28 октября 2015 г.

Восточный экспресс: Нигредо (1)



Илария только помыла посуду после завтрака, как позвонила Дарья. Голос у нее был странный — глухой и чуть вздрагивающий.

— Лари, привет! Слушай, ты… ты не могла бы приехать ко мне сейчас?

— Что случилось? — забеспокоилось Илария.

— Приедешь — расскажу. Не могу по телефону. Приедь, пожалуйста… а не то я тут с ума сойду!

Быстро собравшись, Илария оставила дочку с Григорием — к счастью, он был дома и в таверну собирался поехать только к вечеру — и выбежала из дому. Она еще никогда не видела, точнее, не слышала подругу в таком состоянии и была напугана.

«Неужели они все-таки встретились?» — мелькнула ужасная догадка.

Илария знала, что Ставрос в Константинополе, она видела его на конференции в среду утром: зашла послушать один интересовавший ее доклад, а Севир как раз заканчивал выступление — блестящее, судя по реакции слушателей, последовавшим репликам и вопросам. Лари внимательно разглядывала Ставроса, пытаясь понять, вспоминает ли он хоть иногда женщину, которой причинил боль и подарил ребенка. Но по замкнутому лицу Алхимика определить что-либо было невозможно, и Лари только в очередной раз пришла в недоумение, как можно было предпочесть Василию этого странного мужчину… Она испугалась было, что Дарья может случайно встретиться с ним, однако потом сообразила, что на пасхальных каникулах подруге нечего делать в Университете, и успокоилась. Но что же стряслось?..

Еще больше Илария испугалась, когда Дарья открыла дверь — осунувшаяся, с темными кругами у глаз. Она была в халатике и тапках на босу ногу, волосы небрежно заплетены в косу, нос чуть припух, словно от слез.

— Привет! — сказала она. — Ты быстро… Проходи. Вот тапки.

— Дари, что случилось?

Тут открылась дверь детской и выглянули Максим и Феодора.

— Тетя Лари! — хором воскликнули они и вывалились в коридор.

— Привет, малыши! — улыбнулась Илария. — Как дела?

— Хорошо! Мы «Пиратов Эгейского моря» смотрим! — ответил Макс.

— А мама у нас болеет, — вздохнула Дора, поглядев на мать. — Голова у нее болит. Вы знаете, как голову лечить, тетя Лари?

— Конечно! Вот мы с ней поговорим, попьем чаю, и все пройдет, — уверила девочку Илария.

— Ладно, идите смотрите свой мультик, — сказала Дарья детям. — Мне с тетей Лари поговорить нужно.

— Ага! — сказал Максим, и они с сестрой снова исчезли в детской.

— Пойдем на кухню, — сказала Дарья подруге. — Я их нарочно посадила «Пиратов» смотреть, чтобы не мешали. А Проня спит пока.

На кухне Илария села, как обычно, в угол справа от окна, а Дарья напротив. Но прежде она достала из шкафчика бутылку абсента и два небольших бокала.

— Выпьешь со мной немного? Ты, наверное, не пьешь чистый? Я тебе водой разведу… Василь сегодня опять с утра на ипподроме, придет поздно, всё тренировки… Да еще одна лошадь у него ногу повредила, так он там вокруг нее хлопочет, — Дарья усмехнулась и разлила по бокалам зеленоватую жидкость, себе почти целый, Иларии чуть меньше половины, долив водой из графина. — Ну, это хорошо, что он меня мало видит сейчас… — она отпила абсента и, устремив взгляд на бокал, сказала: — Я видела Севира. Зашла с Проней в среду в Святую Софию, и… Севир тоже был там. Увидел меня, Проню… и все понял.

— Ой-ёй! — воскликнула потрясенная Илария. — И что? Он подошел к вам?

— Нет, он был вместе с кем-то, видно, не мог отойти. Я сразу ушла. Но потом он прислал свиток, попросил о встрече…

Дарья умолкла, точно ей не хватало воздуха, и снова поднесла к губам бокал. Илария к своему пока так и не притронулась.

— И что? — спросила она чуть дрогнувшим голосом.

— И я с ним встретилась в четверг, — бесцветным тоном ответила Дарья. — Он спросил, почему я тогда ему ничего не сказала. Я ответила, что это был бы шантаж. А он… сказал… сказал, что меня любит.

— О, Боже! — прошептала Илария, глотнула, наконец, абсента и закашлялась.

— Долей еще воды, если крепко, — сказала Дарья и, помолчав, продолжала: — Он сказал, что на самом деле полюбил меня еще тогда… только сам этого сначала не понял. Думал, просто увлекся, пройдет… А потом не мог меня забыть… все это время. Сказал, что теперь понял, что это навсегда… и предложил уехать с ним в Антиохию.

Илария смотрела на подругу и ощущала не только то, что у Дарьи все рухнуло, но и что в ее собственной жизни тоже что-то разваливается… точнее, не в жизни, а в представлениях о ней. До сих пор ей думалось, что Дарья, хоть и поступила опрометчиво, но это все же было греховное увлечение, от которого она постаралась избавиться, и что со временем в ее жизни, даст Бог, все уладится… даже несмотря на признание подруги полгода назад, что она по-прежнему любит Севира. Все-таки Ставрос был далеко, уехал, ничего не знал о сыне и, как тогда они думали, не любил Дарью. Илария понимала, что все это могло в какой-то степени облегчить для подруги борьбу с последствиями случившегося в Дамаске. И ей виделся во всем происшедшем некий божественный промысел. Но что же будет теперь?..

— И что ты ему сказала? — еле слышно спросила она.

— Сказала, что между нами все кончено, что он пришел слишком поздно и что на этом надо поставить точку.

Выговорив это, Дарья сделалась совсем бледной, и сделала несколько глотков абсента. Илария смотрела на нее с ужасом. «Я, наверное, на ее месте не смогла бы так! — промелькнула мысль. — Какую надо иметь силу воли! У меня никогда ее не было…»

— Может… тебе не надо столько пить, Дари? — наконец, робко проговорила она. — Не знаю, как ты вообще его пьешь, он такой крепкий!.. Может, чаю? или хоть вина? ликера?

Дарья помотала головой.

— Нет, мне надо досказать, а для этого нужно что-то крепкое. Крепче абсента только спирт, но его тут не достать. Вот у нас в Сибири сразу бы поставили, — она усмехнулась и снова наполнила свой бокал. — А ты, если не нравится, возьми, там на полке ликер есть молочный.

— Нет, я уж с тобой, что ты, то и я, — решительно сказала Илария.

Ей как-то по-детски казалось, что если она разделит с подругой хотя бы род выпивки, то это неким таинственным образом сможет облегчить страдания Дарьи.


— Он попросил один раз увидеться с Проней, — снова заговорила Дарья. — Я не могла отказать. Вчера мы встретились в парке. А потом он опять предложил уехать с ним. Он даже билет мне купил. Я отказалась, и он ушел. Сегодня он уезжает. На «Восточном экспрессе», в пять вечера, — она подняла глаза. — Я потому и позвала тебя, чтоб ты была со мной и не дала мне уехать.

Илария несколько секунд ошеломленно молчала.

— И ты… правда готова… уехать с ним?

— Тебя это удивляет? — Дарья мрачно усмехнулась. — Я знала, что ты не поймешь, но мне все равно больше некого позвать. Знаешь, это как будто… Вчера, когда он уходил, мне показалось — у меня душа ушла вместе с ним, осталась только оболочка. Я и сейчас чувствую себя пустой оболочкой. Как будто из меня всё вынули. Только вот на Проню смотрю, и мне немного легче…

Она несколько секунд прислушивалась: никаких звуков в квартире не раздавалось, только слышался из соседней комнаты смех старших детей, да на стене равнодушно тикали часы.

— Спит, — тихо сказала Дарья. — Василь вчера спросил, что со мной такое, я соврала, что жуткая мигрень. Сегодня тоже придется что-нибудь соврать. Голова, бессонница… Вся жизнь станет теперь сплошным враньем, без конца и края. Вот в чем ужас. Она и раньше была враньем, но все-таки не так. Я еще думала — может, пройдет, переболит… а значит, врать имеет смысл…

— Но может, оно и правда… переболит? — нерешительно спросила Илария.

Дарья тяжело посмотрела на нее.

— Ну да, — сказала она ядовито, — надо только опять пойти на исповедь, покаяться, принять епитимию… Вранье! — она приложилась к бокалу и раздраженно откинула со лба вылезшую прядь волос. — Всё вранье! И все эти исповеди, епитимии — самое большое вранье! Покаяние это значит — надо считать сделанное грехом, жалеть о нем… Ириней Эгинский даже писал, что признак прощения греха в том, что человек его возненавидел… То есть не просто ты на исповедь сходил и Бог тебя простил, а еще и возненавидеть все сделанное надо. Это же «мерзость пред Господом». А значит, и для нас должно быть мерзостью… Ведь так?

— Не знаю… — растерялась Илария.

Она как-то не рассуждала в подобных категориях. В сущности, ее жизнь была простой, светлой и легкой. Она молилась по утрам и вечерам, ходила в церковь раз в неделю, иногда и реже, благодарила Бога за радости, смиренно принимала случающиеся неприятности — правда, самой большой из них до сих пор была попытка недоброжелателей провалить защиту ее диссертации, а потом кое-какие трения с коллегами в институте. Но и то, и другое благополучно миновалось, а с тех пор Илария, если из-за чего и тревожилась и усерднее молилась Богу, так из-за болезней дочери — впрочем, вполне обычных детских болезней. Конечно, на исповеди она каялась в осуждении и раздражении, нетерпении или малодушии, в нерадении к молитве, но это были «обычные» грехи, а ничего такого, что можно было бы счесть какой-то особой «мерзостью», она, слава Богу, не совершала…

Но сейчас Илария осознала, что совсем не готова назвать грех, совершенный когда-то Дарьей, прямо-таки «мерзким», хотя ведь с точки зрения аскетики и заповедей это действительно был тяжкий грех… Однако уверять подругу, что ничего особо плохого она не сделала, было тоже вроде бы не по-христиански… Что же ей сказать? Как помочь?.. Или, может, надо просто слушать… просто выслушать, принять то горе и боль, которые она выплескивает… просто попытаться понять…

— Не знаешь? — переспросила Дарья все с той же пугающей насмешливостью. — А я вот зато кое-что знаю. Я смотрю на Проню и… вспоминаю ту неделю в Дамаске, как будто все было вчера! И понимаю, что это лучшее, что было в моей жизни. Ничего подобного не было ни до, ни после. И уже никогда не будет… И я должна считать это грехом, да? Должна это возненавидеть? — она посмотрела на подругу в упор. — Как я могу это возненавидеть? Если это самое лучшее, что было в жизни! Если только тогда я и жила!!!

Она снова отпила абсента, вытерла навернувшиеся на глаза слезы и продолжала:

— Ты, наверное, не поймешь… Никто не поймет. Никто из моих знакомых, по крайней мере. Наверное. Да и кому расскажешь? Я одно время думала пойти к тому отцу Димитрию опять… Только что он мне скажет? «Молись, терпи, время лечит, все пройдет, забудется»? А если я не хочу это забывать? Ну да, я должна сожалеть, каяться, ужасаться, пытаться забыть, не думать… Только почему? Потому что это грех? А почему это грех? Потому что отвлекает от Бога? А вся эта жизнь, которую я веду, она не отвлекает от Бога? Какая разница, что именно меня от Него будет отвлекать? И какая Богу разница, если уж на то пошло?.. Я, знаешь, уже с полгода ни о чем этом больше не сокрушаюсь, ни о чем не жалею. Просто решила, что это моя жизнь, и что бы там я ни сделала тогда, я не собираюсь… от этого забором отгораживаться только потому, что где-то написано, что это грех! И знаешь, после этого мне гораздо спокойнее стало. Свободнее. Даже и молиться как-то легче… Так может, все это сокрушение бесконечное вообще нас к Богу не приближает, а наоборот? Мы от этого «плача о грехах», кажется, только психами закомплексованными становимся, а вовсе не приближаемся ко благочестию… или, тем более, к святости… Да и не хочу я быть святой, если уж честно признаться! Все равно я никогда не забуду того, что было в Дамаске, и для меня это останется временем, когда я была по-настоящему счастлива. И для меня те дни, когда я была там с Севиром, знаешь, дороже всей этой мифической святости, о которой в книжках пишут, но которой в жизни я так и не узнала даже немного, что она такое! Что ж тогда притворяться, кого пытаться обмануть? Василя, детей? саму себя? Уж Бога-то точно не обманешь! Я все это время притворялась, чтобы семью сохранить, детей не травмировать, и мне казалось — это правильно… А теперь вот думаю: разве можно враньем и притворством достигнуть чего-то хорошего? Наверное, надо было мне еще тогда развестись с Василем. Это честнее было бы. А теперь что? Зачем весь этот обман, это лицемерие?

— Но послушай, — встрепенулась Илария, — разве тебе Василя совсем не жалко?

— Жалко. Только не так. То есть, знаешь… если я ему сделаю больно, мне его жаль будет… как хорошего друга, наверное. Но это будет внешнее. Вне меня, понимаешь? А боль Севира я чувствую, как свою. Не знаю, как я смогла сказать ему… Позавчера в ресторане я сидела и отчаянно врала, врала ему! Говорила, что у меня все нормально, с мужем хорошие отношения, что я не хочу разрушать семью и заставлять Василя и детей страдать, что Севир мне ничего не может дать такого, ради чего стоило бы все ломать… И потом еще обвинила его за то, как он тогда повел себя… в Дамаске и после. Я не хотела припоминать, но сорвалась… Я буквально избивала его словами! И он ничего не сказал в свое оправдание, только попросил увидеться с Проней. Я не ожидала такого и… почувствовала себя палачом. Знаешь, он… он в молодости очень любил одну женщину, они хотели пожениться, но она трагически погибла, только ребенок остался, Севир его вырастил. С тех пор он никого не любил, то есть у него были женщины, но он их воспринимал просто как развлечение и думал, что уже никого не полюбит… пока не встретил меня. Это для него последняя возможность найти счастье! И я ее отняла у него… А теперь вспоминаю его лицо, его голос… и ощущаю себя палачом, даже хуже! И мне больно, как будто я умираю! А вчера… — по щекам Дарьи полились слезы, — мы немного посидели на скамейке, он взял Проню на руки, и Проня задремал… А потом, во сне, назвал его папой…

— О, Господи! — проговорила Илария.

Она вдруг окончательно поняла весь масштаб совершавшейся у нее на глазах трагедии. Но что тут можно сделать, что?!..

Дарья глотнула еще абсента и усмехнулась.

— Вот тебе и «Господи»… Такое ощущение, что Господа призывают, когда больше сказать нечего. А Он что, явится вот сейчас здесь и скажет, что делать?!.. Я вот думаю: зачем все так вышло? Ну, ладно, та поездка, я согрешила, поддалась страсти и все такое… Но я же пыталась исправиться, я тогда хотела сохранить семью и жить, как раньше! И что? Хоть я и каялась, и молилась… может плохо молилась, ну, уж как умела… Ведь Бог же вроде нас любит и стремится «восполнить наше недостающее», «стоит подняться к Нему на шаг, как Он сойдет к нам с небес», так нас учат? Но я ничего не смогла забыть, а потом Проня оказался похож на Севира, а теперь мы еще и встретились… Вот зачем это? Такое ощущение, что Богу нравится, когда еще больше страданий, горя, непонятностей… Их что, и так мало?!

— Я не знаю, Дари, — с болью прошептала Илария.

Она совершенно растерялась. Какие-то благочестивые рассуждения или утешения вроде: «Все устроится, Бог не попустит искушений выше сил, раз так случилось, значит, зачем-то нужно», — прозвучали бы неубедительно, не говоря уж о призывах хранить благочестие несмотря ни на что, поскольку святые учили даже умирать за божественные заповеди. Может, был бы тут какой-нибудь святой, он бы нашел, что сказать, и имел бы на это право. А какое право поучать имеет Илария, если она сама ни за какие заповеди никогда не умирала? Вспомнить хоть ее выход из монастыря в свое время: ведь она тоже, по сути, предпочла жизни по Богу — по крайней мере, в ее наиболее высоком выражении — земную любовь и научные занятия…

А если взглянуть на вещи с общечеловеческой точки зрения, то положение тоже тупиковое. Расстаться с Василем ради Севира? Но как же дети? Оставить все как есть? Но сможет ли Дари вынести это?..

— Знаешь, мне сейчас вот вспомнилось… — снова заговорила Дарья, — в тот вечер, когда мы с Василем объяснились в любви, мы перед тем за ужином говорили о разных взглядах на духовную жизнь здесь и в России, про все эти… духовные практики, когда считается, что надо себя мучить побольше. И Фрося, ей пять лет тогда еще было, вдруг сказала, что Бог же всех любит, «как папа и мама», и если маме не нравится, когда дети ходят мрачные, не радуются жизни и мучаются, то как это может Богу нравиться? Я тогда сказала, что Ему и не нравится… А теперь вот смотрю на свою жизнь и думаю: получается, когда я стараюсь исполнять всякие заповеди, там, долг перед семьей, верность мужу и все такое, то это мне одно мучение приносит. Ни душевного просветления, ни настоящей радости, ни даже хоть какого-то морального удовлетворения… А ведь не так же вроде должно быть? Или как? А счастье… Я была счастлива тогда, в Дамаске. Если бывает такое состояние, когда хочется за все благодарить Бога, за каждый миг жизни, за каждый вздох, то это было тогда. И еще вчера… Когда Севир взял Проню на руки, я подумала: хорошо бы сейчас очутиться вместе с ними где-нибудь далеко отсюда, потому что на самом деле мое счастье в них… И я его своими руками разрушила и отказалась от него. А зачем? Есть в этом смысл какой-нибудь, скажи мне!

— Это больно, я понимаю, — тихо отозвалась Илария. — Но… я не знаю… Василя ты не любишь, а любишь Севира, и его тебе жальче, и Проня его сын… Но как же Макс, Дора? Ты прости, я, может, тебе еще больней делаю, но… Даже если Проня тебе дороже… разве ты их больше не любишь, можешь вот так легко оставить? То есть, — отчаянно заторопилась она, — я хочу сказать, что, может, в этом и есть смысл — ради них?

— Я так примерно и думала… до вчерашнего дня. Я люблю их, да, и я не хочу причинять им боль, но… Может ли все это вранье в конце концов привести к чему-то по-настоящему хорошему? Стóит ли оно того?.. Я все это время думала, что и Макс с Дорой не пострадают, и у Прони в любом случае будет семья, если я оставлю все, как есть. И Севиру так сказала. Но вчера… Если б ты видела, какое у него было лицо, когда он назвал его папой! — Дарья закрыла глаза и какое-то время молчала, глотая слезы. — А потом Проня всю дорогу до дома плакал и звал папу… И теперь я думаю: какое я имею право лишать их друг друга? Я упрекнула Севира, что он не думал о ребенке, когда мы с ним… Так ведь я и сама об этом не думала! Но он признал, что виноват, и готов платить… отказаться от меня, никогда больше не видеть Проню… А кто я такая, чтобы судить его, быть его палачом?! Когда я жить без него не могу! То есть могу, но… это не жизнь… Это какая-то мертвая жизнь. А зачем моим детям мертвая мать?!

Илария внутренне содрогнулась.

— Получается, какой выход не избери, все равно кто-то пострадает, — еле слышно проговорила она. — Но тогда… Послушай! Помнишь, когда я призналась тебе, что влюблена в Григу и не знаю, что делать, ты сказала мне, что все «как-нибудь поймется»? А мне ведь тогда тоже казалось, что все ужасно! То есть, конечно, совсем не так ужасно, как у тебя сейчас, но… для меня, ну, то есть субъективно, это было очень тяжело тогда! Я же думала: ну, как это, я ведь хочу стать монахиней, уже вроде решилась, а тут мне вдруг хочется одновременно совсем противоположного… И еще папа — глупо, да, но мне было обидно, что он окажется прав насчет меня, если я брошу монастырь. А потом в какой-то момент я вдруг ясно поняла, чтó мне на самом деле нужно — и не потому, что я рассуждала, рассуждала и пришла к выводу, а просто я это как-то внутри себя ощутила как самоочевидность. Вот знаешь, наверное, когда совсем все непонятно и плохо, как у тебя сейчас, то надо просто подождать, когда наступит понимание. Ничего не делать, просто ждать, и все. Мне так кажется. Ну правда, что мы можем сделать? Ты сделала все, что могла… даже гораздо больше! Я бы точно не смогла вот так отказать Севиру, как ты, правда! Значит, ты в самом деле любишь своих детей, ради них готова на такие жертвы, и у тебя большая сила воли, это хорошо! Но раз все равно выходит плохо, то надо тогда просто подождать… Знаешь, я не верю, что Бог хочет кого-то мучить вот так, бессмысленно тем более… Мне кажется, что-то еще должно произойти… и тогда ты поймешь, что делать. Ну, надо в это верить, правда, Дари! Нельзя так вот отчаиваться!

Тут из дальней комнаты раздался крик Прони:

— Ма-а!

— Проснулся, — прошептала Дарья и слабо улыбнулась. — Пойдем туда, хватит уже пить. Да я в общем все рассказала уже. Спасибо, что выслушала!

Они прошли в комнату, Дарья вынула сына из кроватки, поцеловала и села вместе с ним на диван, тихонько баюкая. Илария присела рядом. Проня радостно засмеялся, протянул к ней ручку, она пожала ее:

— Привет, маленький!

— Пивет! — ответил мальчик и потянулся к рыжим волосам крестной.

— Ну-ну, Проня, что это ты всех за волосы хватаешь! — Дари быстро взяла его руки в свои. — Давай-ка лучше в ладошки похлопаем!

Проня еще повозился, полопотал, посмеялся, а потом уткнулся в грудь матери и засопел. Дарья обняла его и тихонько поцеловала в макушку.

— Ты посиди со мной еще, хорошо? — сказала она подруге. — Я никуда не уеду сейчас, ты права, надо выждать… Но ты все равно посиди, если можешь.

— Конечно, могу! — улыбнулась Илария. — Могу и с обедом помочь, и с детьми поиграть!

— Спасибо, обед есть, а дети… пусть их смотрят свой мульт пока…

Они просидели до обеда, то молчали, то переговаривались о чем-то неважном. Проня снова проснулся, и Дарья покормила его грудью и пустила поиграть на ковре. Потом разогрели обед, позвали старших детей, поели все вместе. Илария мысленно удивлялась, как Дарья быстро взяла себя в руки. Выпитый абсент на ней словно вовсе не сказался — видимо, стресс и боль и правда были непомерно велики. Зато она теперь была хотя бы не такой бледной, а пообедав, даже как будто повеселела. Макс и Дора осторожно поинтересовались, можно ли им еще посмотреть мультики — обычно родители не позволяли им столько времени проводить у экрана, — и, получив разрешение, с радостным визгом ринулись в детскую. Пока Дарья укладывала Проню спать, Илария помыла посуду и снова вернулась в большую комнату. Дарья села за стол, включила ноутбук и залезла в интернет, а Илария позвонила мужу, спросила, как они там с Евой, сказала, что вернется попозже, и устроилась на диване с книжкой стихов Екатерины Канаки. Проня проснулся, повозился в кроватке с игрушками и опять задремал. В комнате воцарилась уютная тишина. Вдруг Дарья вздрогнула и подняла голову.

— Пять часов, — тихо проговорила она. — Уехал!

Она опустила голову на скрещенные руки и тихо заплакала. Илария соскочила с дивана, подошла к Дарье, опустилась рядом на колени и обняла ее.

— Все устроится! — шепнула она подруге на ухо. — Я вот, знаешь, иногда думаю, что мне как-то легко живется и, с одной стороны, это хорошо, а с другой… может, я из-за этого чего-то лишаюсь… какого-то опыта, понимания жизни… Сказано ведь: «Если зерно умрет, то принесет много плода…» Я читала, что души, которым даются большие испытания, это самые сильные и красивые души, и потом они получают такую радость, которую другие, слабые, иметь не могут… Пожалуйста, никогда больше не называй себя мертвой, Дари! Ты живая и должна жить! Из меня плохой утешитель, я знаю, я мало что понимаю, но вот, я сейчас стих прочла, он как про нас сегодня:

«Здесь только тот и жив, кто крепко ранен,
но кто бы знал — ты слышишь? — кто бы знал, 
что это я приду по полю брани,
в крови, на твой слезящийся сигнал…»

Дарья посмотрела на нее и улыбнулась сквозь слезы.

— Спасибо тебе, Лари! Ты настоящий друг. Я так рада, что ты у меня есть.

___________________________

В главе использован отрывок из стихотворения Катерины Канаки «Второе письмо».

Нигредо, буквально «чернота» — алхимический термин, обозначающий полное разложение либо первый этап Великого делания (создания философского камня): образование из компонентов однородной чёрной массы. Считалось, что как тьма содержит в себе возможность света, так и в этой массе кроется возможность получения эликсира. Аллегорией нигредо в алхимической символике обычно являлся ворон, иногда sol niger (черное солнце).
Нигредо также является психологическим термином, который введен К. Г. Юнгом — возможное состояние человека на начальном этапе психоаналитической работы, связанное со встречей с архетипом Тени. Психологическое состояние человека на этом этапе характеризуется утратой внутренних ориентиров и негативным видением себя и окружающего мира.

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия