2 ноября 2015 г.

Восточный экспресс: Нигредо (2)



За окном поплыла и скрылась из виду халкидонская платформа. «Восточный экспресс» быстро набирал ход.

Она не придет. Теперь уже точно. Он навсегда потерял их обоих.

Он ждал ее до последней секунды, и теперь понимание, что все кончено, обрушилось на него чувством непоправимой катастрофы. Это был не провалившийся алхимический опыт или неожиданный поворот реакции из-за ошибки в расчетах, но как будто могущественная рука смахнула в огонь реторты, вещества, книги — и теперь все неумолимо сгорало, обращаясь в безнадежный пепел.

Но кто же виноват во всем — разве не он сам?

Как он умудрился все завалить? Может быть, это случилось потому, что Дарья не была похожа ни на одну из женщин, которых он любил или знал? Она не походила ни на Софию, ни на Веру, ни на одну из его любовниц или просто «пациенток». Она была другая. Такая светлая, наивная, трепетная, почти девственная… и в то же время страстная, чувственная, сильная — и не сознающая своей силы и чувственности. Именно это привлекло его изначально: возможность раскрыть ей саму себя, помочь осознать свои возможности и свою глубинную суть, найти катализатор для ее внутренней алхимии.

В какой момент его самого стало затягивать в эту алхимию? Тогда ли, когда он коснулся ее руки в ресторане и она затрепетала? Или в поезде, когда они заспорили о религии, и он понял, что с человеком таких взглядов еще не общался? — все его прежние «пациентки» были далеко не так привержены традиционному благочестию или вовсе им не озабочены, и тем любопытнее было познакомиться с явлением поближе и в то же время помочь этой женщине выйти за узкие рамки, столь мало подходящие для таких натур как она. Или утром перед Дамаском, когда она трогательно спала, подложив ладонь под щеку и чуть приоткрыв губы, которые так и напрашивались на поцелуй? Или в тот момент, когда она вышла из примерочной в черном платье, невероятно красивая и смущенная, словно школьница на первом балу? Или потом, в ресторане, когда они делили запеченную курицу?..

Вряд ли можно сказать точно. Однако, повязывая ей на шею золотистый платок, он уже вполне осознал, что не просто ставит эксперимент, но сам стал его частью, что он до чертиков увлечен — и кем! Замужней женщиной, женой «несравненного Феотоки», матерью двоих детей и к тому же глубоко религиозной — более неудобное для любовного приключения сочетание и представить трудно… Но остановиться он уже не мог, да и не хотел. Она была слишком прекрасна и необычна — почти полная противоположность ему во всем. Он чувствовал себя рядом с ней так алхимично! И он жаждал дойти до конца. Хотя до самого последнего момента не знал, пойдет ли она на это: ее религиозность и сила характера были тем неизвестным, которое он не мог высчитать, но это только сильней возбуждало…

В купе вошла проводница проверить билеты. Они лежали на столике — один его, другой — для Дарьи и сына, он купил их позавчера, обменивая свой прежний билет, в отчаянной надежде, что она все-таки передумает.

— Ваша спутница…

— Не поехала. Изменились планы.

— Понятно. Вот меню, пожалуйста, выберите ужин.

Покупая билеты, он заказал ужин в купе.

— Вариант два, пожалуйста.

— Хорошо. Ужин будет в семь часов, — и после секундного колебания проводница добавила: — Не расстраивайтесь, в другой раз все сложится удачно!

Он мрачно глянул на нее, и девушка поспешила ретироваться.

Зачем люди говорят так много пустых слов? Проклятая вежливость!

Убрав билеты и паспорт в сумку, Севир придвинулся ближе к окну и погрузился в размышления. Вспоминая всю историю знакомства с Дарьей, он пытался понять, не где именно он должен был поступить иначе — об этом можно было рассуждать долго, но не имело смысла, — а где он, не нынешний, а тогдашний, мог поступить иначе.

Вариант первый, «благочестивый»: он мог бы пригасить свою харизму и не играть с огнем в тот вечер. Трудно, но не невозможно. Однако чем он никогда не страдал, так это благочестием. Он слишком сильно ее хотел, а она, если уж говорить начистоту, нуждалась в этом опыте, чтобы раскрыться до конца как женщина и как личность. Без этого воздействие катализатора было бы неполным. И в то же время ее религиозность оказалась вызовом, который Севиру было трудно не принять: кто победит, он или ее благочестие? Нет, если совсем честно, ставка поднялась выше: он или ее Бог?

«Наверное, православный сейчас бы сказал: вот и доигрался! — подумал Алхимик. — Хорошо смеется тот, кто смеется последним, а бросать вызов Богу — все равно что идти купаться в цунами. Конечно, если верить в православного Бога. Но я в него не верю. Православный Бог — лишь один из символов Непостижимого, и символ не лучший. А Непостижимому я бросил вызов уже давно… и вот теперь точно побит. Но уж вряд ли потому, что бросил вызов именно православной Его вариации. “Мельницы богов мелют медленно, но тщательно”, и не все так удачливы, как библейский Иаков… Видно, эту карму мне не преодолеть. Не в этой жизни, по крайней мере… И все-таки в ту неделю мы были счастливы… Уж этого у нас никому не отнять!»

Вариант второй, обыкновенный: он мог бы не отталкивать ее после Дамаска. Пожалуй, другой на его месте именно так бы и поступил: если оба хотят друг друга, в чем проблема? Со временем стало бы видно, действительно они нужны друг другу или это краткий голод, по утолении которого можно благополучно разойтись в разные стороны. Такое прошло бы со многими женщинами… но не с ней, нет. Дарья не смогла бы встречаться с ним как с любовником и при этом оставаться в семье и с легкостью обманывать мужа — это Севир прекрасно понимал уже тогда. Всё быстро раскрылось бы — и кем бы он был, если б из-за него она встала на грань развода, а он бы сказал ей: «Извини, но я не тот человек, рядом с которым можно найти счастье»?! Ведь он — тогда — вовсе не был готов дать ей равноценную замену и не было никакой уверенности, что он сможет предложить таковую позже. Всю жизнь он оказывался чьим-то любовником, в лучшем случае женихом, но мужем так никогда и не побывал. Неделя бурной страсти — не тот срок, чтобы понять серьезность чувств, и своих, и тем более чужих. А ведь нередко женщина, даже уйдя от мужа к другому, постоянно сравнивает его с бывшим, новую семейную жизнь — с бывшей, а если б сюда еще, в случае оставления хотя бы одного из детей Феотоки, добавился мотив «жертвы»… Нет, в эту колесницу Севир в то время не был готов запрячься! Он поступил единственно возможным тогда образом — оборвал связь резко и безжалостно, как бы мучительно это ни было. Пусть его осудит за это кто угодно, но он никому бы не пожелал в тот момент оказаться на своем месте.

Вариант третий, разумный: он мог бы позвать ее с собой перед отъездом в Антиохию. Мог бы… если бы до конца осознал глубину собственного чувства и точно знал, что она согласится с ним уехать. Но он не осознавал первого и не знал второго. Точнее… он, пожалуй, в глубине души уже осознал первое, но боялся признать это, чтобы не остаться без второго. Признаться в любви — в любви! к сорока годам он уже и не думал, что с ним такое может случиться — и услышать: «Нет, я останусь с семьей, у нас все хорошо, а будет еще лучше», — перспектива, перед которой у любого язык отсохнет. А ведь он тогда еще и не был готов признаться ей в любви. Она между тем ждала первого шага от него… и ждала его ребенка. Классическая ситуация взаимонепонимания. Кто здесь виноват? Пожалуй, некоторые резкости, вырвавшиеся у него под конец того долгого вечера, были лишними, но в целом… Кто из них мог бы в той ситуации поступить иначе? Похоже, что никто.

Вариант четвертый, самый реальный: он мог бы приехать и встретиться с ней до того, как узнал о ребенке. Несколько месяцев, проведенные в Антиохии, вместо радости возвращения домой принесли такую тоску и голод, каких он не испытывал со времен истории с Софией. Но тогда Вера смогла стать его женщиной вместо изменившей возлюбленной, а теперь замену Дарье он найти не мог. Правда, до нового года он успешно забивал свои чувства научной работой: надо было безотлагательно дописывать комментарий к алхимическим текстам и готовить книгу к печати, сроки поджимали, и Севиру в самом деле было ни до чего. Но после сдачи издания в типографию вышедший из повиновения дракон выпустил все зубы и когти. Не узнанная вовремя любовь стала мстить и мстила жестоко. Попытки вернуться к любимому хобби окончились провалом: оно внезапно утратило для Севира весь интерес, а беседы с женщинами только раздражали — потому что не их он на самом деле хотел видеть и не с ними говорить. «Пациентка», с которой он решил было развлечься, оказалась… никакой. И не потому, что действительно была никакой, а потому, что он жаждал другую женщину — единственную, подарившую ему те ощущения, которые он за год так и не смог забыть. Он понял, что на физическом уровне не хочет больше никого, кроме Дарьи. Но, конечно, не это было главным. Ему не хватало всего, что он обрел в ней: ее наивности и непосредственности, ее удивления перед новыми знаниями и горизонтами, которые он открывал перед ней, ее восхищения и любопытства, ее возражений и согласия, ее силы и податливости, ее горячности и страстности… Дамаск жил в памяти мучительно ярко, и так хотелось все вернуть! И он мог бы вернуть, но… надо же было дотянуть до выхода того интервью с Феотоки! Разве не мог он купить билет в Константинополь хотя бы на неделю раньше? Мог. Так зачем он тянул, чего опасался? Конечно, его мог ждать отказ Дарьи встретиться, холодный прием… Но тот ли это лед, который он не сумел бы растопить? Желание вернуть ее было таким сильным, что делало его готовым ко всему — только бы увидеть ее, а там стало бы понятно, что сказать и сделать. Или все-таки он сильнее всего опасался ее благочестия, не был уверен, кто победит в схватке — он или христианский Бог?.. А христианский Бог сделал ход конем и переиграл его: подсунул под руку то проклятое интервью. Прочтя излияния Феотоки о семейном счастье и третьем ребенке, Севир уже не мог питать никаких надежд, что его попытка вернуть Дарью увенчается успехом. Мельницы богов…

Но оставался еще вариант последний, радикальный: он мог бы вчера… поцеловать ее, а потом просто взять за руку и увести. Несмотря на все ее жестокие слова, на всё ее вранье, на все попытки прикинуться счастливой без него. Но он оставил выбор за ней — просто не мог иначе. Любовь — не химия, а алхимия и не существует без свободы.

И все-таки почему она ему отказала?! Она лгала из последних сил, цепляясь за свою налаженную жизнь, за свое благочестие, за своего Бога… Почему христиане думают, что их Богу угодно, чтобы они постоянно себя ломали и насиловали во имя каких-то правил и заповедей, чья ценность нисколько не очевидна? Неужели им приятно верить в Бога-садиста, в Бога, жаждущего от своих поклонников постоянных жертв, чем кровавей, тем лучше?.. Или они в самом деле получают взамен какие-то неведомые духовные сласти? По Дарье не скажешь — вчера она выглядела… полумертвой. Как, наверное, сейчас выглядит и он сам…

Или она боится потерять старших детей? Боится, что муж не отдаст их? Муж… Неизвестная величина. Севир видел его только на экране телевизора несущимся по ипподрому, а потом получающим приз из августейших рук. Никогда бы не подумал, что придется стать соперником этому человеку… и проиграть. Черт! И добро бы еще у этого возницы с Дарьей в самом деле все было хорошо… Но Феотоки, похоже, только интервью горазд раздавать о том, как обожает свою семью, а сам знать не знает, что у него под боком происходит! Зачем ему Дарья?!..

Да, дети… Этот любитель семейных ценностей, вероятно, и правда не отдаст их при разводе. «А будь я на его месте, отдал бы я детей неверной жене?» На этот вопрос у Севира не было ответа. Слишком много тут привходящих. Отношение к самой жене, к детям, вся ситуация в целом… Впрочем, Феотоки как обманутый муж в любом случае взбесится. А раз так, он вполне может не отдать детей даже не из любви к ним, а из чистой мести. Если же интервью не врет и он в самом деле любит детей так, как говорит… Кому захочется, чтобы твоих детей воспитывал тот, кто увел у тебя жену? А если Дарья поступает так ради детей, значит, она точно знает, что Феотоки их не отдаст. Да и кому как не ей знать, на что способен ее муж… Но неужели она в самом деле уверена, что сохранение семьи стоит такой жертвы?!

Может быть, все же надо было взять ее за руку и увести?..

Поздно. Он потерял их обоих — и ее, и сына. Сына, который так невероятно на него похож…

Давно он не ощущал такой нестерпимой боли. Разве что когда умерла София, а с ней — все надежды на счастье. И вот, теперь они умерли во второй раз. Но тогда у него остался сын, а сейчас Севир ощущал себя просто безжалостно сплющенным между жерновами мельницы богов. Фатум, который Дарья так страстно отрицала, когда он рассказал ей свою историю, настиг его снова и раздавил, как букашку. Он превратился просто в черное пятно, точку на плоскости, жалкую и никому не нужную…

«Самое время сдохнуть, — подумал Севир, стискивая зубы. — Если я не могу вернуться в Антиохию с ними, зачем мне вообще туда возвращаться? Позавчера Халарис назвал меня “гением аналитической химии”… Хорошая надгробная надпись! Может, в химии я и гений, но в алхимии жизни я оказался в конечном счете невеждой и неудачником. Скольким людям я помог понять их алхимию, а сам свою вовремя не понял — так что же толку во всех моих занятиях ею? Или всё по сказанному: “алхимия — целомудренная блудница, никогда ничьим объятиям не отдающаяся, и домогавшиеся ее уходили ни с чем”?..»

Он встал, выдвинул из угла чемодан и вынул оттуда бутылку коньяка Мартель. Севир купил ее по заказу матери в знаменитом столичном магазине «Галлика», но ничего, мать не обидится, в конце концов, можно заказать еще одну бутылку по интернету, а сейчас ему жизненно необходимо выпить!

— Ну, вечная память тебе, месье Мартель! — пробормотал Алхимик по-французски, поднося к губам пластиковый стаканчик с коньяком. — Интересно, часто ли твой божественный «Кордон блё» пьют из одноразовой посуды?

Когда принесли ужин, Севир выпил уже четверть бутылки, но не чувствовал даже легкого опьянения. Зато боль слегка притупилась, и он поел с относительным аппетитом. Проводница унесла грязную посуду, и Алхимик, наконец, оказался на весь вечер предоставленным самому себе. За окном совсем стемнело. Севир выключил свет, оставив гореть только маленькую лампочку над кроватью. Спать не хотелось, а стоило сомкнуть веки, как перед ним вставало прекрасное лицо, боль и упрямство в серых глазах, побледневшие губы, говорящие: «Нет, я тебя не люблю», — и черноглазый мальчик, протягивающий ему крошечную ладошку…

Кажется, чтобы хоть ненадолго уснуть в эту ночь, ему оставался единственный выход — напиться до бесчувствия. Но, как и много лет назад после гибели Софии, ничего не вышло: давно проехали Анкиру, почти весь коньяк из бутылки перекочевал Севиру в желудок, а он все еще не мог упасть и отрубиться.


Все произошло неправильно. Так не должно быть. Это… неалхимично. Что-то не то нахимичил Великий Алхимик. Они не должны были так расстаться. Это неправильно. Их нельзя разлучать. Они сочетались волей земли и неба алхимическим браком. Пусть он плохой алхимик, потому что не понял этого сразу, пусть он слепец и идиот, пусть он «великий неудачник», как называли алхимиков древности… Но сейчас, когда он все понял, наконец, — почему все кончилось вот так?!

— Зачем ты так поступила со мной? — вопросил он в пустоту. — Неужели это все-таки не благочестие и не жертвенность… а просто женская месть?..

Тишина. Только мерное постукивание вагонов, уносящих его все дальше и дальше.

Севир глотнул коньяка и начал с чувством декламировать стихи любимого поэта:

«Еще не раз вы вспомните меня
И весь мой мир, волнующий и странный,
Нелепый мир из песен и огня,
Но меж других единый необманный.
Он мог стать вашим тоже — и не стал,
Его вам было мало или много.
Должно быть плохо я стихи писал
И вас неправедно просил у Бога.
Но каждый раз вы склонитесь без сил
И скажете: “Я вспоминать не смею,
Ведь мир иной меня обворожил
Простой и грубой прелестью своею”».

— А может, ты и права, — пробормотал он, ощущая, что наконец-то сейчас отключится, — и Великому Алхимику действительно были не нужны мои опыты…

Внезапно его резко вдавило спиной в стену, а бутылка слетела со стола, больно ударив по руке. «Тормозим. Что-то случилось», — успел подумать Севир.

Навыки апопали въелись в подсознание намертво, и он сумел кое-как сгруппироваться, прежде чем противоположная стенка ухнула вниз и Севир ощутил, что летит. От удара в голове вспыхнуло белое солнце, а потом наступила тьма.

_____________________

В главе использовано стихотворение Николая Гумилева.

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия