2 октября 2015 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (5)



Солнце бросало прощальные лучи на Дворцовый мыс византийской столицы, когда между Константинополем и Афинами пролетели по мобильной связи три свитка:

«Можно с тобой поговорить?» — «Лучше после 9 вечера». — «Я позвоню».

В четверть десятого Евдокия затворилась у себя в спальне, забралась с ногами на широкое мягкое кресло в углу и нашла в мобильнике нужный номер.


— Здравствуй, — отозвался бархатный голос. — Как у тебя дела?

— Здравствуй, — сказала она. — Дела… можно сказать, никак. Точнее, в первые дни все было совсем плохо, ты знаешь. Потом… потом мы оба при посторонних… впрочем, и при своих тоже делали вид, что все хорошо… собственно, мы всю дорогу так делаем, но я чувствовала, что он меня отчасти избегает. Хотя ему это легко: вечно куча дел, это просто я знаю, когда у него и правда дела, а когда он не хочет разговаривать. А потом… собственно, с этого воскресенья… все стало, как раньше. И я не знаю, как к этому относиться.

— То есть он ведет себя так, будто ничего не случилось?

— Да! Вот этого я совсем не ожидала. Знаешь, я больше всего боялась, что после всего этого он как-то отдалится, замкнется и просто уже никогда не поверит, что я люблю его. И вообще будет сомневаться, что я его когда-нибудь любила. А теперь… даже иногда приходит мысль, что, может, ему это не так и важно? Точнее, важно, но не в том смысле. Не в смысле чувства самого по себе… Может, ему просто хочется, чтобы все было по-старому, ведь тогда ему было комфортно… все это время, кроме последнего года. Хотя он ведь за год ни разу не пытался поговорить со мной.  Я воображала всякие последствия от этого признания… но что он скажет: «Не понимаю, зачем ты мне это показала»… Такого я не ожидала. Получается, ему было бы лучше, чтобы я все скрыла, притворялась, что все хорошо? Он еще сказал: «Отношу этот шаг на счет нашего былого доверия»… Я не спросила, что значит «былого» — что он больше мне не доверяет? А теперь боюсь спросить о чем-то: уже, знаешь, кажется, заговоришь — и станет только хуже… И вот, сейчас мы с ним общаемся, как и раньше, вообще все опять как раньше, как будто ничего не было. Я не понимаю, что это значит. Он решил меня простить как бы вот так, совсем… как Бог — изгладить все написанное, так сказать, как будто и не было ничего? Но, понимаешь, я же знаю, что он не Бог, а человек, и как бы он ни пытался делать вид, что ничего не было, он же знает, что оно было! Он не робот, не может же он вот так приказать себе и все забыть! Он же сам в себе что-то думает об этом?

— Конечно, думает. Уверен, что думает постоянно.

— А мне иногда кажется, он просто не хочет об этом думать, потому что это неприятно, и он решил сделать вид, что ничего не было… Такое вытеснение больной темы из сознания. Представить, что это просто у меня… такой каприз! Знаешь, как у ребенка. Катерина, когда была совсем маленькая, иногда закатывала истерики: не хочу этого, хочу того! Даже падала и колотила руками и ногами по полу. Меня это злило, я пыталась ее урезонить, а он говорил: «Не обращай внимания, она сама перестанет». Она и правда — увидела, что никто на ее выходки не реагирует, и перестала. Вообще, в детстве она была ужасной маленькой шантажисткой, — августа улыбнулась, — но постепенно мы ее воспитали. И вот, я подумала, что Конста сейчас так и со мной: «каприз» пройдет и все вернется на круги своя, а для этого надо делать вид, что все уже и вернулось. А что, может, он и прав? Может, у меня и правда каприз? Может, это я, что называется, взбесилась с жиру? — она издала смешок и умолкла.

— Это слишком серьезно для каприза. По крайней мере, я бы в такой ситуации никогда не принял это за каприз.

— Ты! Ты — конечно. Это ясно уже из того, что ты со мной об этом говоришь. Что ты меня слушаешь. А разве это должен быть ты? — совсем тихо спросила она.

— Семейные отношения — сложная штука. Порой действительно проще поговорить с друзьями или даже просто с незнакомым человеком, чем друг с другом. Но это не равнодушие. Скорее, боязнь навредить. Ты же боишься спросить у него о чем-то. Предположи, что и он точно так же боится этих разговоров.

— И тем самым толкает меня к тебе. Разве это логично? Или он не понимает, что я не могу вот так просто молчать и все, ни с кем не делиться, ни с кем не обсуждать? И что обсуждать я могу это только с тем, кому обо всем известно. Сам он, конечно, молчун и очень скрытный человек, но я-то не такая, и он это знает!

— Что ж, это ответ на твой вопрос, доверяет ли он тебе. Значит, доверяет.

Евдокия несколько мгновений растерянно молчала.

— Действительно, — проговорила она. — Я как-то не смотрела с этой точки зрения… Но…

— Но тебе все-таки кажется, что нельзя совсем замолчать случившееся.

— Да! Это… странно. Хотя, если подумать: а как должно быть? Чего я ждала? Я сама не знаю. Иногда мне даже хочется, чтоб он лучше меня за волосы оттаскал или что-то такое, — августа усмехнулась, — это хотя бы понятно. А так… Может, лучше бы я и правда не признавалась ни в чем. Бог знает, что он теперь будет думать про меня, а про тебя тем более. Я только теперь осознала, как ужасно тебя подставила! Даже не знаю, почему у меня была как будто иллюзия, что он способен взглянуть на ситуацию с другой стороны. Наверное, я слишком многого хочу от мужчины? — она хмыкнула. — А он рассудил психологически. Сказал, что ты бы никогда не признался мне в любви, если б я тебя не поощрила…

— Что ж, тут он прав.

— Да, только что он понимает под поощрением? Я даже думать об этом боюсь! А рассказать ему… по-моему, это немыслимо. У меня была идея описать похожую ситуацию в романе, такой вот любовный треугольник, как все это возникает, развивается… Я уже даже и начала, кое-что написала, но теперь думаю, что бесполезно, надо все это уничтожить. Раз уж он заявил, по сути, что лучше б я ему не показывала портрет, то тем более зачем ему какие-то еще объяснения? Он еще, чего доброго, все это перетолкует как-нибудь… не так, только хуже будет. Напишу голый детектив и дело с концом…

— Сначала подумай. Не нужно перекраивать произведение под влиянием каких-то настроений. Если эта история хорошо вписывается в общий сюжет, ее лучше не уничтожать, а просто переписать иначе, чтобы не было явных параллелей с реальностью.

— Пожалуй, ты прав… Да, я подумаю, спасибо!

— Кстати, я как раз хотел тебе написать по поводу Лежнева: я тут случайно узнал о нем много нового, очень интересная, неожиданная информация, я тебе напишу на днях. Думаю, тебе пригодится для романа.

— Правда? Интересно, я буду ждать! А вообще… мне уже приходит мысль уехать куда-нибудь в путешествие, этак на месяц. Чтоб совсем никаких знакомых лиц и привычной обстановки. А то я уже скоро начну сходить с ума в этих стенах…

— Попутешествовать — неплохая мысль! Если ты можешь бросить свои дела без ущерба, то почему бы и нет? Лично мне в свое время даже просто долгие пешие прогулки очень помогали.

— Ну, когда такая куча помощников, ущерба тут не предвидится. Я же ведь не политикой занимаюсь. Конста-то, конечно, предпочел бы, чтоб занималась, — она вздохнула.

— Я очень плохо представляю себе его внутренний мир, но почему-то мне кажется, что едва ли он обрадовался бы жене-политиканке. Не знаю, какой ты была в молодости, но думаю, влюбиться в тебя можно было за что угодно, но только не имея в виду получить в будущем под боком железную леди! — засмеялся Феодор.

— Мне тоже всегда казалось, что я нужна ему как своего рода антагонист по характеру и отношению к жизни. «Противоположности сходятся» и все такое. Но, видно, они иногда и расходятся, а «подобное к подобному»… У философов есть сентенции на все случаи жизни, а как дойдет до практики, толку от них никакого! — с досадой проговорила Евдокия. — Знаешь, Конста как-то сказал мне, давно еще, почти год назад, что почему бы мне не дружить с севастой. Вместо тебя, то есть. А, между прочим, если б я с севастой посоветовалась, она бы точно сказала, что ничего никому говорить не надо: муж есть, друг есть, чего еще-то? К тому же у нас с ней был однажды разговор об общих знакомых, и, как я поняла, она не видит ничего плохого в том, чтобы иметь любовника, если муж чем-то не устраивает! Мне после того разговора было неприятно. Какой-то параллельный мир. При этом севаста хороша, а мы с тобой нерелигиозны и аморальны…

— Но ведь его величество, полагаю, не знает об этих взглядах севасты?

— Да, конечно, не знает. По крайней мере, надеюсь. Но выглядит все это как издевка судьбы… Знаешь, я тут к духовнику ходила. И все ему рассказала, без имен, конечно, и про портрет и твои романы не говорила, а так в общем… рассказала. И спросила: «Я совсем безрелигиозна?» А он ответил: «Религиознее многих». И сказал, что религия это отношения с Богом, а не обряды и формальное благочестие. А Бога не обманешь, и если я не смогла лгать и притворяться, то в целом не все так уж плохо…

— У тебя хороший духовник!

— Да, он очень хороший. Впрочем, за семьдесят лет жизни можно стать мудрым… Иногда я утешаю себя мыслью, что, когда я состарюсь, мне будет приятно вспоминать безумства молодости и даже те проблемы, которые казались «концом света», — августа засмеялась.

— Скорее всего, — рассмеялся и Киннам. — Порой бывает полезно посмотреть на свои неурядицы если не с высоты Джомолунгмы, то хотя бы с вершин Тайгета.

— Духовник мне еще сказал: «Надо уметь принять себя как есть». Мол, многие вместо работы над собой занимаются вытеснением. То есть у них есть образ, которому они хотят соответствовать… Понимаешь, да?

— Разумеется. Распространенное явление.

— Ну, вот. Мне после этого легче стало. А то совсем уже казалось — хоть головой с босфорского моста…

— Евдокия!

— Нет, не пугайся, это так, был момент и прошел. Я слишком люблю жизнь…

— Надеюсь! Но все-таки осторожней с такими мыслями, они иногда бывают прилипчивы. Пожалуйста, если такие вещи еще придут в голову, сразу звони, лучше выговориться, чем…

— Хорошо, если еще посетят такие мысли, я тебе позвоню, спрошу, откуда лучше прыгать, — усмехнулась она. — Ладно, это мрачная шутка, прости! Не пугайся и… извини, что я на тебя выплескиваю все это, просто больше не с кем поговорить. Кроме тебя, никто не знает, как все было. Да и рассказать никому нельзя, кто поймет-то? Разве что Арванитакис… Но он мне в отцы годится… С отцом своим я, кстати, немного говорила, еще до того как Катерина была у вас в Афинах. Он многое понимает, но теперь я ему не могу всего рассказать. Он меня не осудит, но огорчится, это ведь он меня тогда подбил в смотринах участвовать, мне самой такое в голову не приходило, то есть — что у меня может быть шанс стать императрицей… И вот же смешно: мне завидуют многие тысячи женщин по всей земле, а я… «неблагодарная тварь», да?

— Брось! — немного резко сказал Феодор. — Оголтелая самокритика не всегда полезна. Сейчас лучше не думать много о том, кто виноват и почему так вышло, а просто стараться жить дальше. Не так, как будто ничего не случилось, но и не так, как будто все рухнуло. Тем более, что оно и не рухнуло. Просто надо преодолеть перевал. Всем нам — и тебе, и твоему мужу, и мне. Каждому свой.

— А вот скажи, как бы ты реагировал, будь ты на месте Консты?

Великий ритор немного помолчал.

— Сложно сказать… — начал он.

— Да ты, наверное, просто не представляешь, что кто-то может влюбиться не в тебя! — засмеялась Евдокия.

— Это только часть истины, — усмехнулся Феодор. — Другая часть в том, что нас с его величеством нельзя сравнивать, мы очень разные. Поэтому то, что для меня естественно, для него может быть вовсе не таково, и наоборот. Это не плохо и не хорошо, это данность. Глубинный характер человека невозможно переделать, к нему можно только приспособиться.

— Наверное, ты прав… Но все же — как бы ты себя вел, если бы что-то такое произошло с тобой? Мне все хочется понять, что мужчины чувствуют в такой ситуации…

— Сначала я бы взбесился, разумеется. В каждом мужчине так или иначе сидит собственник, который не терпит посягательства на «свое». Очень переживал бы, я думаю. А когда первые эмоции успокоились бы, попытался бы спокойно обсудить ситуацию и понять, отчего так получилось, что можно изменить и как бы мы могли дальше строить нашу жизнь. Совсем молчать я бы не стал, это точно. Проблема тут в том, что человек, особенно женщина, даже чувствуя, что что-то не так, часто неспособен внятно объяснить, что же именно, и чего бы он хотел.

— Но ты ведь меня понимаешь.

— Я просто вообще неплохо понимаю женщин. Богатый опыт общения. Притом я во многом интуит, это помогает. В женщинах обычно действуют сильнее эмоции и интуиция, в мужчинах — рассудок и логика. Поэтому им трудно бывает понять друг друга. Но, тем не менее, мы не безнадежны! Возможно, сейчас еще не время для твоего с ним разговора, и надо просто подождать. В любом случае не стоит делать резких движений.

— Как бы затаиться? Может, и так… Ну, я тебе желаю, чтобы ты никогда ничего такого не пережил. Это должно быть ужасно! Я до сих пор вспоминаю его лицо, когда… Все-таки, наверное, не надо было мне все это затевать. Ведь и так было понятно, что никто из нас свою жизнь менять радикально не станет, это невозможно. А теперь я боюсь, что он, даже если ничего не показывает внешне, внутренне или не простит мне… тебя, или не простит того, что я в него этот нож вонзила. Когда любят, так ведь не делают. Значит, он будет прав, если решит, что я его не люблю? — голос августы задрожал, и она умолкла.

— Глупости! — сказал великий ритор. — Он умный человек и, разумеется, понимает, что, если б ты его не любила, ты бы как раз ничего ему не сказала.

— Думаешь?

— Абсолютно уверен. Просто сейчас рана слишком свежа и буря не утихла. То, что он молчит, как раз и свидетельствует об этом — он просто опасается сказать что-то резкое, еще больше все осложнить.  Словом, потерпи.

— Вот и я теперь повторяю себе, будто мантру: время, время, нужно время…

— Оно действительно нужно, поверь. Со временем он или заговорит, или изменения в ситуации проявятся как-то иначе. А сейчас — пора не для объяснений, а для раздумий. Тем более, что к таким ситуациям обычно приводят действия обеих сторон, а не одной.

Евдокия чуть вздрогнула.

— Да, — кивнула она. — Ты прав, я… думала об этом… На самом деле мой роман мне помог. Я писала о героях, о том, почему с ними произошло все это и… как бы увидела себя со стороны. Если это теперь и не войдет в роман, все равно это принесло мне пользу. Я поняла, что не всегда вела себя… правильно? разумно? в общем, не так, как надо было бы. И задумалась о том, что я могла бы сделать… точнее, хотя бы для начала — чего больше не стоит делать.

— Вот и прекрасно! Всякую ситуацию, даже очень тяжелую, надо прежде всего использовать для работы над собой. Знающие люди говорят, что, когда нужная работа проведена, обстоятельства начинают меняться быстро, иногда почти волшебным образом.

— Ох, иногда так хочется волшебства! — вздохнула августа. — Но это было бы слишком легко… А тут еще политика вся эта, Ласкарисы, эта Партия Реформ… Все один к одному, как по присказке: «Если дела идут плохо, значит, в ближайшее время они пойдут еще хуже»… Какой-то инфернальный год! Или, может, такая жертва нужна, чтобы умилостивить зависть богов, что называется? Хотя вот это точно не по-христиански — так думать. У меня в последнее время много нехристианских мыслей… Скажи, ты когда-нибудь молишься?

— Нет. Уже много лет. Но я считаю, хотя так думать вряд ли правоверно, что в отношениях с Богом это не главное.

— Может, и не главное. Но что тогда главное?

— Связь с Ним.

— И ты чувствуешь такую связь?

— Да, чувствую, — Киннам на пару секунд умолк и продолжал: — Некое ощущение того, что вся моя жизнь, что бы в ней ни происходило плохого или хорошего, в целом как-то направляется свыше. Разумеется, без предопределения или какого-то кукловодства, без непременной награды или наказания за каждый чих — верить в такой «промысел», по-моему, свойственно только инфантилам. Но это в чем-то похоже на воспитание ребенка: хороший родитель не мешает ребенку познавать себя и мир, самостоятельно гулять где-то с друзьями, лазить по деревьям и горам, порой разбивать себе нос и коленки, даже драться с кем-то, но все-таки присматривает за ним и по ходу дела учит тому или сему, предохраняет от действительных опасностей и так далее… Пожалуй, я только вот сейчас, в разговоре с тобой сформулировал это ощущение сколько-нибудь внятно. Молитва тут роли не играет. По крайней мере, для меня это как-то так.

— Может быть… Интересная мысль, надо обдумать. Ладно, спасибо, что поговорил со мной, вроде легче стало.

— Всегда пожалуйста!

Простившись с Киннамом и отложив телефон, августа встала и подошла к окну, выходившему на тихий парк внутреннего двора Жемчужного дворца. Там уже зажглись круглые фонари — совсем стемнело.

«Интересно, — подумала Евдокия, — что бы сказал Конста, если б узнал, что сейчас ситуацию вытягивает его несбывшийся соперник, которого он не хочет видеть ближе чем за десять метров? А я ведь так и не сказала Феодору об этом пожелании… Впрочем, он и сам понимает, конечно».


оглавление —————


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия