11 декабря 2015 г.

Восточный экспресс: Алхимия чувств (1)



Севир пролежал в больнице семнадцать дней. Дарья приходила к нему ежедневно после обеда, когда основные лечебные процедуры заканчивались, и уходила около восьми вечера. Поужинав в близлежащей таверне, она с Проней возвращалась в отель, где, уложив сына спать, часа два занималась переводами. Утром она вставала в восемь и после завтрака отправлялась с сыном гулять по Кесарии. Она носила Проню на груди в перевязи и передвигалась по городу в основном пешком, лишь иногда брала такси. Она надеялась, что здесь будет, на что посмотреть, но действительность даже превзошла ожидания, хотя с первого и даже со второго взгляда столица Каппадокии казалась довольно-таки провинциальным городом. По сравнению с Константинополем она выглядела сонной: приветливые жители, казалось, никуда не спешили, ходили неторопливо, здоровались чинно, а уличные торговцы были далеко не так голосисты и настойчивы, как на берегах Босфора. Только дети тут шалили, плакали, визжали и смеялись так же, как везде. Симпатичные разноцветные домики под неизменно красными крышами даже при высоте в девять этажей смотрелись весело и совсем не монументально, а зданий выше девятиэтажек было очень мало, в основном в новых районах по периметру города. Высотками тут не баловались, чтобы не загораживать вид на горы, которые были видны почти отовсюду. Казалось, они совсем рядом, так близко, что новостройки стоят прямо у их подножья — плод оптической иллюзии: на самом деле до бурых вершин с редкими пятнами зелени было все же не то чтобы рукой подать. По форме они, правда, больше напоминали высокие лысоватые холмы; облака плыли над ними, точно нарисованные на яркой синеве неба. Старый город был совсем невелик, а новый сохранял планировку, данную ему в эпоху строительного бума девятнадцатого века, хотя для своего времени весьма архаичную: от центра во все стороны лучами устремлялись широкие улицы, соединенные между собой более узкими, на карте напоминавшими круги, расходящиеся по воде от брошенного камня. Но уличное движение здесь было не особенно оживленным, а заплетенные плющом балконы, уютные зеленые дворики, ленивые уличные кошки и аккуратные старички на лавочках выглядели столь провинциально, что если бы Дарья сама не прибыла в Кесарию самолетом, она с трудом могла бы поверить, что в городе есть аэропорт. Однако тут было все, чему положено иметься в приличном городе: институты, музеи, библиотеки, магазины, рестораны, кофейни, бани, парки и, конечно, храмы и мечети.

Центральную площадь украшал памятник Великим каппадокийцам четвертого столетия — Василию Великому, его брату Григорию Нисскому и лучшему другу Григорию Богослову. Дарья несколько минут ходила вокруг, рассматривая скульптурную группу — одно из самых известных творений знаменитого Иоанна Музалона, которое часто красовалось на открытках с видами Кесарии. Святители выглядели очень живо: болезненно-худой и строгий Василий, стремительный и немного озорной Григорий, мечтательный и вдохновенный Богослов, — чувствовалось, что перед тобой изображения реальных людей, а не стилизованные иконные фигуры, и в то же время так удивительно было сознавать, что эти три человека когда-то заложили основы всей православной догматики, а во многом и аскетики, и истолкования Библии, и церковной поэзии… «А ведь они-то, наверное, и не подозревали о том, что станут столпами Церкви, и что в спорах о вере все будут ссылаться на них как на непререкаемые авторитеты», — подумала Дарья.

Проню между тем больше интересовали «гули» — голубей в Кесарии было на удивление много, людей они совсем не боялись, разве что на плечи не садились. Впрочем, попытки Прони погладить сизую птичку успехом не увенчались.

На одной стороне овала площади Трех святителей возвышался посвященный отцам-каппадокийцам храм шестнадцатого века, в чьем богато украшенном резьбой портале и рядах узких высоких окон с красно-сине-золотыми витражами чувствовалось веяние готики, напротив возвышалось здание Кесарийского Университета, между ними вдоль площади тянулся широкий двухэтажный портик с лавками местных умельцев, а по другую сторону раскинулся красивый сквер с фонтанами, статуями и кофейнями. В сквере на высоком мраморном постаменте стоял памятник императрице Евгении, уроженке города, чьими стараниями он в девятнадцатом столетии был значительно расширен и благоукрашен.

Более-менее древние постройки были в основном сельджукскими. Возвышавшаяся в самом центре города крепость из черных базальтовых блоков, правда, стояла на месте строений времен Юстиниана Великого, но была значительно переделана в тринадцатом веке султаном Кейкубатом. Мусульманский комплекс примерно той же эпохи «Хунат Хатун» функционировал до сих пор: мечеть, медресе, турецкие бани, усыпальница, где была погребена жена султана красавица Махпери. Гробниц в Кесарии было вообще чрезвычайно много — двухэтажные постройки, напоминающие шатры кочевников, относились в основном к двенадцатому-четырнадцатому векам и заключали в себе останки разных султанов, их жен и детей. Впрочем, при православных храмах можно было нередко увидеть и величественные саркофаги знатных лиц эпохи Реконкисты — в те времена византийцы не желали отставать от турок. Гробница стратига Григория Антиоха была даже сделана в виде того же шатра, но увенчана крестом и украшена барельефами с лавровыми венками и ангелами.

Несколько старинных кварталов вокруг крепости представляли собой особый мир, здесь все было словно игрушечным. Каменные дома со ставнями на окнах и миниатюрными балкончиками, узкие мощеные улочки, стенные фонари на гнутых шеях, кованные вывески, цветы и деревца в кадках. Кофейни и таверны, лавочки с сувенирами и восточными сладостями, кошки и голуби, любопытные туристы и добродушные местные. Внезапный Музей кружева и рядом магазин, где можно было приобрести изделия современных кружевниц, очень красивые и на удивление недорогие; Дарья купила себе носовых платков и воротничок.


В Кесарии было еще несколько примечательных музеев: Этнографический с воссозданными интерьерами последних пяти столетий, Медицинский с любопытнейшей коллекцией средневековых приборов и инструментов, Музей живописи с лучшей в Империи коллекцией двух прославленных уроженцев Каппадокии — импрессионистов Арсения Веста и Исидора Галаниса. В Музее города можно было полюбоваться на археологические экспонаты начиная с седой древности — от статуэток Матери богов бронзового века и глиняных табличек до остатков мозаики из храма, разрушенного землетрясением в 1943 году. Бродя мимо витрин с керамической посудой, Дарья впала в меланхолические мысли о том, что прошло четыре тысячи лет, сколько было людей, все они как-то жили и чем-то занимались, а теперь от всего этого остались одни глиняные горшки…

На местном крытом базаре она купила себе шейный платок с замысловатым узором, как уверял торговец, самым что ни на есть аутентично-кесарийским, и глиняную птичку для Прони — реплику древней ассирийской игрушки. В целом Кесария понравилась Дарье: уютный тихий город, но при этом не лишенный благ цивилизации. После константинопольской круговерти и особенно всех надрывов последнего времени здешняя атмосфера действовала умиротворяюще.

В церкви Дарья тоже заходила, но почти не молилась там, только рассматривала архитектуру и внутреннее убранство. А еще каждый день подавала записку о здравии Севира, своих родных и друзей. Лишь в первую свою прогулку по городу она, зайдя в храм трех великих каппадокийцев на главной площади, помолилась за себя. Впрочем, этот монолог, мысленно произнесенный перед старинной иконой Спасителя, мало походил на молитву — скорее, это было новое жизненное кредо.

«Я хотела послужить Тебе в монашестве — не вышло. Я хотела угодить Тебе благочестивой семейной жизнью — не вышло. Я попробовала покаяться, исправиться и все-таки жить худо-бедно по-христиански — не вышло. А все потому, что происходили встречи, которых я не искала, и переворачивали всю мою жизнь. Если Твой промысел существует, то это Ты их устроил или попустил. Чего Ты хотел, я и раньше не могла понять, не знаю и теперь. Если проверить мою стойкость, то Ты же знал, что я не вынесу этих искушений! А если что-то другое, то… я все равно не могу понять, что. Наверное, я очень нерадивая, плохая, глупая, нечестивая, но у меня больше нет сил искать во всем этом какие-то христианские смыслы. Поэтому теперь я буду жить просто по-человечески. Может, хотя бы это у меня получится».

Это было время алхимии чувств. Севир и Дарья словно заново знакомились друг с другом — зрением, слухом, осязанием, вкусом… После первого поцелуя при встрече — сладостного и горчащего одновременно, когда они испрашивали и давали друг другу прощение, — каждый следующий был и узнаванием, и изучением, и обещанием большего. Впрочем, целовались они только здороваясь и прощаясь: с переломами ребер Севиру было нежелательно да и больно лишний раз ворочаться, и Дарья склонялась к нему, а он приобнимал ее одной рукой или запускал пальцы в ее волосы. Между этими «здравствуй» и «до свидания» были взгляды, улыбки, прикосновения. Но сначала всегда был Проня — вцеплялся в руку отца, пытался что-то сказать. На него изливалось море впечатлений, от впервые увиденных вблизи самолетов или шатра древнего кочевника в Этнографическом музее до кошек, голубей и немного напугавшей его большой овчарки… До сих пор Проня выговаривал только отдельные имена и слова, и Дарья думала, что он заговорит только через несколько месяцев, но после встречи с отцом он неожиданно быстро стал двигаться вперед. Севир говорил с ним, и Проня тут же запоминал слова и даже словосочетания, пытался, пусть и неумело, повторять. Дарья смотрела на отца и сына, слушала их разговор, вглядывалась в лицо Севира и ощущала, как ее переполняет счастье, так что казалось — больше вместить уже нельзя…

А потом Проня начинал дреметь, Дарья укладывала его на кровать возле отца, Севир брал ее руку в свою, чуть сжимал и улыбался, и они разговаривали, тихо и неторопливо: Дарья делилась впечатлениями от очередной прогулке по Кесарии, Алхимик что-нибудь рассказывал или советовал — он раньше уже бывал здесь, — она слушала его бархатистый голос, ощущала, как его пальцы чуть поглаживают ее руку, смотрела в темные глаза и чувствовала, как счастье становится еще больше, точно выходит за пределы сердца и души, распространяется по палате, выплывает за окно, готовое обнять всех и всё. Иногда она протягивала руку, на которой больше не было обручального кольца — Дарья сняла его, улетая в Кесарию, — и гладила Севира по волосам, легонько проводила по лбу, щеке, подбородку, обводя его лицо — самое красивое в мире, — а он чуть поворачивал голову и целовал ее пальцы. В этом было что-то и от очаровательной наивности первой любви, и от утонченной любовной игры. Изредка Севир касался кончиками пальцев ее шеи за ухом и чертил линию вниз, к ключице, а потом вдоль цепочки, на которое висел уроборос, и Дарья прикрывала глаза, отдаваясь во власть ощущений, улавливая новые оттенки, зная, что вечером, засыпая, они будут думать друг о друге…

О будущем они почти не говорили, только немного обсудили грядущий переезд в Антиохию. Севир, правда, сразу предложил перебраться в столицу, ведь так Дарье удобнее было бы видеться со старшими детьми.

— Я не знаю, — сказала она задумчиво. — Вообще пока не представляю, как все это будет, все так внезапно случилось… В любом случае жить на две семьи так, чтобы видеться с ними почти каждый день, я вряд ли смогу, да и Василь не знаю, как к этому отнесется… А если видеться только временами, то я сейчас еще не понимаю, как будет лучше. Раз или два в неделю понемногу? Или реже, но подольше, целый день или два, например, проводить с ними?.. Когда мои родители развелись, я осталась с мамой, а у папы бывала раз в месяц примерно, но я была не такая маленькая… Знаешь, на самом деле сейчас мне хочется хотя бы какое-то время прожить в другом городе. Просто чтобы понять, как это может быть, и вообще… С Константинополем сейчас связано слишком много воспоминаний, переживаний и… всего. Хочется сменить обстановку, оказаться вдали от этого Города. Я вот здесь, в Кесарии, почувствовала облегчение. Другая жизнь, все другое… Конечно, я Константинополь очень люблю, но все равно, мне кажется, сейчас мне будет лучше в другом месте. Ну, и потом, хочется туда, где ты все это время жил, — она улыбнулась, — посмотреть на все это, проникнуться, так сказать… А там видно будет.

— Что ж, я рад! Надеюсь, Антиохия тебе понравится. Хоть она и помоложе древнего Византия, но не намного, всего на триста шестьдесят семь лет, — Севир улыбнулся. — И там тоже есть, на что посмотреть. А уж оттуда рукой подать и в Алеппо, и в Эдессу, и в Иерусалим…

— И в Дамаск! Я очень хочу еще раз побывать там.

— Да, — Севир чуть сжал ее ладонь в своей и посмотрел ей в глаза долгим взглядом. — Кстати, что ты знаешь об Антиохии?

— Почти ничего, — смущенно призналась Дарья. — Там апостольских учеников впервые стали называть христианами… А еще там был патриархом еретик Севир Антиохийский, — она засмеялась.

— Не густо! Но это поправимо. Купи книгу Ивы Зофриса «Великая Антиохия». Это лучшая книга про наш город, с массой фотографий. В Кесарии наверняка тоже продается. Кстати, в антиохийском Музее искусств хранится несколько древних икон того самого еретика Севира. В книге, кажется, есть одна или две репродукции, увидишь.

— Прямо его иконы? — удивилась Дарья.

— Конечно. Монофизиты почитают его во святых. В Антиохии даже есть его гробница. Почти как в анекдоте. То есть на ней, конечно, такого не написано, но, по-хорошему, надо было бы написать так: «Здесь покоится в мире авва Севир. Тело его погребено в Энатоне».

Дарья рассмеялась.

— А где это — Энатон?

— В Египте, в районе Александрии. Это был знаменитый монастырь, просуществовал до одиннадцатого века, а сейчас там что-то вроде музея — раскопали остатки храма и других зданий. Севир там был похоронен, и на его могиле совершались чудеса, как гласят предания. На антиохийской гробнице, кстати, тоже совершались как будто бы. Она там уже лет пятьсот. Вскоре после того, как отвоевали город, появились и мощи Севира — якобы какие-то монахи их несколько столетий где-то скрывали… В общем, обычная агиография. Пока шла военная эпопея, местные монофизиты под шумок отстроили новый храм и положили туда мощи, так с тех пор там и лежат. Паломники ездят со всего Востока, даже из Индии и Китая.

— Из Индии?

— Да, монофизиты там миссионерствовали в свое время. Православные, правда, в восемнадцатом веке порывались храм отобрать, а мощи сжечь, но не преуспели. Так что Антиохия до сих пор хвалится своим великим еретиком.

— Да, интересно! А… тебя случайно не в честь него назвали?

— Крестили точно не в честь него, — усмехнулся Севир. — Но вообще в Антиохии это популярное имя — понятно, благодаря кому.

Дарья купила книгу в «Книжном Портике» — в Кесарии было несколько магазинов этой общеимперской книжной сети — и понемногу читала перед сном, уже после вечерних молитв, лежа в постели. Знаменитому ересиарху был посвящен небольшой раздел, где действительно можно было посмотреть на две цветные репродукции его икон и на фотографию храма, где покоились «новообретенные мощи». Но куда интереснее оказалась антиохийская архитектура двадцатого века, и Дарья уже с нетерпением ожидала знакомства с ней на месте. Читая, она думала о том, как мало еще знает о стране, где ей суждено теперь жить. В самом деле, весь этот восток за Тавром для нее, в сущности, terra incognita, разве что об Иерусалиме она знает кое-что… Но, уж конечно, с Севиром они побывают теперь много где — Дарья в этом не сомневалась и заранее предвкушала впереди дни, подобные той субботе в Дамаске, с которой все началось.

Она знала, что ей еще предстоит пережить нелегкое время: развод с мужем и расставание со старшими детьми, какие-то объяснения с друзьями… Но пока Дарья старалась не думать об этом. Сколь бы ни был ужасен ее поступок с христианской точки зрения, она ощущала, что иначе не могло быть, что она поступила единственно возможным образом и те трудности, которые теперь воспоследуют, надо просто принять, как неизбежные перемены погоды. Она слишком сильно ощущала свое новое счастье, чтобы бояться испытаний, которые придется вынести ради него.

Ей нравилось это новое состояние: не надо было оглядываться на чьи-то мнения, чему-то соответствовать. Она, наконец, могла быть собой, могла почувствовать и осознать себя — настоящую. Оказалось, что можно просто жить, не думая, насколько добродетельно ты поступаешь, быть счастливой — и при этом чувствовать присутствие Божие в своей жизни даже сильнее, чем раньше. Если раньше она вообще его чувствовала, это присутствие. Раньше были правила, которые надо было соблюдать, чтобы угодить Богу, были молитвы, исповедь, подавление каких-то страстных желаний и борьба с греховными помыслами. Теперь Дарья ни с чем не боролась и с удивлением обнаружила, что и бороться, в общем-то, особо не с чем. Она любила Севира, радовалась своему счастью, ей было интересно жить, любопытно узнавать что-то новое, предвкушать что-то в будущем, вкусно есть, сладко спать, наслаждаться окружающей красотой, и все это нисколько не мешало молитве. Правда, Дарья почти до минимума сократила свое утреннее и вечернее правило, зато она легко могла, гуляя по Кесарии, от мыслей о Севире или Проне перейти к Иисусовой молитве, а потом снова задуматься о чем-то своем, и ей казалось, что все это естественно и правильно: раз Бог, создав человека, не только поселил его в красивом и разнообразном мире, но и решил, что ему «нехорошо быть одному», то и молитва, и размышление о происходящем в мире, и любовь к своей «половинке», в сущности, одинаково являются исполнением своего предназначения.

С Севиром она эти вопросы не обсуждала, решив, что поговорит с ним о Великом Алхимике как-нибудь потом. Пока она впитывала данное ей счастье и благодарила Бога — просто радовалась и порой от избытка чувств мысленно говорила: «Спасибо!» А остальное Бог ведь знал и так, и прикидываться перед Ним «хорошей» не имело смысла. Тем более, что после всего случившегося Дарья не была уверена, что критерии хорошести для Бога совпадают с теми, которые проповедуются в духовных книжках. Зато она, по крайней мере, могла быть уверенной, что Бог создал ее человеком — с разумом, чувствами, способностями. А значит, надо их употреблять в дело, чтобы быть человеком. Не святой, даже не благочестивой христианкой. Просто человеком. А там посмотрим.

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия