25 сентября 2015 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (4)




Когда машина ректора Афинской Академии подъехала к подворью Свято-Михайловского храма, ворота оказались открытыми и было заметно, что открыты они уже давно: перед створками успел разрастись бурьян. Все та же синяя краска, по которой властно стучал Стратигопулос три года назад — Афинаида хорошо помнила этот момент. Она вышла из машины и слегка потянулась.

— Может быть, проедем внутрь? — спросил Киннам

— Давайте лучше пройдем пешком, а то… не знаю что, — смущенно ответила девушка.

Она тут же мысленно посетовала на себя за столь «умно и содержательно выраженную мысль», но великий ритор, как ни странно, видимо, понял, что она хотела сказать, — по крайней мере, на его лице не отобразилось никакого недоумения или иронии. Он закрыл машину, поправил на плече тяжелую сумку, звякнувшую металлом, и они не спеша пошли по желтой дорожке.

Подворье явно было необитаемо и использовалось теперь вовсе не по назначению: знакомые до боли тропки зарастали травой, всюду валялись окурки и мусор. Феодор с Афинаидой свернули влево, и им открылась живописная картина: несколько домиков среди деревьев, небольшой храм, а дальше, в низине — сплошные заросли в бледной дымке. Строения издалека выглядели целыми и, как показалось Киннаму, ухоженными: аккуратно выбеленные стены, ровные черепичные крыши, — но Афинаида сразу заметила, что на них лежит тень покинутости; так опытный взгляд сразу отличает чемодан, забытый на перроне, от чемодана, который хозяин просто поставил на землю и ушел навсегда. Правда, яркое, еще сентябрьское солнце делало картину куда более радостной, чем увиденная Афинаидой на то памятное Введение. Однако листва уже успела потускнеть, отдав воздуху и земле все соки и краски, всё было темно-зеленым, грязно-белым, желтым и коричневатым, и даже аттическое небо выглядело усталым и выгоревшим — словом, несмотря на жару, это была осень. Молчали цикады, но тишина была не полной: шуршали под ногами прошлогодняя хвоя и крупный песок. При приближении к келейному корпусу стало окончательно ясно, что подворье покинуто: здание встретило путников выбитыми стеклами, фантастическими рунами на стенах и настежь распахнутой дверью.

Феодор с Афинаидой прошли по коридору, заглядывая в комнаты. Здесь явно резвилась молодежь из окрестных селений — под ногами валялось много конфетных оберток, жестяных банок, хрустело стекло, пахло не особо приятно. Но некоторые помещения оказались почти нетронутыми, даже с каким-то тряпьем на кроватях.

— Смотрите-ка, господин Киннам, — вдруг воскликнула Афинаида, заглянув в одну из келий, — тут что-то написано!

Она подошла к угловому аналою. Киннам тоже приблизился: в самом деле, справа от столика, прямо на стене, кто-то криво нацарапал колонку имен и дат, увенчав ее сверху крестиком.

— Да они меня похоронили! — воскликнула девушка.

Действительно, внизу списка было написано: «Афинаида (Стефанити) XII 2008».

— Что ж, говорят, примета хорошая, — отозвался великий ритор, хотя ему стало немного не по себе.

— Это что же, они решили, что я пропала в застенках астиномии? — рассмеялась Афинаида. — Какая нелепость! — вдруг она погрустнела. — А представляете, я даже не помню уже, чья это келья… Пойдемте отсюда!

— Да, местечко невеселое, — вздохнул Феодор, когда они вышли на свет. — Может быть, отправимся сразу в «пустыньку»?

Вид заброшенного монастыря подействовал на него угнетающе. «Впрочем, вряд ли все это воодушевило бы меня и в своем изначальном виде», — усмехнулся он мысленно. Ему хотелось поскорей увести Афинаиду из этого затхлого места. Вроде бы его создавали с душеспасительными целями, но теперь здесь веяло тленом и погибелью. Однако девушка пробормотала:

— Подождите, пожалуйста, я хочу сначала все осмотреть. Вряд ли я еще попаду сюда когда-нибудь… Такое ощущение, что я здесь была в какой-то другой жизни. Или даже — что я давно умерла и теперь тенью ношусь над местом, которое когда-то любила…

— Протестую! — воскликнул Киннам. — Давайте думать, что именно сейчас-то вы и живы!

Они побрели в сторону храма.

— А вы в самом деле любили это место? — спросил Феодор.

— Я… — Афинаида вдруг остановилась, глядя перед собой невидящим взором. — Не знаю… Мне нравилось здесь потому, что тихо, красиво, спокойно… И казалось, что действительно тут спасаешься, как-то становишься лучше. Хотя, — она усмехнулась, — может быть, это была только иллюзия, просто обычное успокоение нервов в красивом тихом месте, ничего духовного… Но я любила бывать здесь, да. Тут было уютно, не то что теперь, — она с тоской огляделась и двинулась дальше. — Но все-таки как же так? — проговорила она недоуменно после краткого молчания. — Это ведь церковное имущество! Как его могли так забросить?

— А оно давно появилось, это подворье?

— Не очень, уже при отце Андрее.

— Тогда, скорее всего, оно просто не числится как церковное имущество. Или есть правовые нюансы, которых мы не знаем… Во всяком случае, Афинскому митрополиту явно лень этим заниматься, да и от Афин далеко.

— Лежнев тогда сказал, что пришло большое пожертвование, вот и… — печально отозвалась Афинаида.

Храм на подворье был самый обыкновенный, до боли знакомое подражание комниновской архитектуре: высокий барабан, узкие окна, серые стены из дикого камня, переложенного слоями красноватой плинфы. Двери оказалась выломаны — или, скорее, вынуты и увезены в неизвестном направлении. Вместо них проем закрывал щит из грубых досок, в котором была устроена небольшая дверка. На ней, как запоздалое напоминание о порядке, висел ржавый замок. Афинаида приникла к щели, вглядываясь в полумрак. Она разглядела роспись, накрытый каким-то чехлом престол… и вдруг отпрянула:

— По-моему, там гроб стоит, — пошептала она, с ужасом глядя на Киннама.

— Не может быть! — воскликнул тот и в свою очередь заглянул внутрь. — Да нет, что вы, — сказал он через секунду, — это не гроб, это просто подставка под него. Хотя чем-то похоже…

Они обошли храм с севера.

— Ой, смотрите, что стало с лозой! — воскликнула Афинаида.

У стены храма росло довольно странное растение: голый рубчатый ствол толщиной в руку, извиваясь, поднимался вверх, где начинал ветвиться, цеплялся за серые камни — и вдруг нырял внутрь, в отверстие оконницы. Похоже, его когда-то пытались укротить, приручить при помощи пилы и секатора, но без особого толку, и он прорвался туда, куда хотел: растение выбралось из храма наружу через открытую фрамугу светового барабана, и там, наверху, зеленело листочками свежих побегов.

— Такого я еще не видел! — воскликнул Киннам. — Видимо, она просто потянулась за солнцем через разбитое стекло.

— Отец Андрей специально ее оставил, когда строили храм, — сказала девушка. — Хотел, чтобы она вилась по стенам. Говорил это какой-то редкий сорт, даже пытался привить, чтобы плодоносила…

— По-моему, это мало похоже на лозу, какая-то лиана. Впрочем, я не ботаник… Как же она тут такая вымахала?

— А она раньше вокруг столба вилась, потом стену рядом построили.

— Тут, кажется, и дети бывают, — хмыкнул Феодор.

Он раздвинул ветви небольшого кустика, выросшего из волчка на голом стволе, и показал Афинаиде спрятанные там игрушки: кукольную голову, одноногую пластмассовую балерину и металлическую брошь в виде летящей совы со склоненной набок головой, глядящей в сторону умными бусинками глаз.

— Что-то мне страшно стало, — прошептала девушка и резко оглянулась.

Великий ритор тоже повернул голову, но ничего не увидел кроме домиков, пыльной зелени и одичавших клумб. Было по-прежнему тихо. Скаты черепичных кровель напоминали грустно опущенные брови, а треугольные мансардные окна — печальные глаза.

— Постойте, а это что такое? — воскликнула Афинаида, когда они вышли из тени.

Справа от апсиды храма Киннам увидел могилу. Она выглядела довольно заброшенно, но, судя по высохшим цветам, время от времени ее посещали. На камне, под крестом из неровных выбоинок, было написано: «Евфимия монахиня, 25 XII 2008».

— Матушка Евфимия… — прошептала Афинаида. — Царствие тебе небесное! Выходит, она всего месяц после того случая прожила…

— Она… пожилая была?

— Да, совсем старенькая. Видно, такого удара она снести не смогла…

Как ни странно, приятнее всего пах коровник — из него еще не выветрился живой дух, хотя разбросанные повсюду банки с какими-то красками портили все ощущение. Помимо банок, на месте бывших стойл обретались загадочные полуразобранные станки, сверкали ярко освещенные через распахнутые ворота никелированные части.

— Что это тут такое? — удивилась Афинаида.

— Похоже, это типографское оборудование, — сказал Киннам. — И, кажется, оно работало еще совсем недавно… Смотрите!

Он подал девушке хрустящий рулон бумаги, на котором был многократно отпечатан строгий лик и благословляющая длань — очевидно, заготовки для дешевых икон; неподалеку стояли ящики с пластиковыми золотистыми ризами, уже для другого образа.

— Да тут целый склад! — воскликнул великий ритор. — Или свалка отходов производства…

Приглядевшись, они обнаружили в углу целую кучу картонных богородичных икон — или просто бракованных оттисков? То смазанный силуэт, то отчетливый лик на фиолетовом фоне, то безглазые, безносые изображения, то двоящиеся, троящиеся черты в красных, синих и желтых рефлексах… При ближайшем рассмотрении выяснилось, что никуда не годные изображения были повсюду: в ящиках на полу, под столами… Везде были следы кропотливой, но неудачной работы — по крайней мере, работы с очень большим количеством ненужного шлака. Иконы на картоне, на липкой пленке, на бумаге всех сортов и видов. В одном месте на стене был прикреплен импровизированный иконостас из не самых плохих изображений — но все равно конфетные лики, исполненные в самых кричащих цветах, производили отталкивающее впечатление.

— Между прочим, здесь надписи на церковнославянском, — удивился Киннам. — Кто же все это печатал и для чего?

— Кто знает… — рассеянно проговорила Афинаида и вдруг резко повернула к выходу. — Давайте пойдем отсюда, мы уже всё посмотрели. Даже жаль, что придется возвращаться мимо всего этого, но ничего не поделаешь.

— А… где здесь жили вы? И как? — поинтересовался Феодор.

— Знаете, я уже плохо помню… да и не хочу вспоминать. Иногда в кельях, иногда вот в том домике, у поварихи. Я ведь здесь бывала наездами, хоть и подолгу. А как, да известно, как: встаешь затемно, полунощница, утреня, завтрак, потом послушания, в шесть вечерня, потом трапеза, повечерие, откровение помыслов — все как в монастыре.

— А почему при приходском храме решили сделать именно женский монастырь? Нашлось много желающих монашествовать?

— Да нет, сначала их вообще не было! Это потом, под влиянием проповедей отца Андрея… Он же все время повторял, что монашеская жизнь — идеал для христианина и самый быстрый путь к спасению. Может, он бы и рад был устроить мужскую обитель, но мужчины у нас, знаете, подбирались все какие-то неприкаянные, им бы не за скотиной смотреть, а… за ними самими нужен был уход.

— А мне вот кажется, что Лежневу… просто проще было с женщинами обращаться. Впрочем… — Киннам досадливо махнул рукой и девушка уловило какую-то странную нотку в его голосе.

Они быстро прошли мимо бывшего домика Лежнева: на пороге стоял покореженный сейф без дверки, внутри которого виднелась яркая обложка журнала, — и стали подниматься вверх по узкой тропке. Подъем был не тяжелым, но заметным. Приходилось то и дело раздвигать ветви молодых дубков и акаций, стремящихся наперебой занять свободное пространство.

— Эх, раньше тут было попросторнее! — заметила Афинаида.

— Ничего, пройдем. Долго ли еще?

— Да километра с три…

— Ого! — воскликнул великий ритор и оглянулся: подворья уже не было видно, его заслонили купы блеклой зелени. — А как же вы на такое расстояние камни таскали?

— Да очень просто, — пожала плечами девушка. — Мы же не с подворья их таскали, а там… есть местечко. Кладешь один-два в мешок — и за спину. Полагалось хотя бы три ходки в день сделать. С молитвой.

«Какая дикость! И это у них считалось спасительным для души? — с недоумением подумал Феодор. — Ладно послушницы, они доверяли наставнику, но что было в голове у Лежнева?!» Однако вслух он ничего не сказал — Афинаида и так выглядела невеселой и даже, кажется, слегка раздраженной. Наверное, размышляла о том, как нелепо когда-то растрачивала здесь время и силы…


Тропинка то шла немного вниз, то опять стремилась вверх, неумолимо поднимаясь выше и выше. Вскоре они дошли до большого камня, на котором был грубо выбит зубилом восьмиконечный крест.

— Вот, — сказала Афинаида, — здесь середина пути.

От камня открывался превосходный вид на лесистые холмы, далеко внизу был даже виден купол заколоченного храма. Киннам на минуту поставил на землю тяжелую сумку и огляделся: действительно, место совершенно дикое, отшельническое. Здесь бы бродить с седовласыми старцами, а не с молодыми женщинами… Феодор глянул на Афинаиду: она сидела на камушке и шнуровала башмак. И была она такая…

«Между прочим, я с ней впервые наедине вдали от людей и вообще… в пустыне, — подумал Киннам. — Боже, что за мысли лезут в голову!»

— Пойдемте дальше? — вскинула она глазищи.

— Да-да, конечно, — он торопливо наклонился за сумкой.

«Терпение! Осталось всего ничего, полтора месяца». Да, уж чему-чему, а терпению он научился… Но как же трудно было держать себя в руках и оставаться только ученым искателем таинственной рукописи, шагая по дикой тропке вслед за любимой женщиной! Наконец-то той самой, единственной…

Храмик действительно оказался очень маленьким, метра четыре от дверей до солеи. Сложен он был из довольно мелких камней — посильной женской ноши, — отчего снаружи казался больше, чем был на самом деле. Дверь была притворена, но не заперта. Войдя, Афинаида перекрестилась и, быстро оглядевшись, понурилась, начала рассматривать каменный пол.

— Он всегда говорил, что хочет быть здесь похороненным. А вот, Бог не дал…

— Бог ли, вот в чем вопрос, — пожал плечами Киннам. — Боюсь, дело в его собственном беспокойном нраве!

— Ну, где ваша пиратская карта? — улыбнулась Афинаида. — Доставайте! Надо же, я впервые здесь без платка, — рассмеялась она внезапно, тряхнув головой, — и в такой одежде!

На ней была легкая белая блузка с коротким рукавом и зеленая юбка длиной чуть ниже колен. Феодор вспомнил, в чем она явилась к нему год назад в их первую встречу — перемена действительно была налицо, и это очень радовало.

— Да нет никакой карты, — ответил он. — Просто сказано: «От студийской главы три влево и два вниз».

Киннам подошел к изображению святого Феодора Студита на северной стене — специально для него был выштукатурен участок кладки в форме человеческой фигуры. С противоположной стене сурово глядела преподобная Синклитикия, а больше изображений в храме и не было, только в апсиде висела большая, пыльная и темная икона Богоматери.

«Надо же, как давно я не праздновал свои именины! — подумал Феодор. — Ну, здравствуй, студийская глава!»

— «Три влево, два вниз» — вот он, камушек-то!

Великий ритор ощупал булыжник, казавшийся немного больше остальных, и постучал по нему молотком. Камень отозвался глухо. Тогда Киннам слегка процарапал известковый шов и удовлетворенно хмыкнул: под тонким слоем извести, маскировавшим работу создателя тайника, оказалась желтая глина.

— Я сейчас тут немножко попылю, — пробормотал Феодор и принялся расчищать шов.

Афинаида стояла чуть поодаль, следя за его действиями. Минута, другая — и вот уже на полу аккуратная желтая пирамидка, словно высыпавшаяся из песочных часов, а вокруг камня — круговая щель, долото проваливается в пустоту.

— Готовы? — весело спросил Киннам.

Теперь он весь сиял и даже, кажется, слегка подрагивал от предвкушения открытия.

— Готова! — ответила Афинаида, ощущая, как по коже ползут нервные мурашки.

Великий ритор засунул под камень рычаг и резко дернул вниз, успев двумя руками поймать на лету вывалившийся булыжник. За ним оказалась небольшая ниша, а в ней — брезентовый сверток.

— Надеюсь, здесь-то обойдется без мин? — прошептал Киннам.

Он осторожно тронул сверток долотом, но ничего не произошло. Тогда Феодор извлек сверток из стены, тот оказался довольно увесистым.

— Пойдемте на свет!

Они уселись на пороге храма и великий ритор начал осторожно разворачивать брезент, который совсем не отсырел и очень хорошо сохранился. Под брезентом оказалось два слоя толстого полиэтилена, а потом… Афинаида ахнула. Это действительно был очень, очень древний пергаментный кодекс, такие даже в библиотеках редко выдают на руки. А если и разрешают трогать, то в перчатках и под нервным наблюдением сотрудников. Буквы на потемневшей коже читались довольно смутно.

— Вы понимаете что-нибудь? — робко поинтересовалась девушка.

— Сейчас… подождите. Думаю, да, — Киннам, нахмурившись, слегка шевелил губами. — Тут заглавие… Начинается прямо с титульного листа, нам повезло! «Изложение изречений Господних… записанное па… Папием Иерапольским», — прочитал, наконец, Киннам и, повернувшись к Афинаиде, уставился ей прямо в глаза.

— Это вам о чем-нибудь говорит?

— Нет… Стойте, как вы сказали? — вдруг встрепенулась девушка.

Феодор повторил.

— Знаете, я в прошлом году проглядывала статью… точнее, реферат книги Ричарда Бокэма… Если мне не изменяет память, там что-то было как раз про эту книгу.

— Погодите, сейчас мы посмотрим… Держите! — и, осторожно передав находку Афинаиде, Киннам бросился вытаскивать ноутбук.

Сигнал вай-фая, на удивление, оказался вполне приличным, и Феодор быстро нашел нужную ссылку. Афинаида тем временем пыталась разобрать выцветшие строки плотного унциального письма.

— Слушайте! — воскликнул Киннам и принялся читать, пробегая глазами по строчкам и выхватывая основное. — Папий Иерапольский собрал в конце первого века от Рождества Христова свидетельства очевидцев и издал их под названием «Изречения Господни»… Книга считается утерянной… Самая заветная мечта историков раннего христианства…

Великий ритор пристально посмотрел на Афинаиду, глаза его ничего не выражали. Потом он вздрогнул и вскочил, не выпуская из рук ноутбук, но сразу опять опустился рядом с девушкой.

— Афинаида, вы понимаете в таком случае, чтó мы нашли?

— П-понимаю… — прошептала она и слабо улыбнулась. — Понимаю.

Книга в ее руках подрагивала.

— А я теперь понимаю, почему ее спрятали здесь.

— Потому что…

— Потому что это то, что очевидно ценно, но и не менее очевидно — совсем не нужно в данный момент. И даже неудобно. Интереснее рассуждать про поклоны, святость Грозного царя, проклятия и синодики. Но это вот — совсем не нужно! И я даже не уверен, что наши благочестивые иерархи с большим восторгом воспримут появление этой книги на свет Божий. Как бы тут не оказалось чего такого… совсем непривычного! Не потому ли она и пропала на столько веков? Ведь ее века с пятого никто не видел!

Аккуратно завернув рукопись в пленку и брезент, они еще долго сидели на пороге храма, смотрели вдаль и строили предположения. О том, чтобы перелистать слежавшиеся листы в полевых условиях, конечно же, нечего было и думать. Но что могут принести миру эти темные страницы?..

В сумке у Киннама были припасены бутерброды с мясом и две маленькие бутылочки вина. Солнце уже садилось, тени сначала стали резче, потом на глазах стали расти, удлиняться, зеленоватые холмы внизу прорезали складки и расщелины. Где-то далеко-далеко впереди не то что виднелось, но угадывалось море — по рассеянному свету, который преломлялся там иначе, чем на суше, и по обещанию нового прекрасного дня, которое так редко можно получить в загадочной и закрытой горной местности.

Однако нужно было возвращаться. Киннам стал складывать вещи в сумку. Афинаида взяла сверток с рукописью и робко спросила:

— Можно я ее понесу?

— Конечно! — улыбнулся Феодор, посмотрев на девушку.

Он заметил в ее волосах неведомо откуда прилетевший сухой листочек… и, не удержавшись, протянул руку и снял его. На мгновенье его пальцы остановились возле ее уха, и оба замерли, глядя друг на друга. Афинаида, кажется, даже перестала дышать, но наверняка не подозревала, что ее чуть дрогнувшие губы источали в этот момент для Киннама такой соблазн, перед которым меркли все искушения, с какими ему когда-либо приходилось бороться. Но все-таки великий ритор нашел в себе силы опустить руку и сказал почти шепотом:

— Пойдемте, а то скоро начнет темнеть. 

На обратном пути они шли молча, думая каждый о своем. Хотя, возможно, их мысли были в чем-то схожи — даже наверняка пересекались в одном пункте: обоим казалось, что это лучший день в их жизни, и хотелось, чтобы следующий был не хуже. Афинаида шла первой и задумчиво смотрела под ноги. Когда они спустились до камня с выбитым крестом, она вдруг спросила:

— Но что же мы теперь со всем этим будем делать? Скажем, что гуляли тут вместе… Гуляли! — тут она обернулась и многозначительно посмотрела на Феодора. — И обнаружили тайник?

— Я тоже все время думаю над этим, — признался Киннам. — Знаете, прежде всего, я предлагаю повременить с обнародованием этой находки до вашей защиты. Так будет проще сосредоточиться и… вам вообще не стоит отвлекаться сейчас на разные хлопоты и формальности, — добавил он быстро.

— Да, наверное, — протянула девушка, но потом решительно кивнула. — Да, ведь, наверное, все переполошатся, журналисты захотят интервью взять… Лучше пусть все это уже после защиты! Но что мы им всем скажем? Можно, например, сказать, что приехал монах из Арден-рума, принес вещи и записку про тайник… Вещи я выбросила, что правда, а тайник…

— Нет, не годится. Слишком таинственно, слишком много неясностей… Не поверят, заподозрят, что было что-то другое. Надо как-то иначе… К тому же ведь тогда первым делом придется предъявить этого монаха, по воле которого появляются сокровища мирового значения, вы понимаете? Опять же спросят, знакомый он ваш или нет: если незнакомый, то почему именно вам он вещи отдал, а если знакомый, то где он? С ним наверняка захотят поговорить если не ученые, то журналисты.

— Вот как? Ну, тогда можно просто сказать, что записку подбросили.

— И где же она?

— Ну, какая разница, где… Мы ее сами можем написать, — рассмеялась Афинаида.

— Снова не годится. Подумайте, что мы с вами такого сможем написать-начертить? Ничего такого, чтобы журналист-практикант не посмотрел на это, прищурясь, и не выпалил: «Да они сами это нарисовали, дурачат граждан!» К тому же опять возникнут вопросы: почему именно вам подбросили, именно сейчас? И так далее.

— Но что же делать?

— А знаете, что? Давайте расскажем правду. Покажем этот файл про пустыньку… и будь что будет! Приготовимся, по крайней мере, к такому варианту.

— Так постепенно и до всего диска доберутся!

— Что ж, доберутся так доберутся!

— А как же вы говорили, что на нем информация такого рода, о которой лучше никому даже и не говорить?

— Я передумал. Как раз вот сейчас все это обдумывал и решил, что проще всего сказать правду. В конце концов, даже если нас с вами один-два раза вызовут в астиномию, это не так уж страшно. Вы вообще этих текстов не видели, с вас и спросу нет, а я уж найду, что им сказать!

— Да, но… Не кроется ли здесь опасность для нас? Для вас…

— Ерунда. Афинаида, поймите, прекрасная картина требует подлинной рамки! Золотой и резной! Нельзя ее пришпиливать кнопками к стене. Если бы там, в рукописи, были стишки о небесах, глядящих на грешников миллионами ангельских глаз, я был бы готов мистифицировать, а тут… Но я сначала, если вы не против, отошлю диск… одному человеку, интересующемуся делом Лежнева. До вашей защиты диск ведь точно нам не понадобится. Кстати, может быть, этот человек поможет и с предварительной, внутренней, так сказать, экспертизой рукописи. Хотя бы разлепить листы, определить возраст материала… Вы понимаете, в Академии вряд ли удастся соблюсти тайну.

— А что же потом?

— Потом, думаю, вам придется рассказать о Харитоне и о диске корреспондентам и всем интересующимся. Вы готовы?

— Готова! — тряхнула волосами Афинаида.

— И вам… не жалко Харитона? — спросил вдруг Киннам.

— Думаете, будет повод его пожалеть?

— Ну, во всяком случае, спокойной монашеской жизни его на какое-то время лишат. Затаскают по допросам и придется ему рассказать все, что знает… Хотя можем ли мы вообще об этом судить? Вы уверены, что он с вами был до конца откровенен?

Афинаида медленно покачала головой.

— Вот, видите…

— Ну и пусть! — вдруг воскликнула девушка. — Он на меня свалил этот диск, избавился, видите ли, от проблем, у него «легко на душе» стало… А я должна теперь голову ломать, что с этим делать! Он вполне мог снести диск астиномам, когда они Лежнева ловили и расследовали все это, но он ничего не сделал. Потому что ему, видите ли, не хотелось с ними связываться. А мне, что, хочется?!.. И потом, он свое бездействие оправдал тем, что, мол, в этом свертке вряд ли что-нибудь важное, а оказалось-то все наоборот — какие-то шифры и Бог знает что! К тому же он мне сам сказал, что я могу делать с этими вещами все, что угодно. Ну вот, а мне угодно снести их в астиномию и рассказать правду. Так что уговор соблюден, и никаких претензий! — она засмеялась.

— Что ж, быть по сему! — улыбнулся Киннам.

На подворье они вернулись в синих сумерках. Там сгустилась какая-то странная, неуютная тишина, и они невольно замедлили шаги, стали говорить шепотом. Внезапно Киннам остановился, тронул спутницу за руку и прижал палец к губам. В окне неподалеку мелькнул огонек, а потом донеслись приглушенные голоса.

Тихо, почти на цыпочках, Феодор с Афинаидой дошли со своей драгоценной ношей до ворот. Машина стояла там же, где ее оставили, и Киннам внутренне содрогнулся, подумав, что было бы, если б он сейчас не обнаружил своей верной «альфы» — ведь теоретически такое могло быть? Надо быть хоть немного предусмотрительнее, а то живешь совсем расслабленно, скоро дверь перестанешь закрывать…

Они быстро залезли внутрь, стараясь не производить лишнего шума. Киннам осторожно завел мотор и потихоньку, задним ходам, выехал на проселочную дорогу.


оглавление —————

1 комментарий:

Схолия