18 сентября 2015 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (3)



11 сентября около полудня к небольшому, прекрасной мавританской архитектуры особняку в районе Контоскалия подъехала черная закрытая «амакса» без особых отличительных признаков. Из калитки особняка почти сразу же вышла высокая замотанная в пестрый платок женщина и, махнув кому-то на прощанье рукой, быстро села в машину. Та понеслась по оживленным улицам — мимо бывшего Софианского порта, мимо монастыря Сергия и Вакха и ипподрома, прямо к Третьим дворцовым воротам. Створки открылись при ее приближении, и автомобиль, быстро славировав по парковым дорожкам, доставил пассажирку к гостевому подъезду дворца Сигмы. Распорядитель в золотой придворной хламиде раскрыл перед женщиной двери, и скоро она оказалась в императорской кипарисовой гостиной.

Гостья была здесь не впервые. Небрежным жестом она стянула с себя платок, пристроив его не спинке кресла, и огляделась. Здесь все было по старому — впрочем, во Дворце редко что-либо менялось. Резные панели не стенах, массивные витые кронштейны, поддерживающие потолочные барки. Два стрельчатых окна, выходящие в залитый осенним светом сад, и столик на двоих возле стенной ниши.

Визиту, как обычно, предшествовала короткая переписка и Константином. «Как ваши дела? Давно не виделись, есть новости, не желаете встретиться? Анна». — «Через неделю, в полдень устроит?» — «Вполне». — «Шофер знает дорогу».

Анна была высокой смуглой женщиной из тех, о которых говорят: пожалуй, красивая. В ее чертах смутно угадывалось нечто африканское, и сплетники даже поговаривали о текущей в ее жилах крови Черного Принца. Впрочем, происхождение Анны точно никому не было известно — эта богатая умная женщина была достаточно скрытна, особенно после третьего развода. Но, если говорить совсем объективно, за африканку ее можно было принять лишь изредка — при особом повороте слегка вытянутой гордой головы, в неверном свете открытого огня, когда она приходила в гнев или в раздражение. В остальных же случаях Анна Кавафи выглядела просто как смуглая гречанка откуда-нибудь с островов: черные, почти без зрачков глаза, решительные скулы, гладко причесанные и собранные в сложный узел волосы.

Высокие каблуки позволяли ей сейчас быть, по крайней мере, не ниже императора — что если не доставляло ей удовольствия, то, хотя бы, добавляло душевного равновесия: ведь не часто приходится встречаться с автократором ромеев… Увы, не часто, даже если это твой близкий и давний друг. Нет, фигура Константина не вызывала священного трепета, в ней не было и намека на величие или неприступность — во всяком случае для друзей, в домашней обстановке. Но все же это был император и… стоит ли продолжать? Тень древней, исключительной, почти священной власти лежала на этом человеке.

Константин, впрочем, не заставил себя ждать более минуты. Он вошел быстро, дернул щекой, закрывая дверь — словно сбрасывал ненужное сейчас напряжение, — и широко улыбнулся: рад встрече. Император был сегодня сама любезность и простота, даже извинился за свой маскарад, хоть и не было заметно, чтобы ему было стыдно за оный. Шелковая туника цвета лежалой вишни была очень ему к лицу, хоть и выглядела далеко не новой, — как всякий музейный экспонат.

Они уселись за столик, и в нише сразу же начали появляться кушанья: император взял на себя труд ухаживать за гостьей, в обмен на избавление от присутствия слуг. А прекрасное хиосское вино наливалось само, стоило лишь поставить бокал под краник с сенсорной панелью.

На противоположной стене между тем появилось очень живое и рельефное изображение каменистой пустыни — бесконечная, очень медленно двигавшаяся панорама бескрайнего пространства с потрескавшейся солончаковой коркой, скелетами деревьев, возвышенностями и впадинами, покрытыми щетиной высохшей травы. Бросив на нее взгляд, гостья улыбнулась:


— Спасибо что помните, это самое мое любимое.

Анна пила много и с удовольствием. Правда, не было заметно, чтобы вино оказывает на нее воздействие. Пили за древнюю славу Империи, за ее будущее, за Луиджи с Екатериной… При этом друзья болтали обо всем на свете, смеялись и шутили, но в какой-то момент Анна поставила свой бокал и сказала серьезно:

— А знаете, ведь всем очень не нравится то, что творится сейчас в Городе… в стране, вернее, но здесь все так особенно отчетливо…

— Что вы имеете в виду?

— У этих стен нет ушей? — усмехнулась госпоже Кавафи и огляделась.

— Не разводите паранойю, пожалуйста! Ее и без того хватает.

— Да, ее есть немного у меня, — кивнула Анна. — Так вот, я говорю о каком-то странном, нарастающем напряжении… Возвращение сокровищ сыграло очень правильную роль, очень! И тот взрыв на улице, вероятно, показал, что кому-то это все весьма не понравилось.

— Вопрос только в том, какое отношение имел этот бессмысленный взрыв к статуям, — заметил Константин.

— Разве есть такой вопрос? — удивилась Анна. — Конечно, никакого.

— Но в таком случае все это…

— Да, очень похоже на фирменную британскую стратегию непрямых действий.

Император удовлетворенно кивнул и отпил из своего бокала.

— А вы читали, что позавчера произошло в собрании Цеха авиапромышленников? — спросила госпожа Кавафис.

— Нет, не могу же я читать все!

— Так слушайте. Вы же представляете, как там проходят эти собрания?

— Да, в большом банкетном зале.

— Он был в большой опасности, уверяю вас! Вовремя одумались, но…

— Так что же произошло?

— Выступал Елпидифор Анемп, глава «Икара»…

— Более чем идиотское название для авиаконцерна! — вставил император. — Простите…

— Безусловно. Но он очень возмущался последними директивами Министерства авиации. Там ведь какая-то смена стандартов предполагается, да? И поставщиков, и… я в этом не очень хорошо разбираюсь.

— Да, это весьма сложная тема. Но реформы назрели, полагаю.

— Начали-то они реформы обсуждать, кто-то был за, кто-то против, но дальше… Дальше он очень ловко повернул в сторону и поставил другой вопрос: почему авиапромышленность вообще должна получать какие-либо указания из Большого Дворца.

— Вовсе не из Дворца! — воскликнул император.

— Но это было сформулировано таким образом, словно из Дворца, — тут Анна не хотела уступать, — правда, мнения разделились, спор быстро перекинулся на особу василевса и, говорят, дело скоро дошло бы до драки. Председателю, по счастью, удалось всех успокоить, но после этого все… вы понимаете?

— Понимаю: разошлись раздраженными, думая совсем не о маркировке алюминия и форматах радиосигналов…

— Именно так.

— Все это очень глупо, честное слово, — пробормотал Константин, повернув голову и разглядывая барханы. — Я могу расценить все эти выпады только как обвинение правителя в том, что он правит. Но это свойство власти как таковой. Кормщик на то и поставлен, что он лучше знает, как ворочать веслом. По крайней мере, с этим все молчаливо согласны. А если вдруг возникают общие сомнения, тогда выбирают другого кормщика — но опять же, если только уверены, что он лучше них знает, как доплыть до берега. А если гребцы на скамейке недовольны запахом сушеной рыбы или вкусом вина, это не повод высказывать кормчему недоверие… И где они видели, чтобы государство ни во что не вмешивалось? Но, впрочем, вы же, надеюсь, не о политике сюда пришли говорить? — поинтересовался Константин.

— Нет, — слегка улыбнулась Анна, — совсем о другом. Но сначала, если можно, у меня один вопрос, — тут ее голос стал, мягче, из него исчезли нотки непоколебимой уверенности. — Дело в том, что у меня очень неспокойно на душе. Скажите, а… здесь, — она сделала неопределенный жест рукой, обводя комнату, — все в порядке?

Тяжелый взгляд Константина опустился на собеседницу и уже не отрывался от ее глаз. Да, верная старой привычке мысленно описывать все происходящее с ней, Анна не могла сейчас иного глагола кроме «опустился».

— Как у вас вообще дела? — продолжала она, стараясь преодолеть невидимое сопротивление. — Омер случайно дал мне понять, что совсем не все в порядке, но у него, похоже, тоже лишь неясные ощущения. Я забеспокоилась. Это из-за Ласкариса?

Император некоторое время помолчал, потом вынул свой гаммафон, потрогал кнопки, и на видеостене, разорвав картину на две части, возникло изображение гениального творения Арванитакиса. Императрица. Сердечный приступ…

Анна резко, не глядя, поставила бокал на стол, не отрывая широко распахнувшихся глаз от картины. Казалось, ее глаза, мгновенно окружившись складками озабоченности, снимают с портрета слой за слоем, проникают в структуру плазменного экрана, а потом и в волокна полотна, сканируют его, раскладывают изображение на пиксели…

Потом она почему-то перевела взгляд на гаммафон и стала не менее пристально изучать аппарат.

— Вы так на него смотрите, как будто удивлены, что кнопки не из платины, а экран не из целого бриллианта, — усмехнулся Константин. — Вы не ошиблись, он просто куплен через интернет-магазин.

— Признаться, иной вариант меня бы несколько разочаровал, — улыбнулась Анна.

— Из-за измены стилю?

— Разумеется.

Они помолчали немного.

— Переживаете? — спросила Анна, бросив беглый взгляд на собеседника.

Император только дернул бровью — ничего не выражавшая гримаса, способная лишь показать, что вопрос услышан. Но с ответом он не спешил, спрятал лицо за новым бокалом красного вина.

— Я так понимаю, что этот шедевр придворного художника мы не увидим на выставках? — осторожно проговорила Анна.

— Нет. Кроме того, вы… конечно, осознаёте, что это не моя тайна. И даже прежде всего не моя… Но, с другой стороны, это и не тайна двоих — художник в нее посвящен и… думаю, не только он, так что я считаю себя вправе посвятить в нее вас — хотя бы тоже как художника. Но я уверен, что вы — последний человек в этой цепочке.

— Да, можете быть в этом совершенно уверены, — кивнула госпожа Кавафи задумчиво. — Но как все у нас интересно устроено! От столичного общества не спрячешься, ни одного взгляда, ни одного движения глаз не утаишь… Сразу же заметят и… истолкуют…

— Иногда даже правильно истолкуют, — согласился Константин. — Даже если сильно поспешат с выводами…

Они замолчали. Анна время от времени бросала взгляды на собеседника, и они по нескольку секунд пристально смотрели друг на друга.

«Ты попал в историю! — говорили ее глаза. — Молчишь? Я знаю, почему ты молчишь. Не хочешь признаваться в том, что тебе нужен совет».

Император горько усмехнулся. Тогда его гостья решила сменить тон:

— Что же, ваше императорское величество, вы так расстроены тем, что власть автократора не простирается на сердце каждого… подданного? Но должна же она иметь пределы хоть где-то… хотя бы в сердцах одного-двух человек.

— О, вы очень ошибаетесь, — рассмеялся Константин; он овладел собой и принял условия игры. — Эта власть весьма много куда не простирается. Да это и нормально… Иногда даже полезно использовать некий метод отстранения — посмотреть на этот мир изнутри такого неподвластного человека, чужими глазами и…

— Может быть даже под чужим обличьем?

Император отреагировал удивленным взглядом, но потом все же улыбнулся почти беспечно:

— Гарун аль-Рашид? Да, у вас богатая фантазия.

— А знаете, я сталкивалась с подобным случаем, — задумчиво промолвила Анна. — Нет, я не про Гаруна, про другое. И я сделала выводы. Мне кажется… то есть я совершенно уверена, что если тебе такое показывают — нечто разоблачающее, скандальное, ужасное, — значит, доверяют все-таки. Возможно, ждут помощи. В сердце августы, в ее защитной оболочке, если так можно выразиться, пробита дыра, и ей очень плохо сейчас.

Император слушал внимательно, сосредоточившись на узоре пурпурной тарелки.

— Один мой знакомый… Но у него все было совсем другое, там были… серьезные подозрения на измену, и жена их не опровергала, хотя… все было страшно двусмысленно и при этом — совсем неспроста двусмысленно, очень загадочно, и даже провокационно двусмысленно… Дескать, кто на что клюнет… Он, конечно, хотел уехать, забыться и все переменить, все бросить… Но потом его уговорили уехать на время, ненадолго, а по возвращении оставить все, как было. Из внешних обстоятельств жизни, разумеется. Хотя вовсе не имелось в виду, что не следует делать никаких выводов — стóит, очень стóит.

Тут император поднял на Анну глаза.

— Ведь, в конце концов, это женщины, не стоит к их действиям слишком серьезно относиться, — закончила она почти с улыбкой.

— Вот как?

— Я говорю что-то новое для вас? Это удивительно, но, по крайней мере, я не зря у вас отняла столько времени. Да, мы слишком неоднозначны, в отличие от вас. Поэтому, вероятно, на женщин и не принято обижаться.

Император едва заметно кивнул. А когда опять встретился взглядом с Анной, в его глазах была благодарность.

— Скажите, а… что там издатели? — вдруг поинтересовался он.

— Да все в порядке, я ведь посылала вам все отзыва, все рецензии.

— Благодарю, я прочитал внимательно. Удивительное все-таки дело! Только в нашей стране могут печатать человека, никому неизвестного и даже не показывающего своего лица.

— Да! Рассмеялась Анна, — она была рада смене темы. — Но прошу заметить, что не человека, а людей, никому не известных людей, и… это хорошо.

— Главное, правильно, — уточнил Константин.

— Но очень, очень сложно организовать…

— Вы не представляете, как я вам признателен за все труды!

— Не стоит, не стоит, я люблю интриги, а это интрига очень интересная и, что редкость, абсолютно безвредная.

С этими словами госпожа Кавафи извлекла из сумочки и положила на стол конверт.

— Что сие? — поднял бровь Константин.

— Не догадываетесь? Это гонорары. За довольно долгий срок.

— Это?! Но зачем же… может быть, вы… — император осекся и у него мелькнула мысль, что он все же многовато выпил, и роковые слова едва удержались на языке…

А в том, что они стали бы роковыми, он через доли секунды уже не сомневался, заметив, что глаза го подруги готовы наполниться черным гневом.

— Понимаете ли вы, какой это бальзам на раны старого честолюбца? — продолжал он почти без паузы. — Это же первый гонорар члена царственного дома со времен Льва Десятого!

— Как знать, как знать, — лукаво прищурилась госпожа Кавафи, — вы ведь не первый такой скрытный… Но, думаю, сейчас, через столько лет, ваша супруга могла бы вами гордиться.

— Вы же понимаете, что это уже невозможно! — покачал головой Константин. — И потом, филологу трудно адекватно реагировать на творчество близкого человека… Всем же остальным, увы, на творчество правителя…

— Я не знаю, — медленно ответила Анна, глядя в стол.

— Скажите, а что вообще говорят об этих… авторах?

— Больше удивляются их инкогнито, но тут вот… — Анна попыталась что-то припомнить, — известный вам критик Синиоссоглу, в некотором подпитии, исторг жаркую похвалу «Демосфену», к сожалению, не вполне этичную, по крайней мере, я не решусь ее воспроизвести, — госпожа Кавафис усмехнулась. — Вот если бы псевдоним раскрылся…

— Все бы погибло! — уверенно воскликнул Константин. — А, кроме того, поймите, я не могу тягаться с великим Львом Десятым! Правда, тот ничего больше и не делал, как только писал, писал… Мой вклад в историю — уж так вышло, что я должен делать этот вклад, — совсем в другом.

— Наверное, не можете, — согласилась Анна. — Но едва ли это меняет дело.

На прощанье они обменялись дежурными жестами — император задумчиво поцеловал руку своей гостьи, а она рассеянно дотронулась губами до его виска. Вероятно, они думали в этот момент о разных вещах.

оглавление —————

2 комментария:

  1. Короче, император вообще мегакрут -- мало того, что государством управляет хорошо, так еще астрономией интересуется и тайно книги пишет. А она, видите, на Киннама запала... :)

    ОтветитьУдалить

Схолия