21 октября 2015 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (8)



Константин прикрыл за собой деревянную разболтанную дверь и оглядел номер. Ничего особенного: чисто, аккуратно, аскетично. Старомодная кровать, облезлый столик со стулом, раковина, открытый шкаф, даже вентилятор под потолком — неизвестно из какой эпохи. Да, в Афинах попадались еще такие гостиницы, словно созданные для любителей ретро. Этот город, даже будучи, по сути, второй столицей Империи, до сих пор сохранял уголки — что там уголки, целые кварталы — провинциального города прошлого века.

Деревянные рамы в трапециевидном фонаре, нависавшем над улочкой, поднимались по направляющим вверх. Выглянув в окно, император обнаружил скучную серую мостовую, брошенный домик напротив и дряхлый автомобиль без номеров.

Константин сам выбрал такое место. Несколько часов назад, сдавая брату чемоданчик с тем, что он называл «браздами правления» василевс испытал странное чувство — как будто он проваливается в колодец, переходит в иную реальность… Всего-то на четверо суток, но многие императоры поостереглись бы на его месте сдавать дела кесарю, он и сам проделывал это лишь второй раз в жизни. Георгий, понимая эмоции брата, взглянул на него ободряюще, не было в его глазах ни тайного торжества, ни насмешки — только озабоченность собственной краткой, но ответственной миссией.

В разрешенных абонентах телефона оставалась на эти дни одна Евдокия, хотя императора и терзала мысль, что она-то, скорее всего, и не позвонит.

Странная выдумка — съездить инкогнито в Афины на Дионисиев день, городской праздник, продолжавшийся три дня в октябре. Причем, не просто съездить, а найти на празднестве Феодора Киннама, присмотреться к нему и даже, если повезет, взглянуть на окружающий мир его глазами. Константин чувствовал, что ему это необходимо.

При этом он впервые в жизни не ощущал себя шпионом, играя в Гарун-аль-Рашида — хотя именно сейчас-то шпионом и был, ведь его интересовало не бурление жизни, как таковой, а определенный человек в конкретных обстоятельствах. Сегодня Константин не просто натягивал чужую личину, чтобы понаблюдать за окружающими, прислушаться к их разговорам, — он решил на три дня стать совершенно другим человеком, самым обыкновенным, — и ему нравилась эта обыкновенность. Именно другой человек, даже с другими документами: Петр Кицикис, а не Константин Кантакузин, бродил в парике и в широком плаще по афинским задворкам. Давнишняя маска Гарун-аль-Рашида стала реальностью и наполовину поглотила актера.

Император закрыл дверь на ключ и прислушался. В коридорах гостиницы было спокойно, но не тихо: приглушенные разговоры, чуть слышная музыка, шум воды в кранах… Константин скинул летний плащ — в Афинах сейчас было всего восемнадцать градусов, — снял очки и осторожно избавился от парика с накладками, менявшими форму черепа. Проделав всё это, он упал на кровать строго по диагонали, попытался обдумать меню предстоящего ужина и… проснулся.

Уже давно стемнело, и комната озарялась с улицы красноватым светом. Громко, с электрическим шуршанием, двигалась стрелка настенных часов.

Константин опять натянул парик, надел плащ и посмотрелся в зеркало: ни дать, ни взять, уличный философ или гениальный поэт, которого не печатают уже с рождения. Круглые очки, всклокоченная борода, и целая копна пегих растрепанных волос делали императора неузнаваемым. С другой стороны, прав был Омер, когда сказал, что лучше всего маскирует тот факт, что никто не предполагает встретиться на улице с василевсом.

Мимо дремавшего портье император вышел на улицу. Она освещалась слабо, но, по счастью, на углу обнаружился ночной бар, почти пустой, где нашелся стаканчик узо и заветренный сэндвич — есть всё же хотелось. По телевизору передавали футбольный матч, несколько мужчин за столиками не слишком внимательно следили за игрой, больше занимаясь разговорами и выпивкой. Константин пригляделся и хмыкнул: играл «Панатинаик». Уж дед бы сейчас точно бросил всё и впился в экран. Или много лет прошло — наверное, команда уже совсем не та? Дед, дед… И тут император внезапно понял: да, он всё же приехал сюда не только за Киннамом наблюдать! Дед когда-то рассказывал, как в молодости слонялся по Афинам инкогнито и даже заводил интрижки.

«Выходит, не зря меня сюда потянуло? — спросил себя Константин. — Ведь я совсем забыл об этом факте его биографии…»

Возможно, и подсознание повлияло. Но в целом поездка была продумана тщательно, хоть и очень спешно. Секретная служба проинформировала, что великий ритор непременно будет участвовать в праздновании дня святого Дионисия Ареопагита. Они умудрились даже снабдить одежду ректора маячками, так что найти его в толпе будет совсем просто. Кроме того, в тяжелые круглые очки, который надел император, встроены камера и сканер — полный шпионский набор налицо, хоть Константин и убеждал себя, что собирается не шпионить, а так, всего лишь посмотреть… или подсмотреть? Но не назовем мы шпионом зрителя в кинотеатре? Хотя он, быть может, проникает туда тайком, без билета, и даже в темноте, после начала картины…

Вернувшись в номер, Константин не стал включать лампу. Всё, что нужно, было видно в красноватом свете, а занимали его в данный момент исключительно собственные мысли. И тут император проделал всё, что делали герои его любимых фильмов, попав в такую же допотопную гостиницу на краю земли: и в кресле посидел, неприлично развалившись, и на кровати повалялся в разных позах задумчивости, и, конечно, не раз подходил к окну, выглядывая на пустынную улицу. Он ощущал сейчас себя маленьким, просто микроскопическим человеком по имени Петр, и у этого человека наличествовала целая куча жизненный трудностей… Однако думать хотелось не о них, а совсем о другом. Раньше он не мог смотреть на себя со стороны — вернее, хотя постоянно смотрел оценивающе, но как бы глазами посторонних: что мой внутренний посторонний думает об императоре? Август был обязан контролировать себя — в отличие от Петра Кицикиса, которому самоконтроль совершенно не нужен: он ведь никому не интересен. И чем дольше Константин думал об этом, чем явственнее ощущал себя все-таки шпионом — шпионом, следящим за самим собой, подсматривающим и оценивающим, пусть из чужой ипостаси… Что же делать, если пожить чужой жизнью позволено лишь шпионам да юродивым!

Снилось ему в ту ночь странное. Внезапно, с громким шумом, в Босфоре пропала вся вода, и толпа на набережной с ужасом глядела вниз, в зияющую бездну. Пугающий, головокружительный провал зиял на месте моря, далеко под слоем ила угадывались скелеты мегарских кораблей, но смотреть туда Константину не хотелось, тем более, что этот тектонический разлом начинался сразу за парапетом набережной. Это был именно разлом, сотни метров вниз — никогда здесь не существовало такой глубины и не могло существовать, — и он предвещал катастрофу. Но еще явственнее о ней говорил громадный рыжий утес, нависший над великим Городом с юга: там-то и крылась главная опасность, хотя люди, в молчании глядящие в бездну, которая только что была проливом между континентами, этого не замечали — слишком завораживал открывшийся вид черных скал, уходящих вглубь земли и зеленого, холмистого дна Бычьего брода… И тогда император побежал. Ясно было, что сейчас мир лопнет, перевернется или рассыплется в прах, навалится оранжевый утес и придет конец всему… Константин бежал по безлюдным улицам, срезал углы, вспрыгивал на парапеты. Город был почти пуст, и можно было попытаться уйти от беды хоть на какое-то расстояние. Бесполезная трата сил, но нельзя же просто стоять и ждать? Между тем все улицы и здания выглядели совсем иначе, чем обычно: мраморные плиты словно вычищены до блеска и натерты маслом — настолько всё ярко, красочно и празднично, как никогда и не бывало. Разве что на какой-нибудь компьютерной реконструкции тысячелетнего Константинополя, глянцево раскрашенной и отретушированной. Константин бежал по придуманному Городу, но за спиной ничего не происходило. Вот Преторий — яркие стены бело-бордового мрамора, похожего на вяленое мясо с прожилками; розовые колонны и скамейки. Он пробежал сооружение насквозь и выскочил на Среднюю. Здесь уже был народ, все двигались по делам, приходилось лавировать среди пешеходов. Это было досадно, но дальше стало еще хуже: толпа делалась плотнее и плотнее — и вот, Константин уже вынужден замедлить бег, он уже идет со всеми вместе и, странным образом, успокаивается: перестает бояться, понимает, что спешить-то и некуда, и даже грозный нависший сзади утес перестает беспокоить его. Может, его уже и нет там — ну, точно: ничего не видно! Или его заслонили высокие дома? А толпа движется медленно, как ни в чем не бывало, — значит всё в порядке, отбой тревоги. Можно успокоиться, отдышаться… Проснуться.

Дионисиев день начинался в полдень 3 октября большим шествием. Точнее, для людей благочестивых он начинался гораздо раньше — с утрени и литургии в храме Парфенона. Но главным мероприятием, в котором участвовало большинство афинян и приезжих, было именно шествие — после него праздник распадался на кусочки и мог продолжиться в театрах, клубах, кафе, кому что больше нравится. И всё же сначала, по традиции — общая процессия, только вывернутая наизнанку по сравнению с перикловыми временами: начинаясь от Платоновой рощи, она следовала вверх, через Керамик, по Священной дороге, и поднималась на Акрополь, ко храму Пречистой.

Впереди, как водится, всё происходило благочинно. Шествие открывал митрополит Афинский с толпой духовенства, священники несли большие иконы Богородицы и святого Дионисия, качали кадилами и пели. Церемониально вышагивали солдаты караульной роты Афинского гренадерского в парадных, шитым золотом мундирах. Чуть поодаль, сияя медью, шел оркестр в красно-белых одеяниях, а за ним по порядку — корпорации, начиная с академиков.

Ректор Академии был здесь — по обычаю, возглавляя колонну. Император увидел, что он непринужденно беседует с господами и дамами, которые то подходили к нему, то отходили, сменяя друг друга. Единственный, кого узнал Константин, был известный ученый-патролог Димитрий Лурис: он перекинулся с Киннамом несколькими фразами и отошел назад, смешавшись с толпой, но не пропал — император несколько раз замечал его хитрую полуулыбку и длинный, всезнающий нос. Это ведь Лурису удалось не так давно доказать, что настоящим автором Ареопагитик является Петр Ивир. Но не отменять же из-за этого вековую традицию! Надо думать, Лурису занятно участвовать в шествии в честь еретика-монофизита, ставшего одним из великих и самых уважаемых богословов православной Церкви…

Император оглянулся, посмотрел на Афины с высоты, на которую уже поднялась процессия: море красных и желтых черепичных крыш, островки зелени и несколько разбросанных в этом море рифов — горы, которые Афина бросила, не донеся, поняв, что для Парфенона нужна совсем другая скала. И всюду, куда достигал взгляд, бурлили людские реки — на мостовых и тротуарах, в парках и на площадях.

За Академией шел Военный Университет, потом моряки, политехники, кинематографисты — толпы, толпы народу! Здесь уже не наблюдалось никакого благочестия, играла громкая музыка, студенты кривлялись и веселились вовсю. Константин и сам заразился их весельем — примкнув к шумной компании, он стал подпевать и дудеть в дудку, не забывая, поглядывать вперед, где маячило на высоком шесте большая раскрашенная фигура академической совы. Императору стало очень весело: впервые в жизни он не думал о том, что его могут узнать, и тем более о том, как было бы занятно внезапно явиться среди толпы, сбросив маску и представ автократором ромеев. Теперь он даже стыдился прежних безответственных мыслей такого рода, а более всего льстило ему то, что студенты, судя по всему, вполне принимали его в свою компанию, несмотря на разницу в возрасте. Веселый косматый человек пришелся здесь ко двору, даже зрители с обочин подбадривали его: «Давай, отец!»

Он и «давал», но все же полностью расслабиться не получалось: император, по привычке, делал несколько дел сразу. Развлекаясь, Константин умудрялся вспоминать деда — тот ведь тоже участвовал в Дионисиевом дне и, кстати, чуть ли не на таком шествии познакомился с бабкой… Полнейший мезальянс, который мог себе позволить только наследник византийского престола! Но за свою любовь старик умел бороться… Старик! Сколько ему было тогда? Девятнадцать, двадцать? Во всяком случае, без смотра невест обошлись: посчитали, что такие расходы ради пустой формальности — совершенно лишнее.

«Ну, а ты сам, — спрашивал мысленно Петр Кицикис Константина Кантакузина, — ты сам, что же, не мог решить свою судьбу до этого несчастного конкурса?!»

«Мог бы. Если бы одна девушка не оттолкнула меня тем майским вечером… Да что ты говоришь? — сердился Константин на самого себя. — Я вовсе не считаю тот конкурс несчастным! Наоборот, несчастен я бы вполне мог стать при иных обстоятельствах… Хотя теперь говорить об этом глупо. Я сам — свое несчастье, на ком бы я не женился. Слишком много схожих констант в этих уравнениях, чтобы ожидать существенной разницы в результатах».

«Ну, вот видишь! — поднимал палец Петр, ухмыляясь при этом совсем непочтительно. — Сам же во всем виноват, невозможно с тобой существовать».

«А ты бы не дерзил, — посоветовал император внутреннему оппоненту. — Возможно со мной существовать, ничуть я не хуже других, хотя и не лучше. Уж каков есть, просто… с кучей дополнительных сложностей».

Перед восходом на Акрополь шествие остановилось возле скалы Ареопага, начался молебен. В этот момент народ стал понемногу растекаться в разных направлениях — да и все равно на Акрополе для всех не хватало места. Однако великий ритор направился к Пропилеям, и Константин пошел следом. Вероятно, Феодор заметил бы незнакомца, который неотлучно следовал за ним, то приближаясь, то отставая, но маячок и сама неясность цели этого преследования давали императору возможность надолго пропадать из виду, наблюдая за Киннамом издалека. Что мог сказать Константин через полтора часа наблюдений? Что великий ритор погружен в свои мысли: мало с кем разговаривает подолгу, хоть и улыбается приветливо, с кем-то даже обнимается, хлопает по спине, но в длительном общении с друзьями, как видно, сейчас не заинтересован — попрощавшись, сразу становится задумчивым, взгляд в пространство… Но размышления его вряд ли тяжкие: ни нахмуренных бровей, ни озабоченных складок на лбу, выражение лица порой становится совсем мечтательным, а взгляд — как у человека, предвкушающего в скором времени что-то приятное и прекрасное…

Вот и Акрополь, виды отсюда великолепные: Афины как на ладони — огромная чаша с изгрызенными скалистыми краями по горизонту, застроенная домами, храмами, заводами и стадионами. Вокруг Парфенона толпится народ, слышны из храма молитвословия, толпа подпевает. Но великий ритор уже отошел куда-то к краю площадки, император понемногу протиснулся в том же направлении. Киннам стоял в небольшой впадине материковой скалы, у парапета, практически скрытый от посторонних глаз рекламным щитом, и глядел на город…

— Вот сейчас!

Константин вздрогнул, услышав фразу по-турецки, с сильнейшим акцентом. Так говорили только уроженцы причерноморской Турции, да еще уверенные, что в Афинах их язык никому непонятен.

— Ты ошалел?! И куда нам потом, за ним следом?

Говорили два молодых человека, явно прибывшие из-за моря. Они постояли неподалеку от Киннама, а затем вдруг быстро ушли, оглядываясь — взгляд одного из них скользнул по Константину, и этот взгляд ему не понравился.

«Надо было их сфотографировать, — с опозданием подумал император. — Впрочем, мало ли, о чем они и зачем… Что-то я слишком всерьез примерил плащ шпиона!»

Нет, никто, кроме Киннама, его сейчас не интересовал. Но Феодор смотрел на город, и Константин тоже стал, отойдя на приличное расстояние, смотреть на Афины — царственные, потрясающие, проросшие неровными чешуйками кварталов до самого моря, как мечтал Фемистокл! Внизу виднелись древние улицы, вытекавшие из парка Акрополя. Вот арка Адриана, вон восстановленный в начале девятнадцатого века храм Зевса Олимпийского: громадные колонны в нервюрах, словно процарапанных дикими львами, тяжелые порталы, сверкающая крыша. В храме когда-то хотели сделать городскую филармонию, но не получилось — уж слишком неподходящая внутренняя компоновка. Но всё равно красивое здание, величественное и грациозное. Его чуть не разрушили окончательно в восемнадцатом веке, когда эпарху понадобились материалы для строительства виллы: он приказал пережечь на известь мраморные обломки, валявшиеся на месте храма, но горожане возмутились, начали жаловаться, полетели письма в столицу. Незадачливого градоначальника отстранили, а с храмом решили поступить просто — восстановить, чтобы впредь избежать покушений. За храмом в низине заметны были остатки Длинных стен, из-за которых маленький Константин когда-то так переживал: успеют или не успеют их построить до появления врагов? Сказка тянулась долго, и от этого становилось все тревожнее и тревожнее. Хотя вовсе и не сказка это была, а детская повесть о героическом человеке, которого родной город изгнал и вынудил прибиться к врагу — к его же хитростью побежденному врагу! Сколько раз маленький наследник ставил себя на место Фемистокла, обращался к народу на Агоре со страстной речью, побеждал в мечтах всех обвинителей, доказывал свою правоту и отплывал потом с огромным флотом к берегам Малой Азии…

— А все-таки есть в этом нездоровая вычурность! — услышал вдруг император и с удивлением узнал голос Киннама.

Боковым зрением он заметил, что великий ритор проходит мимо, вдоль парапета, с каким-то мужчиной.

— Что же тут нездорового?

— То, что не нужно восстанавливать храмы забытых богов через тысячи лет! В современном городе они смотрятся как золотые зубы у прекрасной женщины. Вот руины выглядели бы живописно, а так… какое-то судорожное хватание за прошлое, боязнь отпустить в небытие хотя бы камешек.

— Друг мой, ты просто не в настроении! Или молебен утомил? Что-то они затянули сегодня…

— Да нет, как всегда, — отозвался Феодор, — устав ведь один и тот же… Ладно, пойдем, а то наши меня потеряют. Кстати, а где же Таис?

— Думаю, она… — дальше Константин не расслышал: мужчины удалились.

«В принципе, Киннам по-своему прав», — подумал император, снова глянув вниз. Храм Зевса уже не казался ему прекрасным дворцом, а далекие корабли в Пирее внезапно превратились из персидских триер в грязные танкеры. И сами Афины вдруг показались тесными и душными, совсем не такими, какими представлялись романтику.

«Пожалуй, у меня тоже странное настроение, неврастения какая-то. Чтобы вот так внезапно менялся пейзаж от чужих слов… Раньше я, кажется, не был внушаем. Придется приписать это Петру Кицикису».

«Ну что ж, хотел взглянуть на мир другими глазами — терпи!» — заметил внутренний голос. И Константин согласился с ним: с точки зрения Петра, Киннам прав. Хоть и странно слышать подобные речи о священных камнях от человека, который всю жизнь занимался еще более эфемерной материей — древними словами, непонятными образами, рассыпающимися папирусами и пергаментами.

Побродив еще немного по Акрополю, император включил сканер и обнаружил, что великий ритор отправляется в театр. «Правильно, давно пора на встречу с музами!» — подумал он и отправился искать кассу.

Спектакль оказался необычным, модернистским, особенно странным для древнего просцениума. Давали пьесу по мотивам Достоевского, и герои, в соответствии с режиссерским замыслом, должны были взаимодействовать со сложной деревянной конструкцией, построенной вместо декораций: то взбирались на лестницы для произнесения монологов, то обнимали сосновые брусья, то карабкались по ним вверх, застывая в невообразимых позах.

В целом же постановка была талантливая. Константин даже жалел, что не может сосредоточиться на спектакле, или хотя бы посмотреть на него своими глазами, без очков шпиона, но великий ритор сегодня интересовал его гораздо больше. Было необычайно любопытно наблюдать, как тот целиком отдается зрелищу, ни на кого не отвлекаясь. Рядом сидели его знакомые, но Феодор даже ни разу не перемолвился с ними словом. И совсем не обращал внимания на взгляды, которые — император отчетливо это видел, с детства привыкнув замечать всё, что происходит вокруг — летели к нему со всех сторон от изысканных афинских красавиц. И было на что полюбоваться: хорош великий ритор, очень хорош! Даже в глубокой театральной тени — солнце уже садилось, — даже на полотне из сотен рук, колен, голов, расположенных амфитеатром, ладоней вздымающихся, аплодирующих, закрывающих лица, его фигура выделялась и привлекала внимание. А уж когда луч прожектора на мгновение выхватывал его профиль — тут хоть художника зови!

«Но все-таки почему он так внутренне одинок? Это же видно… И где та девушка, о которой говорила Катерина?» — думал император.

«Да, хорош, — рассуждал внутри невидимый Кицикис. — И естественен, безо всяких там хитростей и подсматриваний — не то, что наш август. Можно смотреть пьесу, так он сидит и смотрит пьесу. А Конста всегда одним глазом смотрит, другим донесения читает, третьим — прости, Господи! — по сторонам оглядывается, да еще думает про десять вещей сразу. В основном — о том, как он выглядит со стороны… Наверное, он и с людьми так общается? И даже… с женой?.. Уж Киннам, если влюбится, рядом со своей женщиной забудет обо всем на свете, будьте благонадежны! Хотя… дьявол его разберет…»

«Ну что ж, это кому что парки спрядут», — ответил сам себе император и задумался. Почему-то вспомнилось изречение Бонапарта, властителя, которого он считал одним из самых больших злодеев в истории: «Любовь для праздного человека — занятие, для воина — развлечение, для государя — подводный камень».

Спектакль закончился, все потянулись к выходам. Уже совсем смерклось, город накрыло синим крылом октябрьской ночи, но в парке Акрополя только начиналось настоящее веселье. Все дорожки были ярко освящены, холм Нимф и громада Филопаппа увиты цепочками бледных огоньков, убегавших по тропинкам вверх, к подсвеченным монументам, и со всех сторон — музыка, музыка. Множество кофеен, таверен, винных и пивных «залов» под открытым небом — люди там сидели все вместе за длинными столам, пили, знакомились, разговаривали и смеялись. Повсюду сновали турки в расшитых одеждах, предлагали кальяны, салеп и кофе.

Киннам побродил вокруг Акрополя с каким-то мужчиной, выпил пару бокалов вина и сбросил задумчивость, заулыбался. Эта открытая улыбка веселого человека делала его красивое лицо по-настоящему неотразимым. Его даже затащили, пользуясь веселым расположением духа, на небольшую эстраду, кто-то сунул в руки гаммафон, и великий ритор прямо с экрана прочел пару своих коротких рассказов — весьма неплохих, нужно признать.

А над городом начали взрываться ракеты, рассыпавшиеся пушистыми астрами. По три и по девять — в честь чинов небесной иерархии как их себе представлял Ареопагит.

Константин, петляя по дорожкам парка, оказался около театра Диониса — скромной, по нынешним временам, каменной чаши, привалившейся к склону Акрополя, которая располагалась на знаменитом месте. Именно здесь, два театра назад, еще до византийской и римской построек, были сооружены земляные скамьи, на которых сидели слушатели Софокла, Аристофана, Еврипида.

«Где же здесь… А, вот, первый ряд, справа», — император пробирался вдоль каменных сидений, которые были представлены внушительными креслами для важных персон. Когда-то на одном из них сидела девушка с книгой… Так и есть, на сидении глубокая надпись: «Ксанф».

— Простите, вы не знаете, где темница Сократа? — спросил ее подошедший молодой человек, по виду столичный щеголь.

— Полагаю, после всего, что с ним случилось, целые Афины могут считаться его темницей, — ответила барышня, лишь на мгновение оторвавшись от книги чтобы взглянуть в глаза незнакомцу.

Когда же это было? Примерно году в тридцать девятом. Странное, фантастическое время: новые ритмы, всеобщая спешка, как в старой кинохронике, джаз, широкие юбки, мода на южноамирийских писателей… Об окончании предыдущего кризиса тогда узнавали только из жалоб на начало следующего. А еще поднималась Африка, колонии одна за другой выгоняли британцев — как раз тогда, как рассказывал дед, появились в Афинах первые африканцы, торговавшие вразнос деревянными и кожаными безделушками, такими же черными, как они сами.

Константин уселся в кресло и даже немного в нем поерзал. Камень показался ему мягким, как подушка, и теплым. Если бы бабушке сказали тогда, что ее внук через семьдесят с лишним лет будет сидеть в том же самом кресле, она бы, наверное, расхохоталась. Но что здесь смешного? Государство ромеев устроено таким образом, что и у катерининых внуков есть все шансы посидеть здесь.

— Это наша Империя, — прошептал Константин.

Да, Византия захватила Константина на этом празднике. Он чувствовал, что уносится общим потоком — встал и слился с толпой. Его уже почти не интересовал Киннам, слишком уж здорово было ходить среди гуляющих, шутить со встречными, попивать на ходу вино. Император даже поймал себя на мысли, что здесь чувствует себя почти так же безопасно, как в любимом подземелье: слишком много народа, много лиц — ты теряешься в них, а если тебя, по большому счету, никто не интересует, и ты никого не интересуешь, то можно ощущать себя незаметным, словно песчинка на гребне бархана. Не потому ли и Киннам старается остаться в толпе один, без друзей?

— О, Петр, и ты здесь! Приехал на праздник? Пойдем, постреляем? Здесь есть хороший тир, правда, довольно далеко, — императора неожиданно схватил за рукав человек, которого он, задумавшись, не сразу и признал.

Ну, конечно — один из знакомых «Петра» по константинопольскому стрелковому клубу. Безусловно, появляться здесь в столь узнаваемом обличье было рискованно, но ведь Константин же не профессиональный притворщик, чтобы придумывать много образов!

От стрелка удалось отделаться, но от маски — нет. И тут Петр Кицикис затосковал. Ему казалось, что вокруг страшно шумно, что знакомые бесцеремонны, что астиномы, разгуливающие парами в толпе, слишком разряжены и надменны, что вообще… здесь не остается никакого места для личности! И даже женщины не смотрят в его сторону, слишком заняты молодыми франтами.

«Да кто же на тебя будет смотреть, пугало ты огородное!» — мысленно смеялся император, радуясь, что костюм удачно подобран, не привлекает лишнего внимания к владельцу.

О Киннаме Константин всё же не забывал, несколько раз находил его в толпе. Он давно уже осознал, что его минутная ярость в отношении великого ритора была совершенно бесполезна — совершенно! — и только отняла пучок нервных клеток. А если он хочет что-то понять — в Евдокии, в их отношениях, — то ему нужно просто присмотреться к этому человеку. И вот, он присмотрелся, он был наблюдателен и проницателен, а сейчас — вдвойне. Киннам нынешний от Киннама на том августовском ипподроме отличался радикально! Его теперь явно занимало нечто совсем другое, не Евдокия… Совсем другое настроение, другие ожидания на лице. Но что же его заботит — научные проблемы? или та неведомая девушка? О ней он думал и мечтал на сегодняшнем празднике? Пожалуй, оно всё так и есть, как рассказала ему супруга — император только сейчас признался себе, что до нынешнего дня вовсе не готов был безоговорочно доверять ее версии. Однако проверка состоялась: всё так. А значит, и искать решения проблем нужно не здесь, не в Афинах.

Внезапно император ощутил, что вернется в Константинополь иным человеком. Он не мог еще сформулировать, в чем заключается это новое состояние, что возникло внутри, сформировалось из мимолетных мыслей, ощущений, заполнило внутреннюю пустоту, которая существовала в нем, видно, всегда, но далеко не всегда осознавалась.

Константин улыбнулся и стал прислушиваться к разговорам, благо для этого не нужно было даже включать усилители звука.

— Ну а ты где брумалии будешь встречать? Придумала уже?

— Ой, да погоди, еще столько времени…

— Ага, знаю, ты всегда новый календарь покупаешь в мае!

— Так вот, кто в компании самый тихий — тот всегда самый безумный и есть. Только дай ему повод — ого-го, что начнется!

— Девушка, а вот как вы думаете…

— Я? Думаю? Я думаю, что все здесь вокруг негодяи и преступники, все! И все притворяются!

— И вы?

— Конечно! Я воровка, налетчица и мошенница, меня полгорода ищет, чтобы отомстить. Но не найдут!

— Ха-ха-ха!

— Продают вообще всех, но продается только тот, кто продается.

— А теперь — здоровье императора!

— Гм… Я вообще-то за Партию Реформ.

— Ну, так что же, не пей, поставь стакан быстро! Смотрите, смотрите, как заспешил! — и дружный хохот…

— А ты что думала, всем мужчинам только это дело нужно? Им разговор нужен, чтобы прониклись, пожалели… А женщина без сопереживания ничем от овцы не отличается!

— Всё у нас праздники, праздники…

— Ну и что же? Гораздо лучше веселиться без причины, чем грустить по каждому достойному поводу! Поводов много, как тебе известно…

— Ну, а потом?

— А потом вернулись трое парней с Кавказа, пришли к нему на двор и очень быстро всё объяснили.

— Поняли друг друга?

— А то как же!

— А-ха-ха!

— Да эти наши цеха, ей-богу, напоминают мне южноафриканские профсоюзы!

— Вздор! Ты с московитами поговори, они тебе расскажут, что такое настоящие профсоюзы. Школа коммунизма, шпионаж и прочее…

Воронка праздника затягивала, мешались лица, мелодии, подслушанные разговоры и напитки. Константин уже не помнил, сколько раз обошел Акрополь в этой толпе. Он шел и улыбался практически сам себе, и блаженная улыбка не сошла с него даже когда рядом случилась потасовка и мгновенно возникший астином бесцеремонно приподнял дубинкой край его шляпы: «Ваши документы!» Но документы у него надежные, в этом можно не сомневаться. Астином козырнул и исчез, император побрел дальше. Над головой нависал Акрополь со своими храмами, колоннами и барельефами, сияя то розовым, то неоново-белым, то чуть зеленоватым светом. Парфенон словно бы поворачивался вместе с людским потоком, показывал свои загадочные изгибы и несоразмерности, задуманные древними мастерами для зрительных миражей.

В праздничной толпе легко узнавались гости из Московии, новые завсегдатаи византийских праздников: собранные, напряженные и очень много фотографируют. Видно было, что каждая скамейка, каждый пивной автомат и даже пластиковый стаканчик их чрезвычайно занимают. Глядя на простодушные физиономии, Константин подумал, что хорошо было бы, если бы капли Византии, проникающие сегодня в сознание этих обиженных судьбой, но, безусловно, героических людей, оказали действие живительное. Когда-то московиты попросту пострадали от передозировки, и Византия превратилась для них в разрушительный яд — такое бывает и с лучшими лекарствами, увы. Но человек зрелый будет следовать инструкциям…

— Вот, Конста, — говорил дед, — в нашем деле тоже важно понимать, что управляет тобой и чем управляешь ты. Не смейся, ведь это вовсе не так очевидно, как кажется. Порой на этом пути случаются потрясающие открытия!

«Да, вот это сейчас очень важно, — подумал император. — Я просто участник движения, гребешок на волне. Хожу, смеюсь, пою и пью. Слушаю музыку и наслаждаюсь вечером. И от меня здесь, сейчас, не зависит ничего, ровным счетом ничего! И не нужно, чтобы зависело. Хотя, если бы я сидел во Дворце и смотрел новости из Афин, я бы считал себя важным действующим лицом всего происходящего. Необходимым элементом… Но ведь, по большому счету, то, что здесь сейчас происходит, это очень хорошо. Хорошо, что Господь нас отпускает время от времени, что отпускает нас наш Рим. Что можно иногда просто отдаться потоку, ни о чем не думая, не заботясь, не помня. Что можно быть уверенным: пока мы здесь веселимся, всё совершается само собой. Промысел правит всем, мы под его защитой, и наивно думать что правит непременно через нас… Нам нужно только вовремя проявлять себя, если потребуется, доказать, что мы еще отвечаем на раздражение. И тогда уже всё равно, император ты или ночной сторож… Как хорошо, что здесь не поют хором гимна, не обсуждают догматов, не перешептываются о Максиме Исповеднике или Аристофане и даже не кричат: “Велика Афина Воительница!” — нормальные люди, с обычными проблемами… Хорошо, что здесь все могут быть одинокими, несмотря на толпу. Я сейчас одинок и потому свободен. И Киннам одинок…»

«Похоже, на этом с ним пора попрощаться», — решил император. Он понял о великом риторе всё, что ему было важно, и больше не хотел за ним наблюдать. Киннам в самом деле не соперник ему в борьбе за Евдокию — не она сейчас занимает ректора. И никакой он не злодей и не супершпион. Будучи нынче сам отчасти шпионом, Константин ясно видел, что человек, играющий роль или несущий особую миссию, не может быть так беспечен. А Феодор — беспечен, рассеян и задумчив. Оставался еще в силе вопрос о его подозрительной осведомленности в некоторых тайных вещах — вопрос пока совершенно неразрешимый, но и эту загадку, со временем, можно будет разгадать…

Еще Константин понял, что, уезжая из Афин, расстанется с образом Петра Кицикиса навсегда, сменит маску.

Что же он еще забыл?.. Ах, да. Император нажал на кнопку и неприметная серая бисеринка отскочила от киннамовского пиджака: маячок больше не нужен, великий ритор может спокойно гулять где хочет.

Так получилось, однако, что они вскоре опять оказались неподалеку друг от друга. Киннам сидел в таверне под открытым небом и пил кофе, рядом стоял початый бокал вина и лежали на тарелке кусочки сыра. Император же расположился на скамейке неподалеку, оттуда открывался чудный вид на Парфенон. Празднество заканчивалось: перевалило за полночь, и потоки людей устремились к выходам из парка — на проспект, к станциям метро. Константин умудрился однажды встретиться глазами с Киннамом, сидевшим метрах в десяти. Он сразу же заулыбался ему, как старому знакомому, и отсалютовал стаканом. Ректор вежливо наклонил голову.

После этого император решил переместиться подальше, сел за большой стол почти в одиночестве и стал наблюдать коловращение жизни, медленно потягивал вино. По телу разливалась блаженная истома, настала пора отправляться домой. Константин был сейчас совсем таким, как хотел: простым обывателем без особых забот, приехавшим в Афины повеселиться… Но вдруг истома кончилась, почти осязаемая тревога пронзила сердце: далеко впереди Киннам сидел за столиком, но теперь уже не один — с обеих сторон к нему кто-то подсел. Включив увеличение, император узнал в гостях великого ритора давешних турок с Акрополя — да, несомненно, это они! Один, тот, что слева, оживленно говорил, размахивая руками; великий ритор слушал с явным недоумением, отвернувшись к нему, а другой турок, пользуясь этим, — о, Господи! — ловко бросил что-то Киннаму в бокал. Император вскочил, расплескав вино. До троицы было слишком далеко, и что он мог успеть сделать? Даже крика здесь не расслышат в общем шуме! Феодор между тем повернулся к незнакомцу справа и поднес к губам бокал…

Вот когда Константин, наконец, по-настоящему пожалел, что он сейчас — Петр Кицикис, а не император ромеев! Хотя и этот последний в такой ситуации едва ли помог бы, при всем своем «всемогуществе»…

И тут произошло нечто странное. Словно из-под земли возникла смутная фигура, оказавшаяся совершенно пьяной девицей с растрепанными рыжими волосами. Пробегая мимо столика Киннама, она споткнулась, ухватила ректора за рукав, чтобы сохранить равновесие, — и вместе с ним полетела на землю. Однако быстро поднялась, извиняясь и отряхивая вино со своего клетчатого пиджака и с самого Феодора. Тот, поначалу раздосадованный, вскоре улыбнулся: не стоит, дескать, беспокоиться.



— Берегите себя! Будьте осторожны! — произнесла девица на прощание и исчезла.

Император, услышав ее голос в усилителях, почувствовал что-то смутно знакомое. Мог ли он видеть ее раньше?.. Но самым странным казалось то, что в глазах барышни, когда она прощалась с великим ритором, уже не было ни капли хмеля.

Турки между тем мгновенно испарились — но на этот раз император успел их сфотографировать.

Феодор, оглядев себя, видимо, понял, что в таком виде ему лучше отправиться домой, и тоже ушел.

Константин не спеша приблизился к месту происшествия. Убирать осколки бокала никто не торопился, и император, пользуясь этим, присел, достал носовой платок и медленно, аккуратно, как бы от нечего делать, собрал несколько стеклышек со следами вина. Он уже осознал, что ему не удается остаться безучастным ко всему обывателем: нужно срочно отправить осколки в астиномию вместе с фотографиями этих двух молодчиков.

оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия