2 декабря 2015 г.

Восточный экспресс: Нигредо (7)



Елизавета зашла к Иларии в гости в субботу, чтобы наконец-то узнать подробности семейной драмы Феотоки. Расспрашивала, пила кофе со сладостями, внимательно слушала. Лари выглядела обескураженной, и Лизи не совсем понимала, почему — неужели она так переживает из-за того, что посоветовала Дарье идти в лабораторию, где работал Ставрос? Елизавете казалось очевидным, что проблема была не в знакомстве Дарьи с этим загадочным Алхимиком, а в кризисе ее отношений с мужем. Из рассказа Иларии ей стало понятно и другое: подруга не так уж много знала о реальной подоплеке случившегося. Ну, та дарьина тоска, ну, Ставрос, но мало ли на свете привлекательных мужчин, не влюбилась же Дари в Киннама, например! А в Ставроса влюбилась, да так, что не жила без него, а выживала… Очень хочется познакомиться с ним! Брат самой Маро Лива, сын Мариам Ставру, подумать только, обалдеть! Ужасно любопытно, что это за мужчина! Наверняка необычный… Но Василия жаль, конечно!


— Бедняга! — сказала Лизи. — Экая ему непруха! Но ведь у него в свое время был богатый выбор, даже сама принцесса ему чуть на шею не вешалась, не говоря обо мне, — она усмехнулась. — Между прочим, женись он на мне, я бы с ним так не поступила. И не потому, что считаю себя хорошей, а Дари плохой. Просто я — прежде всего прагматик, а Дари — особа романтичная, это видно было еще тогда! А Василь, он такой… положительный и так далее, но в нем шарма не хватает. Изюминки какой-то.

— Ну, не знаю… — проговорила Илария слегка обиженно. — Василь очень хороший! Грига, правда, считает его занудой, но, по-моему, никакой он не зануда, просто занимается тем, что ему интересно и что он считает правильным, но он ведь не навязывает свое понимание другим! Дари про него никогда ничего плохого не говорила, даже когда призналась мне, что любит Ставроса!.. Что значит — нет изюминки? В чем она, по-твоему, должна заключаться? Вот в Пане твоем какая изюминка?

— Да Пан у меня — целый пирог с изюмом! — захохотала Лизи. — Точнее, он — задача для решения. Вроде сайта, перепорченного хакерами, который надо восстановить. Ты даже не представляешь, каким он был до того, как у нас с ним отношения начались — о, это было нечто! Таких снобов и зануд еще свет не видывал! Но оказалось, можно в нем и что-то человеческое откопать, и когда я это обнаружила, мне стало жутко интересно, смогу ли я из него человека сделать. Так вот до сих пор и занимаюсь… восстановлением сайта! И интересно, и поработать, и посмеяться… ну, и сопутствующие выгоды — положение, деньги и все такое. Тем более, что он с меня пушинки сдувает, да и как мужчина тоже вполне себе… Не, мне не на что жаловаться! А вот ты мне лучше скажи: какой он, этот Ставрос?

— Да я ведь с ним мало общалась… — Илария задумалась, вспоминая Алхимика. — Он… похож на черную пантеру, — вдруг сказала она и сама рассмеялась такому сравнению.

— О? — Лизи заинтересованно приподняла брови. — Хищный, сильный, грациозный?

— Что-то в этом роде… Не красавец, но вот грация в нем видна сразу, это точно. Он такой, знаешь, брюнет, высокий, худой, ходит во всем черном, говорит мало, шутит ядовито, очень умный, и… что-то в нем есть кошачье. И еще у него очень красивый голос. Бархатный такой, глубокий.

— Ну, понятно. Да еще, видно, любовник — высший класс, раз Дари даже про предохранение забыла! Короче, роковой мужчина. Мечтаю познакомиться! Надо воочию увидеть, на кого наша Дари сменила героя ипподрома и кумира здешних фанатов!

Илария быстро глянула на нее, но промолчала.

«Ну, что делать, я и правда не могу так же сочувствовать Василю, как она! — подумала Лизи, прочтя в ее глазах легкий укор. — Лари все-таки очень наивная…»

— Между прочим, я не шучу, — серьезно сказала она, пристально глядя на Иларию. — Что мы знаем о том, хорошо ли Дари с Василем было в постели? Он же благочестивый! Помню, когда мы с ним гуляли, он меня даже поцеловать ни разу не попытался, хотя я видела, что нравлюсь ему, и ждала… В общем, знаешь, если он в этом смысле аскет, то, может, тут и ключ к загадке сфинкса?.. О, я вспомнила! У нас ведь с Дари был про это разговор. То есть не разговор, а так, пара-тройка реплик, но я поняла, что у Василя на этот счет строго, в посты ни-ни и все такое, а Дари от этого была не то, чтобы в восторге…

Покрасневшая Илария пробормотала:

— Ты что, правда думаешь, что она… могла прельститься только из-за этого?!

— Да почему «только»? — Лизи досадливо тряхнула головой. — Вовсе я так не думаю, она же не вертихвостка какая-нибудь! Просто когда мужчина классный любовник, это по нему чувствуется, знаешь ли. И придает обаяния. Но главное не это…

— А что?! — воскликнула Илария. — Я все время об этом думаю, с тех пор как узнала о Проне, и не понимаю! То есть я могу сказать, что Ставрос умный, что в нем есть некая загадочность… может, и обаяние… Хотя на мой вкус он мрачный и замкнутый! Правда, Дари говорила, что в Дамаске он вел себя как-то иначе, чем у нас в институте… Ну, допустим, он там был общительнее… И что?! Это же как он должен был себя вести, чтоб она изменила мужу, пошла на все это?..

«Интересный вопрос!» Елизавета несколько секунд раздумывала, а потом сказала:

— Значит, так. Что мы имеем? Ставрос не красавец, но в нем есть отдельные привлекательные черты вроде голоса и некое обаяние. Так? Кстати, а сколько ему лет?

— Да уже сорок, я думаю.

— Ага. То есть старше Дари на десяток, мужчина с жизненным опытом и, считай, в самом соку. Предположительно, сексуален… Да ладно тебе смущаться! — Лизи засмеялась. — Что ты как девочка малая, в самом деле? Ты знаешь, кстати, что, по исследованиям, мужчины с низким бархатным голосом привлекательнее всего для женщин? Ничего-то ты не знаешь! А хочешь понять, почему Дари убежала от мужа!

— Но, послушай, ты все о внешних данных говоришь и… о физиологии… Я не верю, что Дари могла так легко на это польститься! Это… это пóшло, в конце концов! — возмутилась Илария.

Лизи пожала плечами.

— Это тебе так кажется, что если человек благочестив и ведет духовную жизнь, так он уже на такие вещи не должен быть падок. А на деле часто бывает вовсе наоборот! Даже отец Григорий наш, ну, из того храма, куда мы с Паном ходим, один раз в проповеди про это говорил и какого-то святого на эту тему цитировал… И потом, скажи, пожалуйста, что в том же Василе сразу бросается в глаза, когда с ним знакомишься? Интеллект? Добродетели? Или у него на лбу записаны взятые призы? Вот то-то и оно. Первое, что сразу видно, — он красавец! И это привлекает, согласись. Я про себя могу сказать, как на него запала: летит этакий Ахилл на колеснице по ипподрому… ну просто ах, и все тут! Это потом уже ты с ним знакомишься, общаешься, узнаёшь его вкусы и интересы… Так ты говоришь, Ставрос умный?

— Да, он большой ученый в своей области. Некоторые даже считают его гением… Я, правда, тут не спец, но докладов его несколько слышала на конфах, очень интересные! Видно, что он умеет нестандартно мыслить и… в общем, он талантливый ученый.

— Ага. Тогда, думаю, он не только в химии разбирается, а вообще много в чем. Чтобы подняться до гениальности, нужен большой кругозор, правда ведь? Ну, вот. Ум, жизненный опыт, что еще? Ядовито шутит? Тоже неплохо! Скорее всего, он должен хорошо разбираться в жизни. Как по-твоему?

— Пожалуй… — Илария задумалась. — Да, его доклады… Он ведь алхимию изучает, но подходит к ней… как бы это сказать… синтетически. То есть идея в том, что алхимия охватывает вообще все стороны жизни, а не только собственно химические превращения веществ, таково было средневековое мышление. Поэтому, чтобы понять алхимические тексты, надо смотреть на них именно как на многоуровневые рецепты, тексты обо всем… от земного праха до Бога, так сказать.

— Так вот же! — оживилась Лизи. — Он, наверное, страшно интересный собеседник, если его разговорить! Все, я просто жажду с ним познакомиться! Значит, интеллектуал и, видно, вообще колоритен… А теперь смотри сама: Дари в науку когда пошла? Ведь как раз после знакомства с ним! И она действительно увлечена теперь всем этим, диссер, вон, пишет, статьи… Это другой уровень, не Василя, разве не ясно? Это уровень Ставроса как раз. Василь, конечно, не дурак, но интеллектуалом его не назовешь. Ипподром — не то место, где совершенствуют мозги, там другие вещи надо развивать — силу, смекалку, быстроту реакции… в общем, понятно. А вот у Дари есть вкус к науке, он сейчас у нее развивается все больше, а кто ее подтолкнул на этот путь?

— Получается, Ставрос…

— Вот! Он показал ей новые горизонты, поднял на новый уровень… как-то так?

— Так… Да, — проговорила Илария растерянно, — наверное, тут можно и влюбиться…

— Да запросто! — кивнула Лизи. — Но это мы с тобой еще на кофейной гуще гадаем, считай. Вот когда посмотрим на этого героя вблизи и как он с Дари себя ведет, тогда уже можно будет что-то реально сказать. Но пока лично я не вижу в этой истории чего-то слишком удивительного. Или ты думаешь, что венчание автоматом гарантирует вечность супружеских чувств? — она усмехнулась.

Илария вздохнула и призналась:

— Я так не думаю, но меня это пугает.

— Пугает что?

— То, что даже самые искренние, казалось бы, чувства могут вот так взять и перемениться! Причем в любой момент, невзирая ни на что — ни на прожитые годы, ни на детей… Если б Дари сказать еще года три назад, что она изменит Василю, родит ребенка от другого мужчины и решит к нему уйти, она бы наверняка страшно возмутилась и оскорбилась! Ведь в то время она была совершенно уверена, что любит Василя и будет любить всегда! А теперь эта история… Когда я думаю об этом, мне страшно! Ну, вдруг со мной тоже такое может случиться? Ты… такого не боишься, Лизи?

«Так вот, что ее смущает!» — наконец-то поняла Елизавета и ответила:

— Нет. И знаешь, почему? Потому что вы, ты и Дари, вышли замуж по любви. А я — по расчету.

Илария широко раскрыла глаза.

— Ты хочешь сказать, что не любишь Пана?!

Лизи ощутила всплеск досады. Что за манера красить мир в черно-белый цвет?! Однако она постаралась ответить спокойно:

— Нет, я хочу сказать то, что, когда я решила выйти за него, у меня никаких этих романтических ах-бах не было, как у вас, всякого там опьянения чувств и прочей арабской вязи. Я выходила замуж с раскрытыми глазами, трезво сознавая, за какого человека я выхожу, зачем я за него выхожу и почему. Я знала его недостатки, знала его достоинства. Знала, что он любит меня и будет любить наших детей, что он постарается зарабатывать приличные деньги и обеспечит семью всем необходимым. Знала, что он, несмотря на разные смешные черты характера, человек деликатный, что он меня будет оберегать и обижать не станет, а если и обидит, то умеет просить прощения. Но я знала и то, что он нестерпимый зануда, благочестивец, паникер, любит пожужжать, понудеть, у него страшно искажен взгляд на мир, он бывает нерешительным, мямлей и… ну, в общем, его недостатки мне были известны. Я не принимала недостатки за достоинства, не закрывала на его недостатки глаза, понимаешь? Не думала, что «главное — любовь» и все будет хорошо. И, кстати, я знала и то, что в постели мне с ним будет хорошо, а это тоже важно, и всех этих христианских соблюдений девства до свадьбы я никогда не пойму! Почему-то считается нормальным до брака узнать характер и вкусы друг друга, а вот телесно спознаться — ни-ни. Экая бредятина! Ну, я понимаю, раньше вообще считалось, что тело — тьфу, низкая материя, чего о нем и думать, да и вообще не парились, подходят ли молодые друг другу хоть как-то, женили детей так, что они друг друга могли первый раз в день свадьбы увидеть, главное было «благочестиво» имущественные права обговорить и приданое… Но сейчас-то! Уже давно выяснили, что человек — психофизическое единство, что тут все сложно, что не только совместимость характеров важна, но и телесная… А попы всё впаривают эти байки про целомудрие! Да еще потом попробуй, разведись у них… Живут средневековыми понятиями, а на дворе двадцать первый век! — Лизи сердито фыркнула.

— А разве вы с Паном до свадьбы… — с изумлением проговорила Илария: видимо, от Панайотиса она такого совсем не ожидала.

— О, да! — засмеялась Елизавета.

— Похоже, я действительно многого не знаю о Пане, — рассмеялась и Лари.

— А то! В общем, я отлично знала, чтó мне в нем по нраву, а из-за чего мне с ним будет нелегко. Но мне и эта нелегкость была интересна — попытаться его изменить, перевоспитать, помочь ему, я же видела, что он и сам от себя страдает. Так что я с одинаковым расчетом выходила как за его достоинства, так и за недостатки, и не ошиблась! Вот если б я вышла за Василя или за одного парня из «Гелиоса», который за мной приударял тогда, еще неизвестно, что бы получилось, у меня о них не было такого ясного представления, как о Пане. Хотя к ним-то я как раз питала некие романтические чувства. Пан мне был симпатичен в какой-то мере, но я не могу сказать, что любила его, когда согласилась стать его женой. Зато теперь я точно могу сказать, что я его люблю, ценю и никогда не променяю ни на какого разромантичнейшего супергероя! И наш брак я считаю самой большой удачей в своей жизни. Так что мне все эти романтические любови даром не нужны! Если мне романтики захочется, так у меня вон, несколько полок с романами и целый диск на компе фильмами забит, но в жизни я предпочитаю стоять твердо на земле. Романтика хороша с гарантией только в книгах, а в жизни это лотерея. Вот тебе, например, повезло, а Дари — нет. Но ты не бойся, — улыбнулась Лизи, — я не думаю, вот честно, что тебе когда-нибудь захочется от Григи налево сбежать, у тебя с ним есть… как это называется, гармония. Вы с ним в чем-то похожие, а в чем-то разные, и это как-то так сплавилось… думаю, прочно. Ну, и потом, я Григу знаю: даже если ты от него в окно решишь выпрыгнуть, он тебя за ногу успеет поймать! — она засмеялась. — А вот Дари с Василем, они были какие-то… слишком одинаковые, когда женились. Ну, а теперь вот оказалось, что на самом деле их сходство было дутое и удержать их рядом не способно. Кстати, знаешь, даже, может, и хорошо, что этот Ставрос так с Дари сначала поступил — зато она теперь знает, что он не идеален и, думаю, знает кое-что и о его недостатках, а не только что он умный-остроумный и любовник классный. Так что, если при этом она его все равно полюбила и не смогла забыть, если она ради него идет на развод и все это, то второй ее брак уж будет покрепче первого, тут и гадать нечего!

— Ты, Лизи, прямо психолог какой-то, — проговорила Илария.

— А что, нельзя? Университетов я, может, и не кончала, но зато по жизни наблюдательна, а это, знаешь ли, ценнее, чем отвлеченные рассуждения о добре и зле!

— Да… может, ты кое в чем и права… А Пан что обо всем этом думает?

— Изо всех сил старается никого не осуждать!

Лизи прыснула, вспомнив отчаянные балансировки мужа на канате неосуждения.

— Он, наверное, больше Василю сочувствует?

— Не без того. Мужская солидарность, сама понимаешь! Но прикинь, он и тут нашел «знак свыше». Помнишь, как Василь продул свой первый Золотой Ипподром?

— Ну, конечно, помню, такое разве забудешь! Я же и с Григой тогда познакомилась…

— А Дари с Василем. И ты помнишь фамилию возницы, который тогда взял Великий приз вместо Василя?

Илария широко распахнула глаза и удивленно проговорила:

— Ставрос…

— Вот! Пан как это вспомнил, так и обалдел, целый вечер бубнил про «знаменье свыше» и «предвестие будущего», — Лизи усмехнулась.

— И что, он думает, это был прямо-таки знак, что Василя по жизни обойдет соперник с фамилией Ставрос? — скептически произнесла Лари. — Да ну, ерунда какая-то! Просто совпадение. Если во всяком таком знаменья выискивать, начнешь собственной тени бояться…

— Ты это Пану скажи, он тебя упрекнет, что ты не веришь в промысел Божий, — Елизавета засмеялась.

— При чем тут промысел?! — возмутилась Илария. — Это же получится, что Бог… упромыслил, чтобы Василь с Дари познакомились и поженились, но при этом заранее предопределил, что их брак развалится? Что за чушь!

— Ага, я так Пану и сказала, а он заявил, что Бог не предопределяет, а предвидит, и в зависимости от этого дает знамения будущего.

— Можно подумать, такое предвидение чем-то лучше предопределения! — с досадой сказала Лари. — Ну, предвидел Он, и что? Все равно получается, что Он… упромыслил знакомство и брак Василя с Дари, зная, что ничего из этого хорошего не выйдет! Кáк это вообще? Зачем?!

— Ну, зато Дари в Константинополе осталась.

— И что?

— Да то, что теперь она будет счастлива с этим Ставросом! — улыбнулась Лизи. — А если б она не вышла за Василя и вернулась в Сибирь, то что бы с ней было? Стала бы там монахиней, и конец всему! А Василь бы еще, пожалуй, тогда на мне женился… тоже, знаешь, надо мне такое счастье! — она фыркнула.

Илария ошеломленно молчала.

— То есть, — наконец, проговорила она, — ты думаешь, что вся эта история… знакомство Василя и Дари, замужество… все это было ради будущего Дари и Ставроса?

— Если рассуждать исходя из христианства со всем этим промыслом, то почему бы и нет? — Елизавета пожала плечами. — В этом есть своя логика. Ну, а так… почем я знаю! Да я вообще не понимаю этой христианской приверженности к промыслу Божьему! Что за удовольствие жить в мире, где за каждым твоим чихом надзирают, каждое твое движение учитывается, где тебя постоянно кто-то опекает?! Какой-то инфантилизм в бесконечной степени! Боже, подай то, Боже, подай се, Боже, управь мой путь туда, а не сюда… Возьми сам да управь, как тебе надо, инвалид что ли?! Ребенок в детстве получает воспитание, а потом вырастает — и до свиданья, мама с папой, любой нормальный человек хочет жить самостоятельно, а не так, как кто-то для него устроил и подстроил! Хорошая поговорка есть: «Бог создал мир и сказал: кто имеет разум, да продолжит свой путь!» Ну, конечно, если у тебя рак мозга, то тебе нужна постоянная опека, и правда, — тон Лизи стал совсем ядовитым. — Но если мозг твой все же работает, так используй его, на что он тебе дан-то! Что это за канюченье постоянное: подай, да подай? Да еще и просят не понимают чего! В церкви каждый день по нескольку раз просят… ну, например, «ангела мирна, хранителя душ и телес наших», — вроде все благочестиво, да? А если вдуматься? Нас ведь учат, что каждому человеку Бог при крещении ангела-хранителя дает… Хотя вообще-то в Евангелии Христос говорит, что у всех детей ангелы есть и лицо Бога на небе видят, и это Он говорил тогда, когда никакого крещения еще и не было, тем более для детей! Получается, в любом случае ангел есть или вообще у каждого с рождения, или уж у каждого христианина от крещения точно, так? Так на кой его каждый день заново-то просить, я не пойму? Что, Бог его не по-настоящему дал, а так, понарошку? Или Он его с утра дает, а вечером отнимает? Или что? Я не пойму чего-то! Да вообще, знаешь, я на службе часто стою и думаю про все эти прошения… Ну, скучно же одно и то же каждый раз слушать, я вот и думаю: а зачем мы постоянно просим того или этого? При том, что ничего из этого в реале не видно, что оно так уж прямо подается! Веками молятся, молятся, а воз и ныне там: и войны, и бедствия, и катастрофы, и болезни, и смерти всякие неприятные, и нисколько христиане не страдают от них меньше, чем нехристиане! Ну, так это все тогда какое-то сотрясение воздуха получается… или аутотренинг: внушить себе, что если Бога не попросить хорошенько обо всем на свете, то нам сразу конец… А чего же тогда неверующие не просят ничего и живут себе, не тужат? На кой везде искать какой-то промысел — почему вышло то или се? Что, легче что ли будет, если думать, будто ты не сам споткнулся, а тебя Бог «наказал»… ну, или «вразумил», ввиду каких-то там великих целей, которые тебе все равно неведомы? Не понимаю! Да я бы убилась верить в такого Бога, который постоянно заглядывает мне в тарелку, в постель… да и в душу тоже вообще-то! Ему, надо думать, заняться больше нечем, кроме как наши мыслишки перетряхивать и в зависимости от них что-то там «упромысливать»! Вот ты — ты что, правда веришь, что Бог постоянно следит за тем, что ты ешь на завтрак, какие книжки читаешь… или как вы с мужем любовью занимаетесь? Тебе уютно с таким Богом?

— Я не знаю, — растерянно пробормотала Илария, — я… как-то не думала об этом в таком смысле… Мне… уютно думать, что Бог… что Ему есть до меня дело, что Он слышит меня, когда я Ему молюсь. А завтрак или книжки… Ну, я не думаю, чтобы Он что-то устраивал в моей жизни в зависимости от того, съела я на завтрак йогурт или омлет!

— Ну, тогда нечего и болтать о промысле! — отрезала Елизавета. — Промысел, если и есть, то в каких-то крайних ситуациях, я думаю: опасность, там, безвыходное положение… Вот, что Ставрос в этой мясорубке жив остался и почти не пострадал, это, наверное, и правда промысел! А всякие мелочи… Да на месте Бога мне было бы противно постоянно заглядывать ко всем в тарелки и постели, это, в конце концов, неприлично! В Новом Завете вроде сказано, что мы должны подражать Христу и быть святыми, как Бог, но, между прочим, любого, кто за всеми подсматривает, никто святым не назовет, а Бог при этом, оказывается, везде нос сует! Да еще вместе с ангелами и святыми… Прикинь, я тут читала, что в России еще лет сто назад благочестивые супруги во время секса иконы завешивали, чтобы, значит, не перед взорами святых совершать такое «неприличное» действо. Вот уж, призови дурака в Бога уверовать, он и веру в невроз превратит!

Лари расхохоталась.

— Лизи, тебя бы на амвон вывести, ты бы, наверное, создала какое-нибудь обновленное христианство!

— А и не мешало бы его создать! — проворчала Елизавета. — А то насочиняли про Бога невесть чего, а теперь сами же мучаются…

— Знаешь, на самом деле я тоже думаю, что для Дари с Севиром все вышло хорошо и… промыслительно. Но вот Василя мне очень жаль, очень!

— Да, его жаль, но, слушай, он же еще не умер, в конце концов! Он вполне может повстречать кого-нибудь и тоже будет счастлив, может, еще куда счастливее, чем с Дари. Вообще, зачем ему такая жена, которая его не любит?! Бред тоже какой-то! Все эти христианские теории всепрощения… не верю я в них! Можно десять раз на словах простить, а внутри-то ты все равно будешь знать, что эта женщина была с другим и ей с ним было хорошо, да еще как хорошо-то, что она забыла обо всем на свете! Не знаю, можно ли при этом жить дальше, как ни в чем не бывало… Так что разошлись они — и слава Богу!

— А дети?

— Эх, вот дети — да, это проблема! Пан мой все сокрушается, как же это теперь Василю и Дари их делить придется, какая малышам психологическая травма, то да се… Мы с ним, кстати, думаем третьего родить.

— Да ты что, правда?

— Ага. Пан мне все жужжал после рождения Прони: мол, у Феотоки уже трое, надо и нам подтянуться… Ну, теперь выходит, у Феотоки только двое, так что если третьего родим, будем впереди всех! Пан у меня, хоть и не похож на пантеру, но детей делать вполне себе умеет, — и Лизи улыбнулась с усмешливой нежностью.
 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия