4 ноября 2015 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (11)



9 октября в летнем дворце на острове Халки решено было устроить небольшой семейный праздник. Небольшой по константинопольским, разумеется, меркам. Ожидалось прибытие братьев императора и сестры, двух теток императрицы, и это бы еще полбеды, но пригласили также архонтов эфесского фузилерного полка, которому подошла очередь отправляться на Кавказ. Шефом полка была сама императрица, поэтому посланный в Эфес специальный самолет привез на прощальный вечер три десятка архонтов по жребию — не оставлять же часть совсем без командования, — да еще почти все прибыли с женами…

Магистр оффиций предупредил командира, что император организует всего-навсего семейный вечер и выбор одежды оставляется на усмотрение гостей. Но, разумеется, архонты не могли упустить случая покрасоваться в парадной форме, о чем и предуведомили его величество. Эфесцам оставили почетное наименование фузилеров за битву с персидской кавалерией в 1775 году, когда их каре целых шесть часов сдерживало атаки конницы султана. Так что парадная форма соответствовала «галантному веку» и надевать ее приходилось нечасто.

Императору, естественно, пришлось тоже облачаться в парадный мундир — впрочем, как и стратигу Анатолии: не принимать же рапорт в рубашке!

День выдался пасмурный и по-осеннему блеклый, хотя не холодный. Ветер с невидимого моря шевелил кроны деревьев парка, за шелестом листвы не было слышно, как подъезжали к воротам экипажи гостей. До Евдокии донесся только одобрительный гул, который издала толпа зевак, собравшаяся у решетки, при появлении вереницы открытых пролеток с нарядными архонтами — отсутствие на Принцевых островах автомобильного транспорта придало приему дух восемнадцатого века.

Августа стояла, прислонившись к колонне крыльца, и смотрела, как военачальники быстро, по-деловому расправляются с формальностями. Стремительный чеканный шаг, краткие представления… и вот уже император, широко улыбаясь — Евдокия не видела лица мужа, но знала, что он сейчас улыбается именно так, — призывает всех оставить формальности и чувствовать себя совершенно свободно. После этого началось представление полковых дам. Императрица с легким любопытством наблюдала за не особо грациозными поклонами, робкими взглядами и церемонными приседаниями разряженных женщин. Многих из них она помнила в лицо, хотя имена почти стерлись из памяти, за исключением, конечно, Валентины, однокурсницы по университету, которая была замужем за полковым адъютантом.

Поскольку девизом сегодняшнего вечера была объявлена простота, августа решила встретить гостей на крыльце, в сопровождении только одной Катерины. И сейчас, наблюдая, как пестрая толпа движется по дорожке в ее сторону, она вдруг поймала себя на мысли, что просто хочет подольше оттянуть момент начала общения, такого ненужного ей сейчас и неуместного. Евдокия успела заметить, что теплолюбивые средиземноморские дамы оделись излишне плотно, испугавшись столичной прохлады и морской влажности. Императрица даже усмехнулась, представив себя в этой живописной толпе — она бы, наверное, так же куталась в шаль… Почему нет? Все могло случиться. Но за эти двадцать лет ее так перелицевали босфорские ветры и перепекло фракийское солнце, что Евдокия чувствовала себя сделанной совсем из другого материала, чем земляки. Нет, она не будет сейчас к ним снисходительной! Ей претят их восторги, эти взгляды по сторонам, оценивающие и завистливые. В этой толпе сейчас незримо следует та юная Евдокия, которую когда-то тоже все восхищало в имперской столице. Двадцать лет назад! А теперь она ходит здесь хозяйкой, единственная не в праздничном наряде, а в белом брючном костюме, который так ее молодит… и думает о чрезмерной тяжести, которой легла вся эта блестящая жизнь на ее плечи.

К Евдокии подходили парами — мужчины целовали руку, женщины слегка приседали и кланялись. Наконец, когда было покончено уже действительно со всеми формальностями, гости и хозяева облегченно вздохнули и разбрелись по парку, где в беседках и павильонах были расставлены яства с напитками. Немногочисленные слуги старались успеть повсюду, даже в самые дальние уголки сада — им было разрешено пользоваться роликовыми коньками.

Сразу же образовалось несколько групп гостей — самая большая вокруг императора, который надел сегодня одну из своих наиболее очаровательных масок и вовсю источал любезность.

Валентина, на правах старой приятельницы, завладела вниманием Евдокии и щебетала без умолку. Это была высокая полнотелая шатенка, странным образом сохранившая девическую неуклюжесть. Ее болтовня в другое время была бы не очень приятной, но сейчас Евдокия слушала ее почти с удовольствием — ведь пока вторая леди славных эфесцев общается с императрицей, никто не посмеет присоединиться к их обществу. Разве что потом, когда головы разгорячатся напитками и небрежной свободой…

В дворцовом парке было хорошо и уютно. Единственной прямой дорожкой была аллея, проложенная от ворот до крыльца, остальная планировка была запутана самым художественным способом — в восемнадцатом веке такой стиль назывался «византийским садом». Дорожки огибали живописные пригорки, взбирались на холмы, перебегали невесть откуда взявшиеся прудики и внезапно безвыходно обрывались в беседках. Увы, халкинский барочный дворец давно развалился и на его месте возвели модернистское здание с крышей-перышком, всё в зеркалах и остекленных террасах, так что даже силуэт постройки определить с первого взгляда было затруднительно; беседки по большей частью архитектурно ему соответствовали. В одной из них Евдокия заметила дочь: Катерина сегодня изображала светскую даму, на ней было длинное белое платье, а сидела она в компании кувикуларии и двух молодых кавалеров, поигрывая веером. Встретившись с дочерью глазами, императрица заметила в них веселые искорки: принцессе явно нравился сегодняшний маскарад и ни к чему не обязывающее общество молодых людей.

Императрица подошла к группе старших архонтов, с которыми беседовал Константин. До нее донеслись обрывки разговора:

— Что толку быть военным и не воевать? Глупее только горшечник, который бесконечно лепит свои горшки, но никогда их не обжигает… Есть вызовы, которые Империя не может игнорировать… Бандитские гнезда вблизи наших границ мы не потерпим! …А цель простая — замирение территории. Уничтожение основных баз, контроль над коммуникациями… Пусть это надолго — ничего, мы будем ждать появления лидеров, которые захотят мириться на наших условиях а не на своих. С этим «Эмиратом», похоже, разговаривать бесполезно, обыкновенные бандиты…

Заметив Евдокию, император воскликнул:

— А вот и супруга, очень кстати! Давайте сейчас, перед тем как сесть за стол, запишем приветствие. Тем более, что на закате приветов не передают. Поможешь? — обратился он к жене.

Ей не впервой было помогать при официальных репортажах, и операторы бывали довольны такой ассистенткой. Император ненавидел съемки гаммафонами, считая, что каждую вещь нужно использовать по назначению: по телефону звонить, фотографировать фотоаппаратом, и так далее. Поэтому придворный хроникер закрепил на штативе небольшую камеру, а другую привычно взяла Евдокия. В ее задачу входило снимать крупные планы василевса и расположившихся за его спиной архонтов. Завтра эту запись, смонтированную как подобает, покажут в Эфесе в каждой ротной гостиной.

Император говорил легко и выразительно. Его почитатели из полулегальных клубов — чрезмерного внимания к своей персоне август очень не любил — всегда с восторгом анализировали речи Константина, сказанные по похожим поводам. Таковых речей иногда насчитывались десятки, но исследователи с удовольствием убеждались, что он нигде не повторяется.

«Как складно у него все звучит! — думала Евдокия, смотря на мужа в визир. — Империя, долг, жизнь, высокая миссия… И даже упоминание о новоявленном “Эмирате Кавказ” пришлось кстати…»

Всего несколькими днями раньше информагентства взорвала новость о том, что исламисты на Кавказе начали уничтожение культурных памятников. Несколько древних храмов были демонстративно, на камеру, сметены с лица земли. Горели библиотеки бывшей московской провинции, а вокруг костров смуглые люди в барашковых шапках исполняли дикие танцы…

— Мы не боремся с религиями, — твердо говорил император, — но посягательства на мировую культуру мы просто обязаны пресекать на корню, тем более, что никакому из богов варварство не угодно. Исламские государства всегда были просвещенными — жаль, что те, кто сейчас говорит на Кавказе о «возвращении к истокам», ничего об этом не знают. Но у нас хватит сил и хватит головешек на каждую шею гидры. Если в ближайшее время Синклит примет соответствующее постановление и нам придется, сменив тактику, перейти в решительное наступление, каждый должен быть к этому готов!

«А ведь это “наступление”, — размышляла императрица, — может означать только одно: скоро мальчикам, которые еще не успели толком ничего увидеть, кроме своих деревень и городов, придется стрелять в совершенно незнакомых людей… Какое это странное и жесткое слово: ци-ви-ли-за-ция! Ее все время нужно куда-то нести, защищать, насаждать…»

Съемка быстро кончилась: главнокомандующий был лаконичен. После этого гости расселись за длинным столом, накрытым на громадной веранде. Начались речи и веселые здравицы. Евдокия к ним не очень прислушивалась, исподтишка наблюдая за безмолвным диалогом, который вел ее муж со своим братом. Сегодня днем Георгий быстро вышел из комнаты, где, как видно, произошел разговор с императором, в расстроенных чувствах. Разумеется, он очень быстро спрятал от посторонних и недобрый блеск глаз, и решительные складки вокруг рта. Состояние Константина выдавала легкая бледность, заметная лишь очень внимательному наблюдателю. Но Евдокия была наблюдателем именно таким и сейчас видела, что улыбки, которыми изредка обмениваются братья, на самом деле холодные и деланные, а по большому-то счету Кантакузины стараются не смотреть друг на друга.

Седого командира эфесцев посадили рядом с императорской четой, Константин очень просил супругу не обделять его вниманием — собственно, как и всех остальных. Старый воин оказался немногословен, с бóльшим удовольствием слушал, нежели говорил, так что императрице его пришлось, некоторым образом, развлекать. Хорошо, что ужин не планировался долгим, хотели успеть сфотографироваться на память при свете дня. Для группового фото Евдокии нужно было надеть шефский мундир, так что она покинула свое место раньше других.

Фото получилось весьма архаичным, впору публиковать в красной сепии: нарядные архонты в старинных мундирах, пышные дамы, старшие Кантакузины в парадной форме, императрица в расшитом камзоле, который ей, надо сказать, был необычайно к лицу… Наследник облачился в свой капитанский китель и стоял в первом ряду серьезный, даже важный.

Потом началось самое неприятное — общение со всеми по очереди, поодиночке и группами. Тут важно было не перестараться и в то же время не обойти никого. Евдокия бродила по парку, заводила легкомысленные разговоры, знакомилась, прощалась, выслушивала любезности и возвращала их обратно. Иногда ей удавалось поймать взгляд императора — то сочувствующий, то ободряющий. Но все равно работа хозяйки вечера была тяжела! Вся эта полусветская болтовня казалась чем-то ненатуральным, а императрице хотелось бы просто послушать… Может быть, даже со стороны. Наверное поэтому она, в очередной раз переодеваясь, почти машинально сунула за ухо наушник, а в карман — коробочку управления усилителем звука.

А потом все пошло по новому кругу. Группки веселых женщин с шампанским, родственники, бравые архонты, танцы на дальней террасе, модная кинопремьера под открытым небом, бесконечные буфеты, музыка, слуги с подносами… и тир — из-за вала доносились глухие щелчки и возгласы одобрения или досады, но глушители действовали только на звуки выстрелов, а ужасный запах пороховой гари выдавал происходящее с головой.

У императрицы возникло детское ощущение беспорядка в ящике, куда часто все суют наспех. Открываешь и видишь хаос: зеркальце с отбитым краем, книга, заложенная цветком, острые грифели торчащих отовсюду карандашей… Только теперь это не ящик в столе девочки-подростка, а беспорядок в собственном доме, в собственной жизни…

«Представляешь, какой семейный ужин получился!» — подумала вдруг Евдокия и тут же поймала себя на том, что разговаривает с Киннамом. В самом деле, как его не хватает сейчас! Что он сказал бы о происходящем?..

Но Киннама здесь не было и быть не могло. А гости — вот они, и все, кажется, искренне веселятся. До финального чаепития и фейерверка еще оставалось немало времени, но уже заметно вечерело, под купами кустов зародился сумрак, стали резче слышны веселые голоса.

— За римского орла!

— И за ваши мечи, маховые перья его крыл!

— Вы забыли Плутарха! Беседа должна быть таким же общим достоянием, как вино!

— А то, что мы всего лишь люди, мы и сами прекрасно знаем! А еще лучше знают наши дантисты…

И взрывы смеха, и это навязчивое танго вдалеке… и лай веселого тетушкиного пуделя, ошалевшего от простора и обилия новых знакомых.

Внезапно подул резкий холодный ветер, и вечер отступил: вновь стало светло, небо очистилось, все вокруг залило голубоватым светом. Хохотали дамы, у которых унесло шляпки. Откуда-то взявшийся Константин взял Евдокию за руку и потянул в сторону обрыва. Край скалы вместе с ограждением здесь давным-давно обвалился, но императрица настояла, чтобы всё оставили, как есть, не портили прекрасный вид на море. Отсюда в самом деле открывалась потрясающая панорама Пропонтиды, европейского берега, синих фракийских холмов. Сейчас, в закатном сиянии, все выглядело особенно красиво. Оранжевое солнце садилось в ярко-малиновую тучу на горизонте, водная гладь играла всеми тонами алого, розового, желтого — и через белесые полосы переходила в голубизну, лазурь и пурпур. Сквозь принесенный с востока чистейший эфир все было видно, как на ладони, на десятки миль вокруг. Спешащие во все стороны суденышки, черепичные крыши Эвдома, даже далекая Ираклия — мир стал так близок, как близок птице, смотрящей вниз с высоты быстрых крыл… На фантасмагорию ушло минут пять, не больше — светило закатилось, оставив картине только гаснущие оттенки красного и синего. Стали различимы широкие рябые пласты темной воды и огоньки на дальнем берегу, но громадное красное пятно на западе еще долго не пропадало… Евдокия, очнувшись, вдруг ощутила, что вокруг них с императором собралась целая толпа народа и безмолвно созерцала это эпическое полотно — вот если б еще танго, доносящееся из парка, не смазывало серьезности момента! Хотя, впрочем, его сладострастные звуки звучали теперь донельзя нервно, беззащитно, даже тревожно, как тревожен всякий анахронизм в ответственные моменты бытия. Ветер уже не так свистел в ушах, стали слышны и шум деревьев, и мощный прибой далеко внизу… Щелчком включились световые перила — два толстых красных жгута перечеркнули картину, ненавязчиво предупреждая ночных гуляк об опасности. Гости, повздыхав, стали расходиться: в парке уже зажглись фонари, приближалось время прощания.

И тут Евдокия поняла, что она сейчас одна и на нее никто не смотрит. А что, если… — и, пользуясь тем, что теперь на ней было длинное темно-зеленое платье, императрица тихо скользнула по газону, привалилась спиной к огромному дубу, совершенно слившись в тени с его корой, и включила усилитель звука… Ни малейших угрызений совести она не испытывала: «Я уже часть Большого Дворца, — сказала она себе, — часть обстановки. А Дворец — он такой, уши его стен не краснеют».

Чуткий прибор доносил до нее обрывки разговоров разгуливавших неподалеку дам.

— Она сейчас такая, какой ее все хотят видеть: простая и близкая. А на телеэкраны попадает только ее блеск, только парадное сияние…

— А знаете, что один архонт сказал? Что вот так он ездит-ездит, да однажды и не доедет!

— Тише! Совсем ты ум потеряла!...

— А неладно что-то у них!...

— Мы все оказались над обрывом...

— Она хороша, но все-таки слишком блестящая, эфемерная, далекая от реальной жизни. То, что она с бродягами занимается, только подчеркивает эту эфемерность. Ну, к чему это? Бродяги — просто так, чтобы не сказали, что совсем ничем не занимается.

— Это бы еще ничего, но ей бы нужно быть сотрудницей мужа, а у нее, говорят, все через силу, не от души. Люди, конечно, могут ошибаться, но доля правды здесь есть, и немалая. 

— Все равно жалко ее! Тяжело женщине быть суперобложкой…

— Друга у нее нет!

— Как знать, как знать, ведь, говорят, некий… — тут дамы, очевидно, удалились на предельное расстояние, и проклятое танго заглушило их речи — но и хорошо, что заглушило…

Уже далеко за полночь Евдокия тихо вошла в кабинет мужа.

— Не спишь?

— «Родильной мукой ночь тревожит кормчего», — ответил Констатнин стихами и, сладко потянувшись, обернулся.

Если бы не темнота, если б его зрачки быстрее отвыкали от белизны ярко освещенных бумаг на столе, он бы заметил, что глаза императрицы заплаканы.

— Устала? Очень понимаю… Но что поделать! А почему не спишь?

— Не могу… Да, устала… Но… послушай, зачем все это? Неужели этот вечер что-то изменил?

— Ничего. Но все они наши друзья, и мы должны…

— Давай уедем отсюда! — воскликнула Евдокия. — На Принкипо, надолго. Или лучше на Родос, будешь управлять оттуда, сейчас же все возможно. Только бы не быть все время на виду, не подчиняться этим кошмарным условностям…

— Возможно все, но не это, — нахмурился император. — Уехать на Принкипо — значит отказаться от всего и отправиться в ссылку.

— Но почему?!

— Увы, здесь все так устроено. Доказать невозможно, к сожалению, но… ты просто поверь. Нам не удастся жить жизнью простых обывателей и одновременно управлять Империей. Мы обязаны быть на виду и подчиняться условностям. Вообще, очень немногие страны допускают управление по телефону с высокой башни.

— О, Господи! — прошептала августа и в изнеможении опустилась на ковер.

Император покинул кресло и тоже пересел на пол, привалившись к тумбе письменного стола.

— Поверь, мне очень жаль, — сказал он, взяв жену за руку. — Жаль, что все так получилось и я… постараюсь оградить тебя, насколько это возможно.

— А так ли это важно, чтобы ты управлял Империей?

— Кому важно, мне? Это не совсем в моей власти. Я рожден для царства, но… Видишь ли, как сказано древними, царскую власть проще всего удержать тогда, когда не заботишься о личной выгоде. А отдавать нужно тогда, когда соизволит Господь и подскажет жизнь. И тогда уже — быстро и без колебаний. Нужно только прислушиваться к сигналам, которые посылает мироздание, и… быть честным с самим собой. Хвала Создателю, теперь бывший василевс не оканчивает свои дни в монастыре! Да и ничего достойного этого глупого «международного суда» ромейские властители уже лет двести не совершали. Так что, можно и в отставку. Когда-нибудь...

— А разве Людовик Шестнадцатый совершал? Или Николай Романов?

— Это совсем другое, это революции! Даже странно, что ты задаешь такие вопросы, — мотнул головой Константин. — Революция это не сигнал с неба, это отвалившаяся по недосмотру подметка.

«Да, вот прямо все так просто!» — подумала Евдокия, а вслух тихо произнесла:

— Все говорят о нашей ссоре.

— Я знаю, но что же тут можно поделать? Только перестать ссориться, но разве мы к этому не стремимся?

— Ну да, ты все знаешь, ты всегда все знаешь!

— Это общее желание — все знать. Ты себе даже представить не можешь, до какой степени Город сейчас наводнен иностранными шпионами. А если бы не Кавказ, их было бы еще больше!

— И про них ты тоже все знаешь?

— Нет, конечно. Но достаточно, чтобы трезво судить о многих вещах.

Внезапно Евдокия решилась. Нащупав и вытащив лежневский накопитель, уже несколько дней кочевавший у нее из одного кармана в другой, она произнесла с какой-то внутренней мукой:

— Конста… вот, тебе просили передать… Тут тоже много интересной информации.

— Кто просил? — заинтересовался император.

— Киннам, — ответила августа и мысленно зажмурилась, хотя что-то уже подсказывало ей, что взрыва не последует.

Император удивленно вскинул брови, но промолчал. Потом улыбнулся.

— Ну что ж, посмотрим, — весело сказал он, одной рукой беря диск, а другой поднимая жену с пола.

— Садись! — он придвинул к столу второй стул и подключил накопитель к компьютеру. — Э, да тут на неделю чтения! — сказал он через минуту. — Не могла бы ты сделать экстракт или что-то в этом роде — ты же знаешь, сейчас дела, подготовка к учениям и все прочее.

Как давно они ничего не делали вместе! И это было приятно: сидеть вот так, рядом, думая об одном и делая одно…

— Вот здесь, в этой папке что-то вроде тематического каталога, — пояснила Евдокия. — Тут про связь покойного отца Андрея Лежнева с английской разведкой — по-моему, все довольно очевидно, это тебя заинтересует.

— Того самого Лежнева? Для разведчиков сведения устаревшие, скорее всего, но кто знает? Посмотрим. Спасибо. Это все… получено в связи с твоим романом о нем?

— Да. Думаешь, для чего-то другого уже поздно?

— Вовсе нет. Информация вообще обычно приходит вовремя, надо просто уметь это оценить.

Евдокия внезапно почувствовала, как огромная тяжесть сваливается с плеч и, не в силах ничего произнести, просто склонила голову на плечо мужу. Он обнял ее и погладил по руке. За приоткрытым окном шелестели на осеннем ветру старые высокие деревья.


оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия