19 октября 2015 г.

Восточный экспресс: Отец и сын (7)



Выйдя из трамвая, Дарья после некоторых колебаний направилась в салон красоты. Она знала, что там могут «сделать лицо», а собственное состояние подсказывало ей, что в таком виде, как у нее сейчас, у свекрови лучше не появляться — ни к чему нарываться на ненужные вопросы, мама Зоя и так, кажется, едва что-то не заподозрила…

Салон почему-то назывался «Шар». Зеркало при входе сказало Дарье, что ее решение было верным: она в самом деле походила на только что перенесшую приступ тяжелой болезни.

— Пожалуйста, сделайте так, чтобы я выглядела нормально, — ответила она на вопрос, чего ей хотелось бы. — Не сногсшибательно или как-то там, а просто нормально.

— Что-то неприятное случилось? — сочувственно поинтересовалась девушка-косметолог.

— Случилась одна ненужная встреча, — пробормотала Дарья.

— О, понимаю… Ничего, сейчас мы приведем вас в порядок! Это займет часа полтора, вас устроит?

— Да… вполне.

«Сколько люди употребляют при общении слов и фраз, которые в реальности ничего для них не значат! — думала Дарья, стараясь расслабиться под успокаивающую приятную музыку, пока ее умывали, делали массаж и какую-то ароматную маску. — Мы поддерживаем разговор друг с другом, а на самом деле это иллюзия. Вот эта девушка говорит “понимаю”, а что она понимает? И что для нее “ненужная встреча”? Скорее всего, вовсе не то, что имела в виду я… Да и что она поняла бы в моей истории, даже если рассказать ей?.. И так со всем: видимость понимания, видимость сочувствия — потому что как можно по-настоящему сочувствовать без понимания? На самом деле из всех, кого я знаю, лучше всего меня понимает Севир… И с ним-то мне после завтрашней встречи уже никогда не придется ни видеться, ни говорить!»

Она почувствовала, как к горлу снова подступают слезы. Нет, плакать нельзя, этак она испортит всю работу косметолога… Дарья проглотила горький комок и спросила:

— А почему ваш салон называется «Шар»?

— Ой, у нас все об этом спрашивают, — засмеялась девушка. — Это все наша хозяйка, она обожает античность, а у платоников шар считался идеальной формой.

— То есть название означает «идеал», но завуалированно? Тонко!

— Да, мы сначала боялись, что не те ассоциации будут, а получилось хорошо: кто понимает, тот оценит, а кто не понимает, тому любопытно, а любопытство притягивает. Я сначала думала: просто «Идеал» было бы лучше, хоть и банально, а теперь вижу, что хозяйка права.

«Ну да, это же Византия, — подумала Дарья, — тут всё так… А в России бы ни за что не поняли. Да я и сама, вон, не поняла, образование не то. Вот Севир бы наверняка сразу понял…»

Ее мысли вернулись к Алхимику. «Ненужная встреча»? Вранье! Ведь она мечтала о встрече с ним. Хотела просто еще раз увидеть его… И вот, она видела его, говорила с ним, даже услышала от него то, на что и не надеялась, и… надавала ему пощечин!

Нет, не из мести. Точнее… тирада про «слишком хорошо» была все-таки отчасти из мести. Но все остальное — из любви к детям. Не из христианского благочестия и чувства долга, как думал Севир. И не из долга перед мужем — конечно, если б она выбирала только между Василем и Севиром, она бы не задумалась ни на миг. Дети — вот что заставляло ее говорить все эти жестокие слова. Она не хотела ломать им жизнь. Не хотела, чтобы они пережили то же, что и она когда-то, — ведь она тогда была уже достаточно взрослой, понимала мотивы родителей, но все равно ей было больно, а Макс с Дорой такие маленькие, они ничего не поймут, а боль их будет гораздо большей!..

Из христианского благочестия она врала не Севиру, а мужу и всем остальным, чтобы не расстраивать никого, не разрушать семью, как бы из любви к ближним… Интересно, это нормально — врать из благочестия? Два года она врала мужу, сегодня врала Севиру, только что наврала косметологу… сейчас зайдет за Проней и наврет свекрови… потом опять наврет Василю… А завтра наврет и Проне, когда познакомит его с отцом и не скажет, что это его папа… И так будет и дальше! Вранье и лицемерие, лицемерие и вранье. Значит, вот это и есть христианское благочестие?..

«Я приношу свое счастье в жертву ради детей, но… действительно ли они нуждаются в том, что достигнуто ценой такого чудовищного вранья?..» — вдруг подумала она.

Сеанс красоты сделал из нее человека: что бы ни творилось у ней внутри, лицо посвежело, и теперь не страшно было показаться на глаза свекрови и бодро сообщить, что все уладилось, и даже самым выгодным образом.

— Ну, слава Богу! — обрадовалась мама Зоя. — Теперь на тебя и посмотреть приятно, а то была, как в воду опущенная… Заходи, чаю выпьем!

— Нет-нет, спасибо, уже поздно, мы с Проней пойдем, еще ведь надо старшеньких из садика забрать…

— Привет, Дари! — сказала Фрося, выходя в коридор из своей комнаты.

Младшей сестре Василия и Евстолии шел уже тринадцатый год. Стройная, светловолосая, коротко подстриженная, с глазами коньячного цвета, озорно блестевшими из-под густой челки, в коротком стильном платье, с большими сережками-кольцами в ушах, она ничуть не походила на чадо из благочестивого семейства. От свекрови Дарья знала, что Фрося уже вовсю гуляет и перезванивается с мальчиками: «Нет, ничего такого, они просто играют, в аквапарк ходят, на пляж… но только вот уж больно она с ними кокетничает!» — сокрушалась мама Зоя. После женитьбы брата Фрося осталась жить только с матерью, которая, при своем мягком характере, не способна была держать дочь в какой-либо строгости — тем более, что, как со временем поняла Дарья, Фрося была ее особенной любимицей. Евстолия, правда, порой наведывалась домой и пыталась «насаждать благочестие», но не слишком успешно, даже напротив: год от года Фрося слушала старшую сестру, все насмешливее фыркая, а в последнее время нередко выдавала разные каверзные вопросы, на которые монахиня порой не находила, что ответить. Евстолия побуждала брата почаще навещать мать и стараться влиять на сестру, но Василий не был охоч до чтения нотаций и, хотя порой разговаривал с Фросей на религиозные темы и пытался отвечать на ее вопросы, в целом считал, что она уже не маленькая и сама разберется, нужен ей Бог или нет. «Я не отец Никанор, чтоб ее на поклоны ставить», — заявил он Евстолии. Дарья тоже предпочитала не вмешиваться в эти материи, про себя подозревая, что у Фроси идет, что называется, откат от благочестия после столь церковно продвинутого детства, когда ее каждую неделю водили причащаться в монастырь, следили, чтобы она исправно молилась утром и вечером и на ночь читали не сказки, а жития святых. Собственных детей Дарья решила не слишком нагружать религией: читала им большей частью обычные детские книжки, а молитвы они учили по минимуму, хотя причащать их Дарья пока тоже старалась еженедельно.

— Привет! — ответила она Фросе. — Как твои дела?

— Хорошо, только учиться неохота, — девочка засмеялась. — Ну ничего, еще целых десять дней каникул! Я сегодня в кино была, знаешь, третьи «Крестоносцы» вышли, очень классные, и там наконец-то наши побеждают! А завтра мы с друзьями по Босфору хотим сплавать, до Ворадия, натрескаемся йогурта!

— Хорошее дело, — улыбнулась Дарья. — Надо нам тоже как-нибудь туда выбраться с малышней, давно не были.

Ворадий, один из константинопольских пригородов на азиатском берегу Босфора в центральной части пролива, был знаменит сливочным йогуртом, которым туда ездили лакомиться со всего Города.

— О, так может, вместе съездим? — оживилась Фрося. — В воскресенье! Кораблик в десять утра идет, погуляем, потом попируем… Я тамошний йогурт могу хоть каждый день есть!

— Фрося! — с укором сказала мама Зоя. — В воскресенье мы в храм идем, мы же с тобой уже решили.

— А, ну да, — девочка чуть наморщила нос: по-видимому, ворадийский йогурт вдохновлял ее куда больше, чем причастие.

— Мы тоже с детьми в воскресенье на службу пойдем, — сказала Дарья. — Так что давай в другой раз. Как соберемся, я тебе позвоню.

— Ладно, давай! — обрадовалась Фрося.

— Ма-а! — потянул Дарью за подол Проня, недовольный, что они так долго торчат в коридоре.

— Да-да, идем-идем, — сказала она и поскорей распрощалась с мамой Зоей и Фросей.

В автобусе она забралась с Проней на переднее сиденье. Сын глазел в окно, Дарья смотрела перед собой невидящим взором. Она чувствовала себя странно — точно существовала одновременно в двух жизнях. Одна такая хорошая, полная любящих родных и друзей, с любящим мужем, милыми детьми, любимой работой и всякими трогательными заботами и невинными развлечениями — она походила на светлую чистую речку, весело бегущую среди зеленых лугов и живописных холмов. А другая текла под этой чистой водой тяжелым грязным потоком, полным тины и водорослей — отвратительная жизнь из постоянного вранья и лицемерия… Но именно она была тем руслом, по которому неслась верхняя веселая речушка. Все это прекрасное здание было процементировано ложью и не могло стоять иначе, чем на продолжающейся лжи. И Дарья только в последние часы внезапно осознала, что эта ложь будет длиной в жизнь, что ей никуда не выплыть из этого мутного потока: она будет до смерти барахтаться в его грязной тине и задохнется в ней.


Была еще третья жизнь — та, которую она хотела бы прожить. Жизнь рядом с человеком, который сказал ей сегодня: «Я люблю тебя». Но об этом нельзя было думать. Она сделала свой выбор. Хотя… разве у нее когда-нибудь был он, выбор?..

Дарья чуть сильнее прижала к себе Проню и прикрыла глаза. У нее был выбор. Был. Два года назад. Она могла избежать всего этого вранья. Признаться мужу во всем, попросить развод. Жить с младшим сыном, остаться лицом к лицу с людским осуждением. Василь… возможно, он бы даже простил ее, если б она признала случившееся ошибкой, искушением, искренне сожалела бы об этом. Но этого она не могла сделать — ни тогда, ни сейчас. Она сказала отцу Димитрию, что жалеет о случившемся, но это была ложь. Если б она по-настоящему раскаивалась, она бы не стала встречаться с Севиром спустя три месяца, не вспоминала бы две дамасских недели как сказку, в которую невыносимо хотелось вернуться. А еще она сказала тогда на исповеди, что хочет сохранить семью. Но и это было только полуправдой. Ей казалось, что она пускается во все это вранье из любви к детям — чтобы не разбивать им жизнь разводом. И ради мужа — чтоб не причинять ему лишней боли. Но на самом деле… не так же ли, а то и больше, она боялась, пусть и подсознательно, нести последствия содеянного, боялась одиночества, изоляции от прежнего круга общения? Ведь если б она развелась, жизнь ее изменилась бы безвозвратно. Пришлось бы порвать не только с мужем, но и с его семьей, в которой ей было так уютно. Друзья мужа, разумеется, осудили бы ее — и это тоже было бы неприятно, хоть она и мало общалась с ними. Матушки из Источника и знакомые по храму прихожане уже не относились бы к ней, как раньше… да и храм, наверное, она сменила бы. Подруги со своими мужьями, конечно, не отвернулись бы от нее, но… Как бы они относились к ней? Наверное, с некоторой жалостью… Мало приятного — вызывать жалость или снисхождение! И вот, она пустилась в плаванье по реке вранья, которая вылилась в целое море лжи. Теперь придется лгать и Проне — всю жизнь…

Внезапно ей захотелось умереть. Исчезнуть, раствориться, испариться. Перестать думать, чувствовать, терзаться. Перестать ощущать, как мучительно болит сердце. Перестать запрещать себе думать о Севире. Перестать… просто перестать существовать.

Они едва не проехали свою остановку, но тут Проня закричал: «Гав-гав!» — и Дарья, очнувшись, увидела, что он показывает на гладкошерстную борзую, удивительно красивую, белоснежную с рыжими подпалинами, только что рядом с хозяином перешедшую дорогу перед автобусом, а заодно заметила, что им уже пора выходить. «Как люди держат таких собак в городе? — подумала Дарья. — Им же гулять надо, бегать, охотничья собака да еще такая большая… А где тут бегать?» В следующую секунду ей показалось странным, что она в этот момент рассуждает на такие темы. А может, это как раз и не странно: сознание пытается переключиться с мучительного на что-нибудь другое, все равно что…

По дороге к детскому саду она старалась дышать глубоко, пытаясь придти в себя и обрести хоть какую-то волю к жизни. И когда дети радостно бросились к ней и наперебой принялись рассказывать о том, как прошел день, Дарья словно бы, наконец, ухватилась за что-то привычное и твердое: вот то, чем ей надо заниматься, чем ей суждено жить. Ее дети. Вот они все тут, болтают, хватают ее за руки, смеются… Разве может она оставить их? Разве правильно было бы разбить семью, причинить им боль? Ведь и отец Димитрий тогда благословил ее сделать то, что она сделала — так разве не было в этом воли Божией?..

«А ведь если б я тогда развелась с Василем, — подумала вдруг Дарья, — он бы, может, и отдал мне детей. Если б я уходила в никуда, а не к Севиру. И тогда не было бы никакого интервью, и Севир приехал бы год назад и нашел меня… Но сейчас Василь мне детей, конечно, не отдаст. А в то время я не могла уйти в никуда, даже мысли такой не возникло… Да и как я могла об этом подумать после той исповеди, я же тогда была такая благочестивая! Надеялась, что со временем забуду о Севире… За что же я укоряла его сегодня? Я ведь сама точно так же думала, что время убьет эту любовь! И вот, любовь, которую мы старались убить, теперь мстит нам обоим…»

И все-таки в тех обстоятельствах она не могла поступить иначе. Да и сейчас не может, хотя уже по другим причинам.

Вот только зачем случилась эта встреча с Севиром?! Неужели затем, чтобы он узнал о сыне… и тоже всю жизнь страдал? Лари тогда возмутилась, что он живет припеваючи, несмотря на то, что сделал, а на самом деле он вовсе не радовался жизни все это время. И вот, теперь…

Нет. Нельзя об этом думать. Поздно. Ничего нельзя сделать. Завтра все закончится. Ей нужно только продержаться еще один день. Всего один.

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия