13 октября 2015 г.

Восточный экспресс: Отец и сын (6)



Войдя в «Алхимию вкуса», она сразу увидела Ставроса: он сидел за тем же столиком, где они ужинали в последний раз, облокотившись на край и опустив лоб на сцепленные руки. Дарья почувствовала, как ее внутренности начинают сворачиваться в тугой узел, и, пока шла, попыталась сделать несколько глубоких вдохов.

— Здравствуй, Севир, — сказала она, подойдя.

Задумавшись по дороге, обращаться к нему на «вы» или на «ты», она решила, что в сложившихся обстоятельствах «вы» прозвучало бы странно.

Он вздрогнул, поднял голову, и Дарья поняла, что он, видимо, не спал этой ночью: темные круги под глазами, нос и скулы словно еще больше заострились.

— Здравствуй. Рад тебя видеть. Садись, я уже заказал вино и закуски. Твой любимый салат с кальмарами.

— Спасибо.

Она удивилась, что он помнит ее предпочтения в еде. У него на тарелке уже высилась горка улиток в пряном соусе. Дарья положила себе салата. Севир поднял бокал:

— За встречу!

Они легонько чокнулись, выпили, закусили. Наконец, Алхимик посмотрел на Дарью и сказал, скорее утвердительно, чем вопросительно:

— Это мой ребенок?

— Да, — ответила она как можно ровнее. — Его зовут Проня. Апрониан.

— Почему ты мне не сказала?

Ожидаемый вопрос, и ответ Дарья приготовила. Но но она уже чувствовала, что ей не удастся выдержать разговор так же ровно, как он начался. Узел внутри был готов раскрутиться, точно сжатая пружина. И убитый вид Севира вызывал не сочувствие, а негодование: не поздновато ли он пустился в переживания?! Если б не случайная встреча в Великой церкви, он бы знать не знал и не думал ни о чем!..

Дарья как можно незаметней перевела дыхание и все-таки попыталась ответить спокойно:

— Я не привыкла шантажировать. И вряд ли тебе было бы приятно услышать от меня эту новость. Ты в тот вечер только и доказывал мне, что у нас нет шансов на продолжение, — и, не сдержавшись, она прибавила: — Чего ты добивался? Разве не того, чтобы я сказала тебе «прощай»?

— В том-то и дело, что нет, — тихо проговорил он.

— Нет?! — она посмотрела на него с гневом. — Может, ты даже скажешь, что тоже страдал? Эванна мне потом рассказала, как ты после Дамаска день ото дня мрачнел, запарывал опыты и все такое… И что? Ты хоть словом обмолвился об этом? — она ощутила, что готова раскричаться, и перешла почти на шепот. — Да знаешь ли ты, что если б ты тогда сказал мне: «Оставь все и следуй за мной», — я бы все бросила, и мужа, и детей, и уехала бы с тобой? Ты когда-то обозвал моего мужа дубиной, но ты сам еще худшая дубина! И ты теперь упрекаешь меня, что я не сказала о ребенке? А тебе он нужен был, этот ребенок?! Когда ты уложил меня в постель, ты думал о последствиях? Или хотел ребенка от меня? Ты просто развлекался и не задумался о том, что для меня это может быть вовсе не развлечением! А я… я тогда забыла обо всем, о муже, о детях, о Боге, о каком-либо долге, я сходила с ума от тебя, сама себя не помнила… Я любила тебя, идиот! А ты… ты хорошо меня утешил: «Я не жалею о близком знакомстве с вами»! Какое неслыханное одолжение! И ты решил, что этого достаточно, поцеловал мне ручку и ушел. Попользовался и выбросил… как мусор! Когда я узнала, что беременна, это спасло меня от отчаяния — я подумала: пусть ты ушел навсегда, но вот часть тебя, которая всегда будет теперь со мной… Но ты позвал меня опять. Я перед той встречей просто с ума сходила! Я знала, что не должна идти, но не могла устоять. Знала, что если ты позовешь меня с собой, я не смогу отказать… И я ведь надеялась, дура, что ты позовешь меня! А ты… просто решил оправдаться! Поплакаться на роковую судьбу, встать в позу рыцаря под заклятием… И я должна была сказать тебе о ребенке?! Когда ты говорил о своей единственной любви и о том, что ты неспособен после нее дать счастье кому-то еще! — Дарья умолкла, переводя дух, а потом добавила уже спокойнее: — На самом деле мне просто не повезло, что он так похож на тебя. Если б не сходство, ты бы ничего не узнал, даже встретив нас. Решил бы, что это ребенок Василя, что у меня все хорошо, и прошел бы мимо, вот и все.

Говоря, она смотрела не в лицо Севиру, а на его руку: он то стискивал ножку бокала так, что костяшки пальцев белели, то выпускал и водил по ней указательным пальцем вверх-вниз. Когда Дарья замолкла, он ответил не сразу, и такого надломленного голоса она еще никогда не слышала у него.

— Ты права, я идиот и дубина. Я должен был все понять еще тогда, сразу после Дамаска. Но я не хотел понимать… точнее, не был готов понять.

— Что понять?

— Что я люблю тебя.

Дарья так вздрогнула, что едва не уронила бокал на стол. Посмотрев на Севира, она прочла в его взгляде столько боли, что почти физически ощутила: ему сейчас так же плохо, как было ей, когда в Халкидоне она провожала его глазами, пока он шел к стоянке такси.

— Те три месяца я все время вспоминал тебя, — продолжал он. — Я понимал, что заставил тебя страдать, мне хотелось что-то исправить, но я не знал, как поступить. До того я всегда расставался с женщинами легко, и они не претендовали на большее. Со некоторыми из них я остался в приятельских отношениях, но никогда не чувствовал желания вернуть кого-то. А с тобой все с самого начала пошло не так. Теперь я это ясно вижу, но тогда я этого не сознавал. Наверное, в силу многолетней привычки к определенному образу жизни. Когда я устроил поездку в Дамаск, я думал, что во мне говорит только азарт исследователя, отчасти самолюбие — ты ведь попыталась от меня сбежать, — а отчасти желание помочь… Я действительно был уверен, что помогу тебе разобраться в ситуации. Достаточно разных покрывал, чтобы спрятать от самого себя настоящую причину, — он горько усмехнулся. — Ты говоришь, мне не было дела до последствий, но это не так. Я тоже сходил от тебя с ума, потому и забыл о предохранении в ту ночь… Но в то время я… не был готов к чему-то серьезному. Я счел, что меня просто сильно зацепило, но мы расстанемся и это пройдет — и у меня, и у тебя. Правда, к моменту отъезда отсюда я уже понял, что это слишком сильно для простого увлечения. И все-таки я еще не до конца сознавал, насколько все серьезно. Я жалел, что оттолкнул тебя так резко после Дамаска, но понимал, что было бы подло снова дергать тебя и пытаться возобновить отношения, если ты этого не хочешь. Но и уехать просто так я тоже не смог. Когда я пригласил тебя на ужин перед отъездом, я не собирался рассказывать о себе. Я хотел… просто хотел еще раз увидеть тебя. Хотел посмотреть на тебя, понять, глубоко ли тебя тронуло случившееся или ты уже пришла в себя и не желаешь иметь со мной дела. Ты сказала, что твоя жизнь наладилась… Я чувствовал, что ты храбришься, но не понимал, насколько. Но я знал, что если попытаюсь вытянуть из тебя правду, ты только рассердишься, и решил сделать по-другому — рассказать о себе. Вспомнил, как ты в поезде предлагала «поменяться ролями», и решился. Как ты, наверное, понимаешь, для меня это не было легким решением. Но мне подумалось, что ты сумеешь выслушать и, может быть, поймешь меня лучше других. А с другой стороны, мне и хотелось узнать, поймешь ли ты меня или наша внутренняя близость — только иллюзия. Где-то в глубине души я ждал, что ты станешь уверять меня, что еще не все потеряно… и мне хотелось услышать от тебя это. Но теперь я понимаю, что на самом деле мне хотелось услышать даже не это, а увериться, что в поезде ты сказала о любви всерьез, а не в порыве увлечения. Я слишком понадеялся… на свою харизму и был наказан. Когда я сказал, что после всего бывшего не способен к семейному счастью, я думал, ты начнешь спорить… а ты согласилась. Если б я знал, что ты ждешь ребенка… Глупо получилось. Мы не поняли друг друга. Когда ты простилась на остановке, я понял, что мы о чем-то не договорили, но было уже поздно… Потом у меня было еще трое… «пациенток», но на третьей я вдруг понял, что мне больше это не интересно. К тому же меня не покидало ощущение, что мои психологические изыски дали сбой, и это обескураживало. С одной из тех женщин я было завел роман, но в первую же ночь мне стало противно, и мы расстались. Точнее, не противно, а… просто чувство, что всё не то… не так, как было с тобой, а я уже не хотел другого. С тех пор у меня никого не было, а тебя я не мог забыть. Когда я рассказал тебе свою историю, я как бы отстранился от прошлого, заново пережил его, пересмотрел и… отпустил, что ли. Или оно меня отпустило. София… я любил ее, но теперь все это стало просто фактом биографии. Сейчас я понимаю, что это было все-таки юношеское чувство, очень сильное, но во многом незрелое. Просто трагический конец наложил сильный отпечаток и ничто не могло его стереть… пока я не встретил тебя. Я вспоминал каждый день, проведенный с тобой, каждую ночь… Это было как наваждение, я не знал, что делать. Несколько раз я порывался приехать сюда и встретиться с тобой, но не был уверен, что ты не оттолкнешь меня и вообще захочешь встречаться. Ведь на словах ты согласилась, что наши пути разошлись, а если что и оставалось от увлечения, ты как христианка будешь с ним бороться — это я понимал. Тем более, что у тебя муж и дети… Но в мае, как раз прошел год после Дамаска… мне стало так невыносимо, что я решил все-таки приехать и попытаться встретиться с тобой. Даже билет на поезд уже купил. Но тут мне попался свежий «Синопсис», где было интервью с твоим мужем. Он там говорил, что главная ценность и счастье для него семья — жена и дети. Из интервью я понял, что ваш третий ребенок родился совсем недавно, но мне и в голову не пришло, что он может быть моим… Я подумал: раз ты родила от мужа еще одного ребенка, значит, ты его любишь и у вас в самом деле все хорошо. Я даже решил, что ты, наверное, уже была беременна, когда встретилась со мной, потому и оттолкнула меня: если у тебя и оставались какие-то чувства ко мне, все равно семья для тебя очень важна, а тут еще и третий ребенок — понятно, что мне тут делать нечего. В тот же вечер я сжег билет в камине… и сильно напился. Чтобы меньше думать о тебе, я старался с головой уйти в науку, работал так много, как никогда раньше. Я надеялся, что в конце концов приду в себя и все будет по-старому. Но ничего не вышло, я любил тебя даже сильней, чем раньше. И когда я вчера увидел тебя… и его… я окончательно понял, что это навсегда, а я просто был идиотом, когда не понял сразу, что это и есть тот самый алхимический брак. Прости меня, я был жесток и слеп… но все-таки прозрел, и… мне хочется верить, что еще не поздно. Я люблю тебя и… я хотел бы вернуться в Антиохию вместе с вами.

Дарья молчала долго. Ей казалось, что она просто разлетелась вдребезги, точно упавшая на пол стеклянная пробирка. Но надо было склеиться обратно и что-то ответить. И, превозмогая боль, которая разрывала ее изнутри, Дарья заговорила:

— Нет, Севир. Я хочу оставить все как есть. У Прони в любом случае будет хорошая семья. Василь ничего не знает и считает его своим. Разбивать жизнь ему какими-то признаниями я не собираюсь, он этого вовсе не заслужил. И я не хочу, чтобы мои дети страдали от семейных скандалов. Когда я была готова избрать другой путь, я была тебе не нужна, а сейчас мой путь уже определился. Ты когда-то связался со мной, желая мне помочь, и ты мне помог. Я тебе за это очень благодарна. Я пишу диссертацию, у меня появились новые друзья, с мужем у меня все прекрасно, все дети счастливы. Так что я не вижу, что ты теперь можешь мне дать такого, чего бы у меня так или иначе уже не было. Пусть даже не в такой… концентрации, как это могло быть с тобой, но не думаю, что ради этого стоит ломать семью, терять двух детей и вообще разрушать жизнь, к тому же не только мою. Я тебя прощаю за все, я рада, что ты освободился от своего прошлого… но я с тобой не поеду.

Потом она сама не могла понять, как сумела выговорить эту кошмарную речь, да еще таким ровным и спокойным тоном. Когда она умолкла, Севир дернул щекой и тихо сказал:

— Ты отказываешься из христианского долга. Ты уверена, что твоему Богу нужно такое самопожертвование?

Все-таки ему удалось вывести ее из себя.

— А ты уверен, что твоему Великому Алхимику были нужны эти опыты, которые ты ставил надо мной? — воскликнула она. — И вся эта психологическая помощь женщинам, изучение алхимии жизни? Ты просто развлекался… влезал в шкуру Веры, исследовал, анализировал… Ты нас использовал, вот и все! Тебе не кажется, что ты слишком поздно вспомнил о моем христианском долге? Когда я его нарушала раньше, тебе не было дела. Когда ты захотел переспать со мной, ты не думал, на что я иду ради тебя, и совесть тебя не мучила — ведь уговор был соблюден, не так ли, ничего без моего желания? Ведь ты, конечно, не прилагал никаких стараний, чтобы искру желания, которую я старалась погасить, раздуть в пламя! Конечно, ты и не подозревал, что у тебя это так хорошо получается! И когда ты звал меня на встречу тогда, в августе, ты тоже не думал, чего мне будет стоить пойти на нее. Подумаешь, я лишний раз согрешу, кого это волнует? В конце концов всегда найдется поп, который любит эротические исповеди! Конечно, ведь тебе было со мной «слишком хорошо»… — его губы дернулись, но Дарья, сознавая, что бьет его сейчас наотмашь, все-таки продолжала: — Слишком хорошо, чтобы уложить меня в постель, и слишком хорошо, чтобы потом оттолкнуть меня и заявить, что все кончено. Когда я была готова идти за тобой на край света, забыв о христианском долге, ты решил, что это слишком хорошо. Слишком хорошо, чтобы использовать меня в качестве психотерапевта… и слишком хорошо, чтобы снова ждать первого шага от меня — ничего без моего желания, да?.. А теперь ты вдруг прозрел. Теперь ты зовешь меня с собой, тебе нужна я, нужен Проня… Но, знаешь, не ты был рядом со мной, когда я носила его. Не ты встречал меня с ним из роддома. Не с твоими детьми рядом он рос, не они любят его как брата и не для твоей матери он любимый внук. Знаешь, когда я шла на эту встречу, я думала, ты мне помощь решил предложить, и хотела сказать, что мне ничего не нужно. Я и сейчас это скажу: у нас с Проней все есть — любящая семья, родные, дом. И нам ничего от тебя не нужно, ничего, понятно?

Она задохнулась и умолкла. Длинные пальцы Севира медленно комкали салфетку с узором из алхимических знаков.

— Возможно, Великому Алхимику действительно не нужны мои опыты, — ответил он несколько жестко, — но меня это не волнует. Это вы, христиане, делаете или не делаете то или другое потому, что это заповедано или запрещено вашим Богом, а я делаю что-либо потому, что это нужно мне — такому, каким меня создал Великий Алхимик. В конце концов, если уж Ему позарез не нужны были бы мои опыты, Он нашел бы способ меня остановить, тебе не кажется? Гораздо раньше… до встречи с тобой. Но я, тем не менее, не считаю, что если этого не случилось, значит, все, что я делал, Ему нравилось. Более того, даже если б Ему все было по нраву, для меня куда важнее то, что многое из бывшего не нравится мне самому. Я вел себя отвратительно и признаю это. Но прошлое нельзя изменить и исправить. Можно изменить только будущее. Поэтому сейчас настоящее значение имеет только один вопрос. Ответь мне на него, — пока он говорил, резкие нотки в его голосе исчезли, и вопрос прозвучал совсем глухо: — Ты меня еще любишь?

Казалось, вся кровь отхлынула у нее от сердца.

«Я должна это сказать, должна! Посмотреть ему прямо в глаза и сказать…»

Но она не смогла посмотреть ему в глаза и только проговорила, еле шевеля непослушными губами:

— Нет, я тебя не люблю. Мне очень жаль, но… давай на этом поставим точку, Севир.

На миг ей показалось, что вокруг стало темно. Алхимик залпом допил содержимое своего бокала и, помолчав, очень тихо спросил:

— Ты позволишь мне увидеться с ним? Пока он еще маленький. Я понимаю, что потом… это будет невозможно.

Дарья ощутила ужасную слабость и на секунду прикрыла глаза. Она вдруг почувствовала себя палачом: приговор зачитан, осужденный признал свою вину, казнь вот-вот совершится, и приговоренный высказал последнюю просьбу… Нет, она не имела права отказать ему в этой встрече… и не знала, как сама вынесет ее.

— Да, — с трудом выговорила она, — сейчас это… еще можно.

— Я мог бы завтра подойти куда-нибудь. Во второй половине дня.

Дарья несколько мгновений собиралась с мыслями.

— Давай встретимся во Влахернском парке, — сказала она. — Там, если идти от Влахернских ворот по главной аллее, то через какое-то время будет площадка с фонтаном, и от нее отходят дорожки. Если идти по той, что перпендикулярно аллее налево, там будет немного погодя такой холмик со статуей Мануила Комнина и вокруг скамейки. Мы будем ждать там. Полпятого тебе подойдет?

— Да. Спасибо.

Остаток ужина прошел в молчании, если не считать краткого разговора о дарьиной диссертации и дальнейших планах в научной области. Дарья чувствовала, что у нее внутри все онемело, словно со стороны слушала свой голос, и он казался ей чужим. Она спросила Севира, зачем он сейчас в столице; он ответил, что приехал на конференцию, которая завтра уже заканчивается.

— После обеда все разъедутся, у меня тоже билет, но ничего, я сегодня поменяю на другой день.

Выйдя из ресторана, они сразу же простились. Севир черной тенью исчез в катившемся по Средней разноголосом потоке константинопольцев и туристов, а Дарья добрела до остановки и забралась в подошедший трамвай. Вероятно, у нее был неважный вид, потому что пожилой турок, посмотрев на нее, сразу же уступил место. Трамвай с веселым звоном тронулся, мимо поплыли сверкающие вывески ресторанов и магазинов. Дарья смотрела в окно и ничего не видела.


«Если вы когда-нибудь решите отобрать у мужчины ребенка, сначала хорошенько подумайте, достаточно ли сильно вы его ненавидите», — вспомнились слова Контоглу.

По ее щекам полились слезы, но она не чувствовала этого.

«Я люблю тебя! Если б ты знал, как я тебя люблю! Но я не могу тебе об этом сказать. Не могу… Господи, за что же такое мучение?! Неужели нет никакого выхода? Неужели так и должно быть?»

обсуждение в ФБ —
 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия