30 октября 2015 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (10)



Евдокия сидела на конференции, посвященной проблемам энергосбережения. Мероприятие было скучное донельзя, но присутствие императорской четы считалось строго обязательным: направление находилось под патронажем Большого Дворца. Малый зал Императорской Академии наук заполнили солидные люди в деловых костюмах, с серьезными и озабоченными лицами. Непосредственно у сцены сидели только докладчики, а высокие особы разместились в специальной ложе.

Однако долго следить за графиками и диаграммами было совершенно невозможно, и, пользуясь тем, что все участники смотрели попеременно то на экран, то в свои компьютеры, августа сочиняла письмо Киннаму. Она потратила несколько дней на изучение лежневского диска, и полученные сведения ее чрезвычайно увлекли. Замысел романа как бы получил второе дыхание, обрел плоть и вкус; к тому же эта деятельность захватила Евдокию, оторвав от грустных мыслей.

«Знаешь, я поняла, к чему мне приспособить мой "любовный треугольник". И в этом мне помог образ отца Андрея, который проступил из всех этих писем и рассуждений. Да, он кажется мне злодеем. Но каков злодей!
Я читаю его записки как сочинение художественное… роман в файлах. Роман без любви, роман про нелюбовь. Мне кажется, Лежнев никого не любил, да и его никто толком не любил, а эта его идея возрождения Святой Руси возникла от одиночества. Он совершенно не видел себя в своем времени, в предложенных обстоятельствах. Положим, то, что он себя в Московии чувствовал некомфортно, это понятно. Но почему у нас, почему именно у нас он развернул такую деятельность, неужели ему не хватало… Христа, Которого он мог здесь свободно исповедовать? Он, впрочем, очень мало говорит о Нем, и это странно. О политике, о психологии, о будущем, о социальных структурах, о церкви, наконец - но не собственно о Боге… Окружает себя поклонниками (и поклонницами!) и в то же время старается им показать, как они ему безразличны. Учительствует, проповедует аскетику, но при этом с легкостью отвлекается на самые посторонние темы и посторонних людей. На самом деле он хотел бы совсем другого, да не может этого "другого" вместить. Хотел бы, наверное… какого-то человеческого участия, искреннего сочувствия…
Нет, не то! Сочувствующие ему уж точно были, хотя и трудно было найти таких людей в чужой стране, среди чужого народа. Были… а ему все не то! Все ему не нравились, над всеми он иронизировал. Почитал бы, как он пишет про иных девиц из своего окружения! - впрочем, что это я, ты же читал :))
Так вот, я хочу сказать, что такие люди любят всегда очень неожиданно. Воспылают вдруг страстью к какой-нибудь сутулой даме, которая будет отворачиваться от воздыхателя и строить ему за спиной рожи… Или возьмут и возвеличат до небес жалкого человечка, без талантов и добродетелей, даже, бывает, своего врага. Найдут в нем сокровенную глубину, мудрость - да чего только не найдут!
В общем, я решила последовать твоему совету, у меня в романе будет так: есть главный злодей, есть девушка, в него влюбленная, и есть ее тайный поклонник. Поклонник понимает, что для того, чтобы заполучить любимую, недостаточно просто завоевать ее сердце. Ее нужно вырвать из банды, оторвать от злодея и вообще круто изменить ее жизнь. И свою заодно, конечно. Но он долго ходит вокруг, не решаясь на такой смелый шаг… 
И все же очень странно, что у нас могло появиться такое явление как Лежнев. Все-таки созревание этой секты происходило у всех на виду, жалобы были, я их читала… Куда смотрел митрополит? Может, он и сам такой? Интересы корпорации - превыше всего? Или наоборот, ему Лежнев нравился, он находил в нем скрытые от нас хорошие стороны? Загадка...»

Тут императрица оторвалась от экрана ноутбука и посмотрела в зал. Среди собравшихся происходило нервное шевеление — очередной докладчик закончил свою речь и приготовился отвечать на вопросы. Первым получил микрофон бледноватый человек средних лет в серо-зеленом костюме. «Зачем он носит такой цвет? — подумала Евдокия. — Ему совершенно не идет, он сам зеленым становится!» Кашлянув, бледнолицый бросил короткий, но пристальный взгляд на императора. Тот смотрел в угол и, казалось, думал о чем-то своем, хотя знавшие его люди сказали бы сейчас, что он крайне сосредоточен и всецело поглощен дискуссией. Откашлявшись, человек разразился эмоциональной обличительной речью, к которой прислушались, казалось, даже черные бюсты ученых в простенках полукруглых окон — Евдокии всегда казалось ужасным это цветовое решение, этот эбонитовый блеск высоких просвещенных лбов.

— Мы, — говорил выступающий, — не имеем права жертвовать здоровьем граждан ради экономии. Вернее, просто не можем пустить это дело на самотек. Экономия — строгая вещь, она видна на счетчиках энергии и на счетах в банке. Тут все очевидно и ничего не нужно доказывать. Но вред, который могут нести новые источники освещения, не виден и трудно доказуем. Ртуть не имеет запаха и цвета, но каждая разбитая лампа это удар по человеческому организму. Экономный источник света быстро доберется до любой деревни, до каждого домика в горах, но мы совершенно не в состоянии забрать его оттуда, когда он отслужил свое. А еще сложнее объяснить каждому человеку, что полезная вещь, источник света, может одновременно нести ужасный вред. Это почти абсурдно, это противоречит здравому смыслу, поэтому на доказывание этого постулата уйдет нашей энергии больше, чем мы в итоге сэкономим! Так что…

Императрица вернулась к письму.

 
«Хотя, впрочем… Лежнев, наверное, был чем-то выгоден священноначалию, он действовал как эдакая эффективная энергосберегающая лампочка. Требовать почти ничего не требовал, а деятельности вокруг него было - ого-го! И, главное, собирал со всего города, что называется, маргиналов. Или радикалов, зилотов - как угодно. Кому как, а "нормальным" попам наверняка же большое облегчение - без ревнителей спокойнее, можно потихоньку служить да жить-поживать… И, знаешь, на фоне всего этого мне вовсе уже не кажется таким абсурдным обращение отца Андрея к этому "Проису". Может, действительно, корпоративная врачебная этика здоровее священнической? Как знать! Возможно, это был бы интересный эксперимент. В конце концов, в медицинской среде существует культура дискуссий — консилиумов всяких, обсуждений. Это же не церковь, где все решения обычно принадлежат высшему начальству… Тебе, наверное, покажется смешным то, о чем я сейчас подумала, но на фоне лежневского авторитаризма, и, особенно, его мечтаний о "настроенном на единый лад православном царстве", даже наше несовершенное государственное устройство кажется мне разумным и демократическим. Хоть нас и завалили пророчествами о крушении (вот, и на диске этом - опять!), все же, думаю, запаса прочности у нас побольше, чем у этих иллюзорных "царств".
Я все о Лежневе, а тебе ведь важно другое - Папий! Вот, сообщаю: говорят, что, по предварительному анализу, рукопись 10 века, а текст несомненно подлинный. Это и в самом деле будет невероятной сенсацией!! Найджел Уилсон ходит с горящими глазами, прямо опьяненный, не вылезает из лаборатории! Но странно, что сочинение переписано относительно поздно, а с 4 века о нем ни слуху, ни духу… Хотя можно догадываться, что его содержание - самое неудобное для нашего духовенства. Пятое Евангелие, шутка ли! Знаешь, я до сих пор не совсем верю, что это оно. Наверное, ты тоже? :) А ведь Лежнев тоже не торопился это сокровище вытаскивать на свет Божий, ему хурриты были важнее…
Насчет твоего предложения показать диск Консте я думаю. С одной стороны как-то боязно… но, наверное, ты прав. Это радикальное средство, но если использовать его с умом, то… Его ведь важно удивить, тогда он, скорее всего, заинтересуется. Удивить, но не спровоцировать на агрессию, - а ведь портрет был как раз такой провокацией, чего греха таить! Но иначе у меня не выходило, увы. В общем, я думаю, с диском все получится. Мы сейчас общаемся мало, Конста очень занят, но когда встречаемся, все вполне мирно. Смягчился ли он? Не знаю… Оказывается, с человеком нужно прожить два десятка лет чтобы узнать, как же плохо ты его понимаешь.
Хотя, между прочим, он попросил у меня прощения за ту свою агрессию. А я на него при этом почти рассердилась, хотя виду не подала. Все-таки как он быстро… собирается, что ли, трезвеет, взвешивает все за и против и выдает резюме: я здесь вот был неправ, и здесь… А где был неправ оппонент - не говорит. Есть в этом что-то нечеловеческое, словно включается специальная программа по восстановлению справедливости. Какая-то машинная правильность, алгоритм… Что-то дальше будет?
Ой, я прощаюсь, тут все закончилось, встаем, сейчас будут петь славословие.
Е.»

оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия