехнулся.

— А дети, дети как же? — вдруг горестно возопил Панайотис. — Такая травма! Как Дарья на это решилась?!

— Да вот, решилась. Говорит: всех жалко, но жертвовать собой больше не могу. Нажертвовалась, мол.

— Жертвовать собой — это по-христиански…

— А она больше не хочет по-христиански. Ей надоело. Она хочет… хорошего секса. И не пятьдесят раз в году… Пан! У вас с Лизи секс сколько раз в году?

— Секс у нас… — Панайотис выпил уже достаточно, чтобы не смущаться этой темой. — Да у нас вообще секс всегда, когда она захочет! — вдруг пожаловался он. — Я ее не могу привести… к порядку!

— То есть как — всегда? — удивился Феотоки. — И в посты? И в Великий?

— Всегда! Как захочется ей, так и… Или мне… Нет, в Великий — нет, Великий она соблюдает… Она… благочестивая у меня…

«И это говорит Великий Пан, главный благочестивец “Синопсиса”! — подумал Василий в пьяном изумлении. — А мы с Дари… как дураки, соблюдали всё… Боролись со сластолюбием, как Ириней Эгинский учил… А результат? У Пана брак крепок… и он считает Лизи благочестивой… а мой брак развалился, и Дари считает меня… занудой…»

Ему стало ужасно обидно за себя, за Иринея Эгинского, даже за христианство. И в то же время мысль о том, что его завело в этот тупик, получается, собственное благочестие, очень злила.

— А давай выпьем, чтобы благочестия не было! — провозгласил он.

Панайотис икнул.

— То есть как… не было? Совсем?

— Совсем!

— Н-ну… как же без благочестия совсем? Это… неправильно.

— А что такое благочестие?

Оба мужчины недоуменно уставились друг на друга.

— Ладно! — качнул рукой с бокалом Василий. — Просто выпьем!

— Выпьем, — согласился Пан. — За все хорошее!

Домой Василий завалился довольно поздно, взяв такси. Еле передвигая ноги, добрался до лифта, не сразу попал ключом в замочную скважину, а войдя в квартиру, с удивлением увидел свет на кухне и тут смутно сообразил, что попросил няню посидеть с детьми до его возвращения. Вот только он предполагал вернуться гораздо раньше… и не в таком виде… Девушка вышла из кухни.

— Миранда! — простонал Феотоки, еле ворочая языком, и привалился к стене. — Простите, я… совсем забыл про вас… Мы с другом… немного засиделись…

— Ничего страшного, — улыбнулась няня, — иногда это бывает нужно. Дети уже спят, всё в порядке.

— Спасибо… Вы так… долготерпеливы… Но теперь вы… можете идти.

Он хотел посторониться, чтобы выпустить ее, но покачнулся и едва не упал. Она подхватила его за руку и успела подставить плечо.

— Давайте провожу вас.

— Вы так милы, — пробормотал Василий, оперевшись другой рукой на обувной комод, чтобы скинуть туфли.

Миранда помогла ему дойти до дивана в гостиной. Феотоки рухнул на него и, когда девушка накрыла его пледом, внезапно пробормотал:

— А если б я… оттаскал ее за волосы… ей бы понравилось?

Миранда пристально посмотрела на него и, усмехнувшись, тихо сказала:

— Не думаю.

Но Василий, погружаясь в пьяный сон, ответ вряд ли расслышал.

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия