22 сентября 2015 г.

Восточный экспресс: Отец и сын (3)



Вечером из Адрианополя вернулся муж, радостный и гордый: привез очередной приз. Они поужинали вдвоем — дети уже спали — и выпили немного вина. Василий спросил, чем занималась Дарья, она рассказала, как гуляла по Городу, о встрече с Контоглу и о его переживаниях об отобранном сыне.

— Хоть он и сам виноват, а все-таки жаль его, — сказала она. — Оказаться за тысячи километров от ребенка…

— Это неприятно, конечно, — согласился Василий, — но чего же он хотел? Сам изменял жене, а сына думал себе оставить? Это он жену вообще за ничто почитал, получается! Кто бы ему отдал ребенка в таких обстоятельствах? Конечно, она далеко уехала, но я не думаю, что прямо нарочно, чтобы ему насолить…

«А может, и нарочно, — подумала Дарья. — Вполне могла отомстить, тем более что он не вчера донжуаном сделался…»

— Вот не приставал бы он ко всем женщинам подряд, жил бы как порядочный человек, так и не страдал бы! — добавил Василий. — Чего ему не хватало, при его-то жизни?

— Разнообразия, может, — пробормотала Дарья.

«Интересно, откуда Василь знает, что Контоглу приставал к женщинам?» — подумала она, но тут же решила, что, наверное, сама когда-то рассказала мужу о привычках Алексея, просто уже забыла.

Вдруг зазвонил ее мобильный — это оказалась Елизавета.

— Ты не хочешь пойти на балет? — спросила она.

— На балет? — растерялась Дарья. — Наверное, хочу. А… когда?

— Да прямо завтра! У меня тут лишний билет, Пан давно еще купил, но тут у них в «Синопсисе» внезапно аврал случился, так он не пойдет. Хочешь, пойдем со мной? Заговеемся как следует! — Лизи засмеялась. — У нас отличные билеты, в ложу почти по центру, и притом дают «Атлантиду», антиохийцы приехали, сама Маро Лива танцует!

Дарья замерла. Узнав историю Севира, она нашла в сети видеозаписи с выступлениями его матери, прочла о ней и справку в СЭВИ. В отличие от сына, Мариам Ставру не скрывала своих родственных связей, и ссылки со страницы вели к обоим ее детям, так что о сестре Алхимика Дарья тоже смогла узнать подробности — то, о чем Севир не упомянул: Маро Ставру, в замужестве Лива, не только пошла по стопам матери, но добилась того же, чего когда-то Мариам, — в тридцать лет стала примой Антиохийского Дворца Терпсихоры.

Дарья все собиралась заполнить очередной пробел в своем культурном образовании, сходив хотя бы пару раз на балет, благо в программе Константинопольского Большого театра недостатка в них не было, но так до сих пор и не сподобилась попасть на живой спектакль, только посмотрела кое-какие записи. А тут такая возможность, грех упустить!

— О, я хочу, конечно!

В театр Дарья надела дамасское платье и кулон с уроборосом, а над прической полчаса колдовала перед зеркалом. Василий, поцеловав жену на прощанье, пошутил:

— Смотри, не соблазни там никого!

— Там всех будет интересовать Маро Лива, а не я, — засмеялась Дарья.

Сестра Севира в самом деле была красавицей, впрочем, на мать походила мало, однако волосы цвета воронова крыла, обсидиановые глаза и тонкий нос с горбинкой, по-видимому, были фамильной чертой. И, конечно, грация. «Божественная Маро» считалась ценителями одной из лучших современных балерин: гибкая, легкая, необычайно пластичная, она танцевала завораживающе графично. Ей особенно удавались трагические роли, и партия царицы Атлантиды, гибнущей в пучине вместе с легендарным островом, была одной из самых известных.


Глядя на сцену, Дарья совершенно забыла, где находится. Прекрасная музыка и алхимия танца унесли ее в другой мир, и на эти два часа она поверила, что остров с великой цивилизацией в самом деле когда-то существовал, — а может, и существовал, что мы об этом знаем?.. И она плакала в конце, и аплодировала вместе со всем залом — театр был полон, пристутствовали и император с семейством, овация продолжалось долго, и госпожа Лива получила столько цветов, что их унесли вслед за ней в нескольких корзинах.

— Феноменально, правда? — сказала Елизавета, когда они двинулись к выходу из театра. — Я ее раньше вживую никогда не видела, все мечтала посмотреть.

— Да, она танцует волшебно! — согласилась Дарья. — Просто сливается с музыкой воедино… А я ведь вообще на балете была впервые.

— Да ты что? Ну, тебе повезло начать с «Атлантиды»! Ее ведь Зворонос нарочно для Маро сочинял!

— В самом деле?

— Ага! Говорят, был в нее влюблен, но даже так соблазнить не смог, — Лизи засмеялась. — Они с матерью такие… верные! Я про них читала.

Дарья испугалась, как бы Лизи не заговорила и о Севире, но этого не случилось: видимо, в статье об Алхимике в СЭВИ не просто так ничего не говорилось о его семье — похоже, он огораживал свое личное пространство и наказал родным лишний раз о нем не распространяться. Да и в самом деле, кому захочется быть в чьих-то глазах прежде всего родственником знаменитых балерин, а не ученым? Тут Дарья его понимала — хотя у нее самой пока что не было особых достижений, которыми можно похвастаться, она тоже не любила лишний раз упоминать о своем замужестве за знаменитым возницей: все-таки не хочется, чтобы тебя воспринимали как тень известного человека или, тем более, расспрашивали о нем…

— Ну что, может, зайдем в ресторанчик какой-нибудь, посидим? — предложила Елизавета.

— Давай! — согласилась Дарья. — Заговляться так заговляться!

Они приятно посидели в уютном ресторане недалеко от Форума Константина. Говорили сначала о балете, потом о детях, потом Лизи расспрашивала, как дела у Дарьи на «научном фронте».

— Ты молодец! — сказала она. — Вообще, я за тебя очень рада! Ты в последнее время стала такая крутая!

— Крутая? — удивилась Дарья и рассмеялась. — В чем же это выражается?

— Ты не обижайся, что скажу, — Лизи уже достаточно выпила и говорила с интонациями, характерными для женщины слегка навеселе. — Ты раньше была слишком благочестивая… замороженная какая-то. Ну, когда ты только приехала сюда, ты вообще была забитая, я же помню! Но и потом у тебя как-то все было… ну, с оглядкой… Да. Как бы это объяснить?.. Вот смотри: чем Маро отличается от начинающих танцоров, которые сегодня изображали толпу атлантов? Эти стараются танцевать «как положено» — ну, там, думают, что вот тут надо ногу сюда, а руку туда… Запомнили правила своей партии и вытанцовывают, и боятся ошибиться. А Маро танцует как живет! Она не боится, у нее все движения свободны, и даже если она танцует известную партию, все равно это каждый раз свободный полет, импровизация, живой танец, понимаешь? Ну, скажи, ты же сама видела!

— Да, я понимаю.

— Ну вот, и ты раньше тоже жила как эти начинающие — думала, что надо делать, как положено, по правилам, с оглядкой… А теперь ты живешь как Маро танцует!

— Звучит лестно, — улыбнулась Дарья и подумала: «Интересно, сочла бы она меня еще более крутой, если б узнала, как я ловко обманываю всех уже второй год? Ну, почти всех…»

— Я не льщу! — сердито возразила Елизавета. — Я серьезно. Верь мне, я вижу! Я еще осенью это поняла, когда мы у Григи в таверне праздновали… У тебя теперь и стиль свой появился, и осанка другая стала, и двигаешься ты иначе, и говоришь, и… да вообще классная ты, Дари! Слушай, если Василь весной выиграет на Золотом Ипподроме… да что я говорю «если» — конечно, он выиграет! Так ты обязана пойти на бал во Дворец! На оба, то есть, бала. Не вздумай отлынивать, поняла?

— Да, я собираюсь пойти. Там Киннамы будут тем более, хочется с ними повидаться. Я недавно уже думала, какое бы платье купить…

— Вот молодец, правильно! А Василь, если будет нос воротить, дай ему по лбу! — Лизи засмеялась. — Он не имеет права такую женщину лишать светской жизни! А платье, если хочешь, я тебе помогу купить, пойдем с тобой к Трано, там подберем что-нибудь… или закажем! Ну, на заказ дороже, конечно, но зато красивей!

— Хорошо, только это уже после Пасхи тогда, сейчас рано.

— Ну, конечно, не сейчас! Сейчас будем «плакати окаянного жития деяния», — Лизи засмеялась, а потом вдруг посерьезнела. — Слушай, а ты можешь объяснить… Я никогда не могла понять: а чего их «плакати»-то? Я вот, когда программирую, бывает, напорю что-нибудь, никто же ведь не совершенен, правда? Ну, так я возьму, сяду и исправлю! То есть, если ты что-то не так сделал — возьми да исправь, посмотри, в чем ошибся, сделай, как надо, старайся в будущем не повторять, и все дела… С какого перепугу надо плакать-то при этом? Что, если я найду баги в программе и не исправлять их стану, а сяду перед компом и стенать начну: «О, какая я тупая, какой я бездарный программист!» — от этого что, баги исчезнут? А грехи-то почему исчезать должны, если о них плакать?

Дарья расхохоталась. «У Лизи, как всегда, свежий взгляд на православную жизнь!» — подумала она и ответила:

— Не знаю. У святых написано, что «плачем очищаются грехи», но как это происходит, я не могу сказать. Может, имеется в виду, что если все время плакать о грехах, то уже не будет желания грешить…

— А-а, то есть если все время рыдать, какой я тупой программист, то уже некогда будет написать программу, а если ничего не писать, то и ошибок не будет? — Лизи хмыкнула. — А чего, нашему Ионе такое бы понравилось, точно!

— Ионе?

— Да есть у нас в «Гелиосе» такой молодчик, работать не любит, учиться тоже…

— Как же он к вам попал?

— Студент, практику проходит… Практик из него — ноль!

— Как и из православных, — пробормотала Дарья.

— Ты тоже считаешь, что от православных практик мало толку? — Елизавета посмотрела на нее с любопытством: видимо, не ожидала от Дарьи такого смелого заявления.

— Да, как-то в последнее время мне кажется… Ну, не знаю, может, у кого-то и много от них толку, но лично по себе я этого не вижу. Знаешь… я на самом деле почувствовала себя свободней… и даже ближе к Богу… когда как раз перестала сокрушаться по поводу грехов. Просто да, как ты говоришь, я понимаю, что совершила ту или иную ошибку, грех — ну, что поделать, так вышло, а теперь надо просто не повторять этого и всё. А рыдать и считать, что я ужасная и недостойная, в этом пользы нет… И вот, когда я это поняла, почувствовала… мне как-то легче жить стало. Спокойнее и свободнее. И молиться легче. Так что я теперь даже и не знаю, зачем все это самоукорение, стенания… Какое-то просто накручивание себя получается…

— Вот! Точно, самонакрутка это все! — согласилась Лизи. — Я и не могла никогда взять, какой в этом толк… По-моему, это психозом попахивает, а исправляться не помогает вовсе! Так вот мне и любопытно — к чему все эти стенания? Ведь каждый год этот Великий канон читают — то есть это нам предлагается все это на себя примерять, так?

— В общем да.

— А как это? Я не понимаю! Я, знаешь, не ходила на него, хоть Пан все время зазывал и сокрушался, что я не иду, ну, а в прошлом году решила сходить — прямо любопытно стало, Пан-то ведь так его хвалил всегда: «одно из гениальнейших произведений нашей святой гимнографии», «великая поэма сокрушенной души», «восстанавливает правильное духовное мироощущение»… Ну, думаю, пойду! Не, он, конечно, красивый, да, метафоры все эти, поэзия… Но, слушай, это все красиво, пока воспринимаешь это как поэзию! А если это как молитву воспринимать, то есть на себя примерять, то… как я могу, например, искренне считать, что я «согреших паче всех человек», «оскверних плоти ризу» и всякое такое?! Ну, не могу я себя считать грешней какого-нибудь серийного убийцы или грабителя, хоть убей! И «плоти ризу» — это чем я ее «оскверних», тем, что с мужем любовью занималась? Или каким-нибудь пирожным с кофе насладилась? Я в этом каяться что ли должна? Это и есть «правильное духовное мироощущение»?! — Лизи возмущенно засверкала глазами. — Вот, слушай, как это? Сначала нас венчают, благословение Божие призывают, а потом мы должны каяться, что живем вместе, потому что это «плотская сласть» и мы «осквернили ложе»?! И, мол, мы ходим «в нощи греха» и все такое… Ну, не чувствую я себя в нощи греха, так что мне теперь, убиться об стену?! Я в храме когда все это слушала, так подумала: может, не поняла чего, все-таки язык не всегда простой, так я потом дома нарочно в сети нашла текст канона и еще раз поглядела, так еще больше нашла странного, чем на службе уловила. Там еще круче — что в жизни вообще нет греха, которым бы «аз не согреших»! Этот Андрей Критский — он серьезно это писал или прикалывался? Я не пойму чего-то! Он же святой вроде был, да? Ну, и как он мог всерьез считать, что согрешил всеми возможными грехами? Он там говорит, что, мол, вместо реального падения у него «страстный помысел»… Ну, хорошо, так он что, мысленно впадал во все грехи — младенцев, там, душил, женщин насиловал, убивал кого-то, грабил, мечтал о жизни маньяка? А если нет, с какого перепугу он такое говорит? Это прямо… какое-то самолюбование наоборот выходит: смотри, Господи, какой я грешный, а я еще и вот такой, и вот этакий!..

— Не знаю, Лизи! — вздохнула Дарья. — Может, он писал это не от себя, а как бы от лица всех людей вообще, которые Богу каются в грехах?

— В воспитательных целях, что ли? Ну, не знаю… Тоже выглядит как-то… В общем, послушала я это все и сказала, что больше на этот канон не пойду. Не могу я такое на себя примерять, это лицемерие, притворство! Я вот, может, позавидовала кому или на Пана раздражалась, набурчала, или сегодня Иону позлословила — вот это я могу сказать, что мой собственный грех, и то я плакать об этом не собираюсь, что толку-то? Просто постараюсь в другой раз прикусить язык — получится, хорошо, не получится — тоже не трагедия, может, получится в другой раз. А стенать о том, что я впала во все грехи на свете — увольте, это не для меня! Да и что, Богу что ли нужно, чтобы мы в молитве Ему притворялись, лгали, навешивали на себя чужие грехи? Бред какой-то! Нет, Пан как хочет, но такое «покаяние» не по мне!

— Я тебя понимаю, — призналась Дарья. — Я тоже в этом каноне не могу все произносить как от себя. Но я стараюсь выбирать: что отзывается во мне, то мое, а остальное… можно и мимо ушей пропустить, — она усмехнулась. — Там ведь все-таки много и такого, что каждый может на себя примерить.

— Только эти бы вот стенания о всех грехах мира оттуда выкинуть и еще кое-что, и было бы окей… Ну, ладно, давай выпьем за разум! Благочестие, может, и хорошая вещь, но только если голову не отключать при этом!

— Это точно! — засмеялась Дарья.

Она вернулась домой поздно, навеселе и совсем не в великопостном настроении. Правда, они с мужем помолились вместе и попросили друг у друга прощения, но, лежа в постели, Дарья не ощущала, как в прежние годы накануне поста, трепетного предвкушения особенных дней. Когда-то ей казалось, что постное время приближает к Богу, что она, если и не становится «духовнее», то, по крайней мере, приобретает какие-то навыки душевного трезвения… Все эти навыки разлетелись, как клочья тумана от лучей солнца, два года назад в Дамаске, а с тех пор в жизни Дарьи изменилось так много, что теперь ее мироощущение стало совсем иным. Она по-прежнему верила в Бога, но в ней почти не осталось ни прежних понятий о духовной жизни, ни прежнего ощущения «духовности». Даже напротив, ей казалось, что чем более «бездуховной» она себя ощущает, чем меньше у нее поводов думать, будто она как-то продвинулась в церковной жизни, в покаянии, во православной аскезе, тем ближе становился Бог: просто произнести мысленно краткую молитву — и вот, Он тут, рядом, вокруг, везде. Он был в словах молитвы и в лопотании Прони, в иконах и в рисунках Доры, в золотых крестах храмов и в сверкающем море, в танце Маро и в бокале вина, в огнях вечерних улиц и в мерцании дракончика на ее шее… Везде, во всем мире, во всех вещах была разлита божественная алхимия, она жила, менялась, пронизывала настоящее, творила будущее, окрашивала в тона сепии прошлое — и горькое, и радостное. Даже ложь и притворство, связанные с появлением на свет Прони, теперь не угнетали Дарью так сильно, как раньше: это была еще одна данность, которую надо просто принять — как то, что она обманула мужа, как то, что она любит Севира. Что нельзя изменить, чего нельзя избежать, то остается только принять. Спросит ли крупица вещества у химика, зачем он бросил ее в раствор? Нет — она просто реагирует и становится частью эксперимента, неведомого ей, но ведомого химику. Так и Дарья старалась просто жить — и не думать о том, что понять было невозможно. По крайней мере, сейчас.

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия