23 декабря 2015 г.

Восточный экспресс: Алхимия чувств (3)



По дороге до своего теперь уже бывшего дома Дарья размышляла о предстоящей встрече с мужем. Что с ним сталось после всего этого? Улетев в Кесарию, она связывалась с Василием только несколько раз по электронной почте — спрашивала, как там дети. Что он скажет ей теперь? После эмоционального коллапса, который она пережила, Дарья до отъезда к Севиру была не в состоянии ничего обсуждать с Василием — и, видимо, он с ней тоже: в тот вечер после ухода Иларии она только попросила мужа пока не говорить детям о будущем разводе. Василий ответил «ладно» и ушел на кухню. А Дарья собирала вещи для поездки, заказывала билет на самолет и гостиницу в Кесарии, звонила Миранде… За ужином Проня капризничал, старшие дети болтали, Дора спросила, что за страшные новости заставили маму нервничать. Дарья сказала, что сошел с рельсов поезд, где ехал их с Иларией знакомый, но о теракте говорить не стала. Василий отмалчивался. Дарья подумала, что это их последний семейный ужин в таком составе, но эта мысль не произвела на нее никакого впечатления: она ничего не могла ощущать в тот вечер, кроме желания поскорей оказаться рядом с Севиром…

Когда она была уже в Кесарии, Илария писала, что Василий сражен происшедшим и приходится его утешать… Интересно, как он объяснил свое состояние друзьям и знакомым по ипподрому? Рассказал правду? Ему-то ведь не сослаться на мигрень… Можно представить, как отреагировали возницы на новость! Наверное, перемывают теперь ей кости… Но эта мысль ее не трогала. Ипподромные друзья мужа, прежний круг общения и интересов, связанных с Василием — все это осталось в прошлом и за дни, проведенные в Кесарии, уже так отдалилось от Дарьи, как будто та жизнь вообще происходила не с ней, а была увидена в кино. Больше волновало то, как к ней теперь отнесутся друзья — Лари и Лизи, Грига с Паном… А перед мужем или его родственниками было стыдно не за то, чтó она сделала, а за двухлетний обман.

«А все из-за иллюзий, будто враньем можно что-то исправить! — думалось ей. — Уж лучше бы тогда отец Димитрий сказал мне, чтобы я призналась мужу! Получается, он тоже считал, что враньем можно спасти семью и вернуться к благочестию… А ничего нельзя, ничего!»

Впрочем, она не собиралась рассказывать о той исповеди мужу. К чему? О том, что Василий теперь думает о ней, иллюзий можно было не питать, оправдываться она не собиралась, а объясняться… Дарья предполагала, что он задаст вопрос, почему она так поступила и чем ее не устроил их брак, но решила, что ответит ему тогда, что Бог на душу положит, отказавшись от мысли готовить какие-то речи заранее. В конце концов, что бы она ни сказала, это вряд ли побудит мужа относиться к ней лучше, а попытка ободрить его выглядела бы и вовсе лицемерно… И разве он может принять от нее утешение? Скорее всего, ее нынешний цветущий вид только еще больше оскорбит его! Но разве можно погасить в себе это сияние обретенного счастья?

Василий, конечно, думает, что она построила свое счастье на его несчастье. Но ведь и строить его счастье на своем несчастье она тоже больше не могла! А золотой середины тут не найдешь. Разве что искренне покаяться, но это ей не удалось сделать. Хоть она и попыталась. Только вот вряд ли муж оценит эту попытку. Впрочем, она от него и не ждет такого великодушия.

Как бы то ни было, предстоящая встреча с каждой минутой представлялась все более неприятной, и, входя в парадную, Дарья уже мечтала поскорей покончить со всем этим и оказаться рядом с Севиром. Достав ключ, она несколько секунд постояла перед дверью квартиры, собираясь с духом. «Лица Моего не отвратих от срамоты заплеваний, и Господь бысть помощник Мне, сего ради не постыдехся и содеях лицо Свое, яко твердый камень», — вдруг вспомнилось ей из пророчества Исаии о Христе. «Кажется, сравнение не слишком удачное в данной ситуации, — усмехнулась она. — Но мне действительно придется делать каменное лицо, когда в меня будут плевать…» Она глубоко вздохнула и вставила ключ в замочную скважину.

Василий вышел из гостиной, когда Дарья захлопнула входную дверь. Он был в черном костюме, который надевал довольно редко, и в голубой рубашке, по-прежнему красивый и подтянутый, но осунувшийся.

— Привет! — сказала Дарья, постаравшись взять официальный и в меру бодрый тон. — Кажется, я не опоздала?

— Привет. Нет, не опоздала, — медленно ответил он, глядя на жену как… как на диковинный экспонат.

«Что чувствовала София, признаваясь мужу во всем?» — вдруг подумала Дарья, внутренне поеживаясь. А потом подумала о том, что почувствовал тогда Константин Дука… и быстро сказала:

— Мы поедем на такси.

— Ты так щадишь мои нервы? — усмехнулся Василий, продолжая рассматривать ее.

— Тебе, конечно, трудно в это поверить, я понимаю, — она чуть пожала плечами. — Но, скорее, я просто немного суеверна.

Повисло молчание.

«Он не так уж плохо выглядит», — подумала Дарья, чувствуя себя стервой. Впрочем… что она знала о том, как муж может выглядеть, будучи сильно расстроенным? На ее памяти он огорчался больше всего из-за проигрышей на бегах, но это была, скорее, досада, а не потрясение — дело житейское, в самом деле: сегодня проиграл, завтра выиграл… Нет, он просто хорошо держит себя в руках, потому что всегда умел это делать — одно из необходимых качеств для возницы. Да и не хочет, конечно, показывать ей, что расстроен…

— На самом деле нам к двенадцати, — сказал он, — там по записи. Еще рано выезжать. Может, все-таки поговорим?

— Поговорим, — согласилась она, чуть вздрогнув, сняла туфли и прошла на кухню, Василий последовал за ней. — Хочешь, сварю кофе?

— Свари.

Дарья полезла в навесной шкафчик за электрокофемолкой и с удивлением обнаружила стоящую с краю ручную, которую уже давно задвинула подальше.

— Ты сам себе мелешь кофе? — спросила она, отодвигая ее в сторону и доставая электрическую.

Раньше у него никогда не было на это времени. «Может, он так нервы успокаивает?» — подумалось ей. Но Василий ответил, словно нехотя:

— Нет, это Миранда. Дора сказала ей, что я люблю, когда вручную.


— Миранда? Ну да, ей тут, наверное, скучно и делать нечего, пока дети играют… — Дарья засыпала в кофемолку зерна, закрыла крышку и повернулась к Василию; он глядел хмуро. — Кстати, скажи, пожалуйста, ты всем девушкам, с которыми встречался, говорил, что любишь смолотый вручную?

Муж слегка растерялся.

— Кого ты имеешь в виду?

— Ну, Лизи, например, принцессу… и кто у тебя там еще был до них?

— Вовсе я не встречался с принцессой! — сердито проговорил он. — Только несколько раз разговаривал, да еще во дворце пересекался во время того Ипподрома… И не говорил я ей ничего про кофе! — он запнулся, будто что-то вспомнив. — Точнее, один раз обмолвился, просто к слову пришлось…

— К слову о чем?

— Да мы говорили… хм… о том, какой я вижу идеальную жену.

— Ага, — сказала Дарья и усмехнулась.

— Что «ага»?! — воскликнул Василий. — Уж не думаешь ли ты, что Миранда…

Дарья нажала на кнопку, и кухня наполнилась шумом раздробляемых зерен. «Лучшая защита это нападение, не так ли?» — Дарья вдруг ощутила, как у нее внутри что-то закипает, и тут поняла, как ей себя вести. Василь ведь хочет знать, почему она его бросила? Ну, так он узнает!

Наступившая тишина показалась оглушительной.

— Ничего я про Миранду не думаю, — спокойно сказала Дарья, продолжая стоять спиной к Василию, и выгребла смолотый кофе в турку. — Хотя что ж, у нее вполне могут сейчас появиться… мечты определенного рода, она ведь не замужем… А про кофемолку я спросила, чтобы проверить одну свою догадку, — она залила кофе холодной водой, помешала, поставила на плиту и, наконец, повернулась к мужу. — Догадка подтвердилась.

— Послушай, я ничего не понимаю, — поморщился он. — Ты меня в чем-то упрекаешь из-за любви к молотому кофе?!

— Что ты, вовсе нет! Это просто иллюстрация… к жизненным идеалам. Все дело в них, — Дарья слегка прислонилась спиной к оконной раме. — Ты ведь хочешь узнать, почему я ушла от тебя?

— А ты… твердо решила уйти? — спросил он внезапно охрипшим голосом. — Я хотел… Может быть, ты все-таки передумаешь? — он поднялся, сделал шаг к ней и остановился.

— Я уже ушла, Василь, — тихо сказала она. — Я живу с другим мужчиной. Я люблю его. Я больше не могу без него жить. Разве ты все еще не понял? Кажется, по моей реакции на подрыв экспресса уж можно было понять! Я пыталась, два года пыталась… «передумать». Но ничего не вышло. На самом деле не надо было и пытаться. Я думала, можно вернуться в прежнюю жизнь путем вранья, в этом была моя главная ошибка. Я должна была сказать тебе все еще тогда, после Дамаска. Но я струсила. Побоялась развода и… всего, что могло быть потом, ведь тогда я осталась бы одна.

— Я бы простил тебя! — воскликнул муж с болью в голосе. — Зачем ты соврала? Я принял бы тебя вместе с Проней, Дари! Я люблю тебя! А ты… как ты можешь уйти… вот так?!

— А как я могу остаться, если люблю другого? И как бы ты простил меня? Простить можно того, кто раскаивается. Но я не раскаиваюсь. Понимаешь? Нисколько.

Василий опять опустился на стул.

— Ты же… Мне Лари сказала, что ты каялась… после того… где-то у другого священника…

— Да, я была на исповеди. Только все это покаяние было враньем… Хотя из благих намерений — жалко было детей, тебя… Правда, перед исповедью был момент, когда мне казалось, что вот сейчас я расскажу о грехе и все исчезнет, забудется, как по волшебству… Но это наивно! А тот священник еще и благословение мне дал на вранье, выходит: разрешил от греха, а отлучать не стал, чтобы никто не узнал ни о чем… Не знаю, может, с кем-то другим оно бы и сработало. Он же ведь опытный священник, по нему видно, пожилой уже… Значит, это так вот и принято при таких грехах? Покрыть и чтоб никто ничего… — Дарья приподняла турку, чуть поболтала, снова опустила на плиту и, достав две кофейных чашки, поставила на стол. — Знаешь, я теперь часто думаю, что все это христианское благочестие так вот и строится, на лицемерии да на вранье… Все только притворяются, что получают удовольствие от угождения Богу, соблюдения всех этих правил и уставов, от постов, молитв, воздержания, а на самом деле… у всех другое на уме! Впрочем, это я по себе мерю, наверное. Помнишь, в Иерусалиме мы с тобой причащаться ходили каждый день, поклонялись там на каждом углу? Ты, наверное, думал — я вся такая благоговейная, так мне все это нравится, столько душевной пользы… А мне хотелось узнать альтернативные варианты легенд, научные данные и… хотелось целоваться на склоне Елеона… не с тобой.

 Он снова смотрел на нее, как на экспонат, но теперь это заставило ее не поежиться, а усмехнуться.

— Ты раньше такой не была, — проговорил он.

— Тебе это не нравится? Пугает? А я такой и была, Василь. Именно такой. То, что тебе нравилось во мне — весь этот благочестивый флер, вся эта послушническая скромность, стыдливый румянец, разговоры о благочестии, домашняя тихая жизнь, пироги и кофемолки, — все это было… просто чешуей, которая отлетела, когда мне встретился тот, кто сумел ее отколупнуть и показать мне, какая я на самом деле и чего хочу в действительности. Знаешь, что он мне сказал в первый же наш разговор о жизни? Что «русским женщинам свойственна маниакальная жертвенность». Я тогда очень рассердилась, но он был прав. Мне казалось, он лезет не в свое дело и все выдумывает, а он хотел помочь мне понять себя… и помог в конце концов. Думаешь, почему я про кофемолку заговорила? Это как символ. Символ того, какой тебе виделась семейная жизнь. Жена должна сидеть дома, заниматься детьми, хозяйством, создавать мужу уют, быть благочестивой, ходить в храм, поститься, молиться, прививать благочестие детям… в общем, все по Иоанну Златоусту, да? Так ты себе это представлял?

— А что в этом плохого, в конце концов?!

— Ничего. Просто это не для меня. Я это почувствовала, сначала бессознательно, вот и затосковала, пошла в лабораторию… — Дарья сняла с плиты кофе, разлила по чашкам, села и положила в свою кусочек сахара. — Севир быстро понял, что у меня проблемы, даже почти сразу догадался, какие… У него есть психологические навыки, чтобы определять это. А я ему сначала не верила, думала, он пытается мне навязать чужую схему…

— И что?! — взвился Василий. — В чем состояла твоя «маниакальная жертвенность»? Чего тебе не хватало? Научной работы? Путешествий? Культурных развлечений? Разве я тебе запрещал писать диссертацию, отказывался ходить с тобой в музеи или путешествовать? Все, чего ты хотела нового, ты получала… даже если я не понимал, зачем это тебе нужно! А ты…

— Вот именно, ты не понимал. А мне нужно, чтобы меня понимали. Понимали, зачем мне научная работа. Зачем путешествия. И не только это. Мне много чего нужно, как выяснилось. Наука, умные книги, умные разговоры, остроумные шутки, общество, танцы… хороший секс, наконец! Что ты так смотришь? Да, и это тоже. И не пятьдесят раз в году по пять минут! Что бы ты сказал, если б я потребовала у тебя этого в посты? Да еще по «Триклину Клеопатры»? А если б я перестала причащаться каждую неделю? Или стала бы критиковать твоего любимого Иринея Эгинского? Да он просто зануда, оторванный от реальной жизни! Тоже мне, нашелся наставник для благочестивых мирян… Ты жил так, как тебе казалось правильным, и думал, что и мне это будет казаться правильным. Само собой. Просто потому, что ты женился на христианке. Да?

Муж, кажется, был теперь по-настоящему шокирован.

— Ты что, ушла из христианства? — проговорил он.

— Нет. Просто я больше не считаю, что христианство невозможно без соблюдения всех этих правил и запретов. Но ты, конечно, можешь думать, что я просто развратна. С точки зрения Иринея Эгинского я точно развратна и погрязла в плотских удовольствиях, — она усмехнулась. — И мне это нравится, да. В жизни вообще много приятного. Интересные книги, захватывающие исследования, красивые места, вкусная еда, любовные услады. Человек так устроен, что ему все это приятно и интересно. «Не насытится ухо слышанием, а глаз — видением», это даже в Библии сказано… А если Бог хотел, чтобы мы были добродетельны в духе Иринея Эгинского, так зачем было нам давать столько способностей получать удовольствие, от плотского до интеллектуального? Чтобы было, с чем бороться, что ли?.. В общем, я решила, что пока буду просто человеком. А христианство… в церковном смысле я все равно попадаю под отлучение, так что это не я ушла, а, скорее, меня теперь «уйдут». Только я думаю, что христианство и Христос — не одно и то же. В конце концов, Христос пришел людей спасать, а не христиан, которых тогда еще не было вообще. Может, с точки зрения традиции я сейчас больше похожа на язычницу, но зато я чувствую себя внутренне гораздо лучше, чем когда из благочестия притворялась, скрывала правду, хотела пожертвовать своими чувствами ради других… Я себя не оправдываю. И детей мне очень жаль, и тебя. Но дальше так жертвовать собой я не могу, мне это не по силам. Извини. И… прости меня за все это вранье и притворство. Вот в этом я действительно раскаиваюсь — в том, что так долго обманывала всех, лицемерила. А в том, что было в Дамаске и что мы с Севиром теперь вместе, я не раскаиваюсь. Ты говоришь, что простил бы мне измену, принял бы Проню… Но это если бы я осталась прежней — той, к которой ты привык, если бы я считала Дамаск ошибкой и грехом… А вот такую, какая я теперь, ты можешь простить?

Он долго молчал, прежде чем ответить:

— Не знаю.

— Вот видишь. Ты и любил женщину, которой больше нет… Знаешь, есть такая русская сказка про Снегурочку. Бездетные дед с бабой слепили девочку из снега, и она ожила. И всем была вроде хороша — красивая, работящая, добродетельная… А потом пришла весна, солнце пригрело, она и растаяла, только пар остался. Так и та сибирская зимняя Дари, которую ты любил, растаяла под византийским солнцем. А из пара явилась другая женщина, вот она перед тобой. Не из снега, а из плоти и крови, и совсем не добродетельная. Сомневаюсь, что она тебе может полюбиться.

Муж почти залпом выпил свой кофе, чуть поморщился — он забыл положить сахар, а напиток Дарья сварила очень крепкий, — и со стуком опустил чашечку на блюдце.

— Но ты молчала! — с укором и недоумением сказал он. — Все это… что ты теперь выплескиваешь, получается, долго копилось? Почему же ты ничего не говорила? В конце концов, если ты была чем-то недовольна, разве нельзя было поговорить, обсудить, объясниться?! Неужели тебе не приходило это в голову? Зачем надо было все держать в себе, чтобы потом… вот так закончить? Или ты думала, что я совсем не способен тебя понять?

— Нет, я… Просто так получилось… Сначала я сама не понимала, что со мной происходит. Я просто ощутила, что мне скучно жить по-прежнему. Кстати, я попыталась объяснить тебе, зачем собираюсь пойти в лабораторию, если ты помнишь, но ты тогда не очень-то меня понял. Правда, в то время я не обижалась, потому что и сама не понимала своей тоски. А Севир догадался, в чем дело, и попытался раскрыть мне глаза… но я ему тогда не поверила. А потом был Дамаск, и после него было уже поздно обсуждать с тобой что-либо. Хотя иногда мне хотелось во всем признаться, мне было очень больно, одиноко… Но признание имело бы смысл, если б я могла разлюбить Севира и считать все бывшее грехом и ничем больше. Но я не могла. Разве ты простил бы меня, если б я сказала, что больше тебя не люблю, но живу с тобой только ради детей и потому, что Севир меня бросил? Как бы мы могли жить вместе в таких условиях? Я не представляю. Может, поначалу я еще могла бы внушать себе, что это у меня не любовь, а увлечение, вот-вот пройдет, надо только еще поклонов положить, — Дарья усмехнулась. — Но эта иллюзия исчезла бы очень скоро. Это было неизбежно, понимаешь?

— Значит, я тебя не понимал, — мрачно проговорил Василий, — у меня были не те идеалы и запросы… А то, что ты пять лет с ними соглашалась, это только иллюзия, что-то наносное? То, что со дня нашего объяснения и до свадьбы мы все больше сближались, ощущали родство душ, что нам было хорошо друг с другом и тогда, и после свадьбы — все это только казалось?! Не лучше ли сказать, что тебе просто надоело христианство, Дари? Теперь тебе не нравятся запреты… но разве бывает религия без рамок? В конце концов, и сам Христос соблюдал ветхозаветные постановления, если что и нарушал, то чтобы показать важность духа, а не буквы, а тебя послушать, так надо жить в свое удовольствие и ни о каких рамках не думать… Но так живут неверующие! Ладно посты, если тебе они так надоели, ты могла бы жить, как Лари… И если тебе не хватало… хорошего секса… — он выговорил это с видимым трудом, — это тоже можно было бы обсудить! Но ты молчала, ничего не говорила, а потом… Может, ты вообще меня не любила никогда?! Господи, я, кажется, скоро начну верить Евстолии! — тут он запнулся и умолк.

— А что Евстолия? — Дарья с любопытством посмотрела на него.

Василий поморщился.

— Честно говоря, мне не хочется пересказывать ее ругань в твой адрес. В конце концов, она, может, уже сама о ней жалеет…

Дарья скептически хмыкнула и разлила по чашкам остатки кофе.

— Знаешь, — сказала она, — если уж о Евстолии заговорили, так ведь это она тогда больше всего нас поженить хотела, вот и злится. Если б она меня на день рожденья к Фросе не притащила, может, все не так обернулось бы. А она еще и устроила так, чтобы мне ночевать у вас остаться, наверняка договорилась с матерью, пока мы с тобой болтали, — Дарья задумалась на несколько секунд. — А я тогда так хорошо почувствовала себя у вас, так уютно… Такое, знаешь, почти забытое ощущение полноценной семьи, дома… У меня ведь ничего такого не было много лет, с тех пор как родители друг от друга отдаляться стали, а потом развелись. А тут вдруг сразу в такую домашнюю атмосферу попала, такие все хорошие, добрые, славные, любят друг друга… и ты такой… Ты ведь был первым молодым человеком за несколько лет, на которого я обратила внимание… Нет, не так: на которого я посмела обратить внимание. В таких условиях легко принять увлечение за влюбленность, влюбленность за любовь… Но это я теперь понимаю, а тогда где мне было понять! Не знаю, зачем Евстолии понадобилось тогда так форсировать события… Или она боялась, что ты на Лизи женишься?

Василий выглядел озадаченным.

— Вообще-то они не были знакомы до того дня рожденья, — сказал он. — Но сестра знала, что Лизи нецерковная и работает программистом. Может, ей это и не нравилось…

— Ага, а программист это не женственно и все такое… В общем, она, наверное, думала, что ты собираешься жениться на девушке с мужским характером, которая будет пытаться все взять в свои руки. А тут я, такая скромница и тихоня, просто идеал! — Дарья усмехнулась. — Так что же она говорит теперь? Чему ты готов поверить? Ты скажи, я не обижусь. В конце концов я тебе уже наговорила тут неприятных вещей, так что выслушаю и от тебя, не обломлюсь.

— Она говорит… Нет, я не буду всего пересказывать, уволь! А что мне вспомнилось сейчас, это… Она говорила, что ты… вышла за меня, только чтобы остаться в Византии и получить гражданство, — проговорил Василий, не глядя на жену.

— Что ж, логично. Мне действительно тогда очень хотелось остаться здесь. Только ведь у меня были варианты… особенно если я действительно одного этого хотела и ради этого притворялась. Притворяться по-всякому можно! Например, я могла бы продлить визу с помощью монастыря, притворяясь, что я все еще думаю, постригаться или нет, а потом со временем найти работу и получить рабочую визу… Кстати, я могла бы и не притворяться! Мать Феофано готова была разрешить мне жить в обители сколько угодно, пока я не определюсь, как мне быть дальше. Конечно, я понимала, что, выйдя замуж, я смогу стать гражданкой Империи. Но я все-таки выходила за тебя не из этих соображений.

— А из каких?! Потому что тебе… показалось, что ты меня любишь?

— Мне самой было странно и горько это осознать, — тихо ответила Дарья. — Но… наверное, я могу сказать так: я была влюблена, но это не было любовью. Просто мне было не с чем сравнивать, да еще я была… в такой эйфории от всего здешнего… Прости, я вряд ли смогу все это внятно выразить, но я точно знаю одно: я узнала, что такое настоящая любовь, только с Севиром. Так случилось. Можно теперь долго рассуждать, почему. Но это — так.

— Но я! — вскричал Василий. — Я ведь люблю тебя! Мне ничего не казалось! Я и тогда тебя любил, и сейчас, по-настоящему!

Дарья внимательно посмотрела на него. Он растерян, ему больно, но… не пытается ли он сейчас точно так же убедить самого себя, как она сама когда-то?

— Ты уверен? На все сто процентов и больше? Ты уверен, что ту милую счастливую жизнь, которую мы с тобой вели, ты не мог бы при других обстоятельствах вести с другой женщиной? Ты говоришь: «точки соприкосновения», «родство душ»… Но в чем оно заключалось? Мы с тобой познакомились, в сущности, на почве христианства, как двое верующих людей, благочестивые, но без фанатизма, в меру либеральные, но без презрения к правилам, именно это было для нас главным. Мы не отрицали мирских увлечений и интересов, но и не стремились к светской жизни. Точнее, тебе для развлечений хватало ипподрома, а так больше нравилось проводить время дома. Мне тоже вроде нравилась домашняя жизнь, только… Ты выбрал свой путь сознательно как идеальный для тебя, а я… Для меня это была всего лишь отрезок моего пути, который я прошла и стала двигаться дальше — в те области, которые выходят за рамки твоей жизни. Или так: ты провел алхимическую реакцию и получил эликсир жизни — твоей жизни, какой ты хотел ее видеть. И я должна была войти в твою жизнь, как… как краситель в раствор — просто расцветить его, придать красоты, сияния, но не меняя самого состава, только добавить новые нотки, запах… А моя алхимическая реакция в то время еще шла, и мой эликсир жизни был далек от готовности. Просто я еще не очень понимала, какие вещества туда нужно класть, реакция шла вяло, и потому казалось, что она уже закончена и результат тот же, что у тебя. Помнишь, я говорила, что мне нужен катализатор? Им и стало знакомство с Севиром. Реакция пошла, и теперь мой эликсир совершенно не тот, каким виделся тогда. И изменить это уже нельзя, нельзя вернуться к прежнему. Я прошла «точку невозврата». Хорошо это или плохо, но это так.

Муж что-то хотел сказать, но, посмотрев на нее, молча допил кофе и встал. Поднялась и Дарья.

— Ты все документы взял? — спросила она, выходя вслед за Василием в коридор.

— Да, — он взял с комода папку и протянул ей.

Быстро просмотрев, она кивнула и стала надевать туфли. Больше они не сказали друг другу ни слова, пока не сели в такси на заднее сиденье. Таксист с явно хурритской внешностью слушал воинственную музыку, похожую на марш, барабаны били по ушам. Дарья усмехнулась, подумав, что если б они с мужем расходились не так спокойно, сегодняшний день мог бы стать датой начала войны — суды, какие-нибудь тяжбы из-за имущества… Она чуть наклонилась к Василию и сказала:

— Мы с тобой не обсудили раздел имущества, но, кажется, с этим сложностей не будет. Мне ничего не нужно, кроме личных вещей — одежда, ноут, кое-какие книги. И Пронины вещи и игрушки. На прочее я не претендую.

— Он так богат? — муж скривил губы.

— Достаточно. Он известный ученый.

До районного суда они доехали за десять минут.

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия