4 сентября 2015 г.

Траектория полета совы: Осеннее сражение (1)



Константин, разумеется, ощущал, что в последние месяцы с Евдокией что-то происходит — не дурак же он, в самом деле, и не бесчувственный чурбан! Однако теперь он чувствовал себя слепцом. Досаднее всего было то, что, оборачиваясь назад, он видел те моменты, когда ему следовало действовать пусть не совсем по другому, но хотя бы немного иначе — видел так же ясно, как в то время он их не замечал и даже не подозревал о них. Перед ним сияла такая ровная и привычная дорога — и вот, она окончилась тупиком. Стенкой, на которой кто-то намалевал ухмыляющуюся физиономию, и императору явственно виделись в ней черты ректора Афинской Академии… Хотя, если рассудить беспристрастно, Киннам во всю эту ситуацию точно так же «попал». Просто по принципу «свято место пусто не бывает». Иной бы нашел в этом даже нечто утешительное для самолюбия: соперником стал не просто абы кто, а «самый красивый мужчина Эллады» и один из самых умных и талантливых…

Но до самолюбия ли тут!

Он «женат на своей фирме», и этого не изменить, но в какой момент он забыл о том, что в каждой шутке — только доля шутки? О нет, Евдокия никогда не говорила ему того, что можно было прочесть в письмах и мемуарах иных императриц не столь далекого прошлого: «его любимая женщина это власть», «его единственная настоящая возлюбленная — Империя», «я делю мужа с Византией». Она всего лишь иногда шутила о том, что он каждый день занят «спасением мира», даже за семейным завтраком не забывает о своей «вселенской миссии» и даже купаясь в море помнит о том, что он «повелитель мира»… Порой досадовала, когда он бывал слишком поглощен политикой, в которой она не особенно разбиралась. Но она всегда смирялась с этим как с неизбежностью. В какой момент их совместной жизни он стал принимать ее смирение как должное и перестал замечать, перестал даже думать о том, так ли легко ей принимать все как есть?

И так ли уж она не разбиралась в политике? Да, она не понимала всех этих тонкостей и механизмов, просто не интересовалась этим уже давно, сочтя, что это область не для ее склада ума — и, наверное, была права. Но теперь он вспоминал их разговор в конце июля, когда Константин заметил, что в покоях жены тут и там разбросаны какие-то бумаги — как оказалось, копии допросов из афинской астиномии по делу Лежнева, — распечатки сетевых публикаций о том же деле, журналы и газеты с криминальной хроникой, книги вроде «Астиномия наизнанку», «Занимательная криминалистика» и «Кодекс выживания» — последнюю он, удивившись, даже полистал и увидел, что она о психологии так называемого кризиса среднего возраста. Император, конечно, слыхал о таком, но и только: к современным психологическим штудиям он относился столь же пренебрежительно, как к современной литературе. Поинтересовавшись у Евдокии — он нашел ее сидящей на террасе с книгой на коленях, — чем это она занята в последнее время, он узнал, что жена решила написать детектив на основе лежневской истории. Вот тут Константин впервые за долгое время по-настоящему удивился. То, что Евдокия покровительствует литераторам, не было чем-то странным — вполне традиционное занятие для ромейской августы, — но вот что она сама решит стать писателем… Впрочем, он постарался не выказать изумления, только приподнял брови и спросил:

— Тебе не нравится, как пишут твои «парнасцы», и ты решила подать им пример?

Евдокия усмехнулась.

— Нет. Я это делаю для себя самой. Для меня это способ разобраться в себе, — она взяла с журнального столика рядом с креслом лист бумаги и принялась что-то складывать из него. — Тебе никогда не хотелось разобраться в себе? Или у тебя для этого просто нет времени?

— Пожалуй, что и так, — он улыбнулся, пытаясь понять, насколько серьезно она говорит. — Чаще приходится думать о том, что ты должен сделать, чем о том, чего тебе хотелось бы, но это неизбежно, ты ведь понимаешь.

— Ты всегда так занят заботой о народном благе, — августа закончила свою поделку и расправила ее бумажные крылья: это оказался самолетик, — даже о себе некогда подумать, а народ все недоволен.

Самолетик полетел по комнате, и Константин ловко поймал его.

— Что ж, как говорили древние, «народ — существо мятежное, и дерзость в его природе!»

— Удобная формула! Все объясняет, ничего не объясняя.

— А ты бы как объяснила то, что происходит?

Евдокия поглядела на него задумчиво и как-то странно.

— Куда мне! У меня на уме романы да балы, а речи синклитиков на меня только зевоту наводят… — тут ее мобильник тренькнул, и августа заглянула в пришедший свиток. — Вот, кстати, завтра пойду встречаться с нашими бродяжками. Тоже народ. Один народ, с кошельками потолще, смотрит бега и портит скамейки, а другой народ, у которого ни кола, ни двора, эти скамейки чинит, а на бега посмотрит разве что на уличном экране. Должен ли второй народ любить первый, а тем более тех, кто эти бега организовывает? Ну, разве что в том смысле, что любители бегов не оставляют их без работы…

Евдокия время от времени встречалась с работниками из «Филики этерия», чинившими ипподромные скамьи перед очередными бегами — директор центра говорил, что лицезрение августы действует на них воодушевляюще.

— Но тебя же, например, они любят, — сказал император.

Августа хмыкнула.

— Они любят на меня смотреть. Это любят не только они. Но ты знаешь, когда я с ними разговариваю иной раз… Вымой такого бродягу, сделай ему модельную стрижку, одень в костюм за двадцать тысяч драхм, дай несколько уроков риторики — и будет он ничем не хуже твоего синклитика. От бродяги порой раз можно услышать куда более мудрые вещи, чем говорятся там на заседаниях!

— А вот с этим я соглашусь, — улыбнулся Константин. — Но все же, — продолжал он, внимательно глядя на жену, — что ты думаешь о причинах народного недовольства?

Она встала с кресла, где сидела с книгой на коленях и, отложив ее — император увидел, что это были «Тени Парфенона» Киннама, — подошла к балюстраде. На Город уже спустились сумерки, и мост над Босфором все ярче сиял подсветкой, каждые десять секунд менявшей цвет. Евдокия постояла несколько мгновений, глядя вдаль, и повернулась к мужу.

— Я бы сказала, что люди не любят, когда кто-то считает, будто лучше них знает, что им нужно. Даже если он действительно это знает. А тем более если не знает.

— Судя по их выступлениям, они и сами толком не знают, что им нужно, вот в чем беда. Если б они могли сформулировать это внятно, было бы проще: проблема обозначена — значит, можно думать как ее решить. Но как решать проблему, если ее даже проговорить внятно никто не может? «Все не так, все неправильно», — а начнешь спрашивать, что именно неправильно, вразумительных ответов мало от кого добьешься. Чаще оказывается, что у человека в частной жизни какие-то нелады, а он это переносит на государство: в огороде неурожай, а виноват Синклит.

Евдокия засмеялась.

— Может, и так, — сказала она и пошла к выходу с террасы, но уже в дверях обернулась. — Но даже если они не знают, что им нужно, это не значит, что ты или Синклит знаете это лучше. Мне кажется, даже из невразумительных ответов можно извлечь определенную информацию. При желании, конечно.

Этот разговор оставил у Константина странное послевкусие. Словно бы на самом деле Евдокия говорила — или хотела бы поговорить — совсем не о политике. «Способ разобраться в себе»… И намек, что и ему неплохо заняться тем же… Почему она взялась писать именно детектив? и именно про Лежнева? Что вообще у нее может получиться? и как она собирается это публиковать?..

Он все хотел поговорить с ней об этом и вообще о том, что ее беспокоит, но… Деловые встречи, Синклит, сводки с Кавказа, внезапная срочная поездка в Синоп… Потом начался Золотой Ипподром…

После Ипподрома они обычно на несколько дней уезжали на Халки, чтобы немного отдохнуть от праздничной круговерти — официальные торжества и развлечения, как ни странно, утомляли чуть ли не сильнее, чем дни, заполненные серьезной и напряженной работой. Но в этот раз было некогда. В последний год ему вообще постоянно было некогда. Его преследовало ощущение, что он может не успеть, а надо было успеть, поспеть за временем, поспеть ко времени, подготовиться… к чему? Он сам не знал, но предчувствовал, что впереди предстоит что-то важное, какие-то события, которые станут пробным камнем для всего, чем он занимался все эти годы правления — а может быть, и не только он… С Евдокией он об этом не говорил — ей всегда казалось, что он слишком культивирует в себе чувство гиперответственности, и жена полушутливо выражала опасение, что этот зверь может в итоге чересчур вырасти и пожрать его.

— Конста, ты император, ты правитель и повелитель, — говорила она, — от твоих действий многое зависит и в стране, и в мире, я все понимаю, но… ведь ты все-таки человек! Че-ло-век! И в мешочке при коронации тебе вручили просто землю! Считается, что это намек на смертность и погрешимость, но я думаю — это напоминание, скорее, о том, что ты просто человек, кем бы и чем бы тебе ни приходилось повелевать!

Император только пожимал на это плечами. Но однажды, чувствуя, что раздражается и ощутив предательское гневное жжение где-то в затылке — которого он всегда так боялся и стремился сразу же гасить, — поинтересовался у супруги:

— Да почему же ты так уверена, что я об этом забыл? Неужели я так похож на субъекта, вообразившего себя богом или эдаким суперкомпьютером, перегруженным всякими программами?

Евдокия не нашлась, что ответить.

— Ты просто имей, пожалуйста, в виду, — продолжил Константин медленно, после смущенной улыбки, — что то, чем мне приходится заниматься — действительно сложная работа. И я… не имею права делать ее кое-как, кое-как получится и само собой, ведь я всего лишь грешный человек…

Итак, августа с детьми уехала на Принцевы без него, к тишине, сосновому лесу и морю. Император, впрочем, тоже отдохнул, по-своему: традиционная вечерняя вылазка инкогнито с Омером, пара вечеров в дворцовом подземелье, еще пара — в обсерватории. Звезды были неизменно прекрасны — хоть что-то предсказуемое в этом безумном мире! — но будущего не открывали. Катерина с Луиджи вернулись в Город 30 августа, Евдокия — днем позже, бодрая и, казалось, веселая, как всегда. Дети на другой день пошли учиться, а потом за семейным обедом поднимались тосты за начало учебного года и успехи юных на поприще мудрости…

Евдокия подошла к нему вечером после ужина, и он внезапно ощутил, что она ужасно волнуется, даже, может быть, находится на грани какого-то срыва.

— Конста, пойдем со мной, — тихо проговорила она. — Мне надо тебе кое-что показать.

И вот, теперь он стоял в ее кабинете перед портретом и чувствовал, как привычная вселенная сворачивается в свиток, словно небо на фреске четырнадцатого века в Хорском монастыре.


Когда император, наконец, обернулся к жене, она стояла почти в противоположном конце комнаты, между компьютерным столом и окном, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на него.

— Он это видел, — сказала Евдокия. — Но тебе нечего опасаться. Он меня больше не любит и относится ко мне только дружески. Так что никаких недостойных поползновений с его стороны ко мне уже не будет, с моей стороны к нему — тоже. Мы с ним вполне выяснили наши отношения и их дальнейшую судьбу. Мы друзья и останемся ими.

Несмотря на то, что ее колотила нервная дрожь, голос Евдокии звучал почти ровно.

Константин чувствовал себя так, будто вдруг оказался болтающимся в воздухе без всякой опоры. Что сказать, что сделать в такую минуту?

«Что сделал Киннам, когда увидел?» — отдельным кошмаром было то, что император не мог себе этого представить: этот человек по-прежнему оставался для него непонятным — тот самый человек, которого…

Почему? Как?..

Но и стоять вот так, в противоположных углах комнаты, словно на противолежащих концах вселенной, было невыносимо. Константин медленно подошел к жене — и увидел в ее глазах такое глубокое страдание, что вздрогнул.

Теперь между ними был только метр — и все равно целая вселенная, свернутая в свиток.

— Что… — он на миг умолк, пораженный, как хрипло прозвучал его собственный голос. — Что он дал тебе такого, чего тебе не хватало?

Ее губы изогнулись в горьком изломе.

— Наконец-то ты задал правильный вопрос, — тихо сказала она и, помолчав, продолжала, глядя куда-то мимо него. — Он… всегда относился ко мне просто как к женщине и человеку. Конечно, он понимает, что я занимаю определенное положение в обществе и потому должна вести себя так-то, общаться с тем-то, исполнять разные функции, соблюдать правила, поддерживать интриги… Он понимает, что я должна все это делать, но знает, что все это — не я, а только мои функции. Он не отмахивается, когда я говорю ему о чем-то, что может казаться ему неважным или неправильным, а возможно, и в самом деле неправильно. Он не просто сумел увидеть меня вглубь, но помог мне понять, какая я на самом деле… может быть, невольно, потому что это случилось благодаря его романам… Впрочем, он все равно писал их ради меня, потому что любил меня. Он мечтал, что я догадаюсь о его любви, но я не о чем не догадалась. Но все-таки ощутила, что он как будто прочел меня изнутри и что мы внутренне… очень близки. До того, как мы с ним стали дружить, я… не думала, что взаимопонимание возможно на таком тонком уровне. И он… остался моим другом, несмотря ни на что, — августа посмотрела на мужа. — Несмотря на то, что год назад он признался мне в любви, а я ему отказала. Несмотря на то, что ты шпынял его, следил за ним и считал негодяем. Несмотря на то, что мы даже не можем теперь дружить публично. Несмотря на то, что сейчас он полюбил другую, а я…

Евдокия стиснула руки, губы ее задрожали, из глаз брызнули слезы.

— Извини, — прошептала она, — я… больше не могу. Поговорим потом… если захочешь, — и сделала попытку проскользнуть мимо мужа в сторону двери.

— Нет, мы поговорим сейчас! — воскликнул Константин уверенно и властно.

Евдокия даже вздрогнула, настолько непривычно было слушать этот повелительный тот в свой адрес. Слова мужа словно пригвоздили ее к полу.

— Сейчас! — повторил он, но ему пришлось все же сделать паузу, чтобы собраться с мыслями. — Только не здесь, пожалуйста, здесь… нечем дышать.

Константин схватил Евдокию за локоть и вытащил из кабинета в просторную двусветную галерею. Он чувствовал, что не в силах находиться между женой и ее портретом, словно корабль, взятый в два огня. Два укоризненных взгляда с разных сторон — это, пожалуй, слишком.

В галерее он почувствовал себя свободнее, вдохнул поглубже и заходил из стороны в сторону, постепенно замедляя шаг. Императрица, бессильно опустившись на низкую оттоманку, сцепила руки и уставилась в угол, не глядя на мужа. Резкие закатные тени от колоннады легли на пол, выложенный красными и белыми квадратами мрамора — но до места объяснения августейших супругов они не достигали.

Константин был вне себя, губы его дрожали, но он по привычке старался говорить спокойно.

— Послушай… — начал он, еще раз глубоко вдохнув, — если ты считаешь себя функцией в чьих-то глазах, особенно в моих, это еще совсем не доказывает, что так оно и есть. Разве ты обманулась в ожиданиях? Ты не предполагала, какую жизнь придется вести в столице, и чего требует Большой Дворец? Время подумать было, ничего от тебя не утаилось. Так чем же я обманул тебя, августа ромеев, чем нарушил нашу близость? Чем разочаровал? Может быть, невольно? Да, я помню тот наш разговор, и я теперь признаю, что идея самостоятельно решить судьбу Катерины была ошибочна. И… прошу у тебя за это прощения. Но обрати, все же, внимание, что ничего непоправимого я не совершил, ее судьба до сих пор не определена бесповоротно — разве что на небесах… А на земле все еще можно исправить. Можно даже пойти к ней и рассказать обо всем, что было подстроено на том Ипподроме. Только будет ли она счастлива это услышать? И, главное, бросит ли Луиджи? Не думаю! Она искренний человек, уж если что сказала, то это от сердца, это настоящее. Несмотря на юный возраст.

Кажется, Евдокия не ожидала, что он станет говорить сейчас о Катерине, потому что в ее глазах промелькнуло удивление. Но никакой попытки возразить она не сделала — впрочем, было бы трудно противостоять тому напору, с которым говорил Константин.

— Но вот как теперь исправить… историю твоих отношений с Киннамом, — продолжал император, — я не знаю. Ты все время говорила, что я его напрасно подозреваю — и что же, выходит, не напрасно? Кроме того, мужчина не признается женщине в любви просто так, от переполняющих эмоций. Как и женщина, собственно — для этого нужны и поощряющие заклинания, и приготовленная почва. И все же это произошло. Как хочешь, но я это воспринимаю как измену. Или как прелюдию к измене, это все равно. Да, я понимаю, ни ты, ни он не религиозны… Ваше право. Вернее, твое в данном случае, про ректора я ничего, допустим, не знаю. Можно жить верой, можно относиться к ней как… к функции, если твоими словами говорить. И все же ты когда-то произнесла некие обеты, которые не могут быть просто пустым звуком — и они не пустой звук. Для меня — совсем не пустой. Правильно, я считал Киннама негодяем. Его поползновения в твою сторону были слишком заметны, и некоторые намеки, которые до меня доходили… рождали у меня в душе настоящий ад. Только я думал, что наши с тобой отношения настолько прочны, а доверие настолько безгранично, что все это нужно подавлять в себе, не выпускать наружу. Но мое мнение о Феодоре не изменилось в лучшую сторону теперь, когда я узнал, как далеко он на самом деле зашел… Вы с ним зашли. Он же не мальчик двадцати лет, как тот несчастный препозит, он прекрасно понимает, как называется то, что он предпринял по отношению к чужой жене, — тут император судорожно сглотнул. — А дружить можно, ради Бога. Разве я тебе когда-то запрещал дружить с мужчинами? Разве я смотрел косо на членов твоего избранного круга, от которого ты была в восторге?.. Впрочем, раз все так, как ты говоришь, то Киннам действительно наказан краковским поручением, но, клянусь тебе, я отправил его к папе, совершенно не желая его задеть, это получилось само собой! Возможно, подсознание тогда мной управляло, но не более того.

Тут император, наконец, остановился и оперся спиной о стену. Ему сейчас совершенно некуда было девать руки, и он автоматически ощупывал поверхность камня, словно слепой — точечки и вмятинки.

 — Но будь добра, передай своему другу, — продолжал Константин, — что ни разговаривать с ним, ни видеть его ближе, чем за десять метров от себя, я более не желаю. В иные времена он бы головой поплатился, но мы все теперь такие просвещенные, такие терпимые… Чего только ты добивалась, поставив меня лицом к лицу с этим портретом?!

Император, наконец, полностью овладел собой. Он смотрел на помертвевшее лицо жены, такое даже некрасивое сейчас — со следами слез, морщинами и нервными пятнами на щеках, — и ему, наконец, стало ее безумно жалко. Он шагнул к ней, крепко сжал ее безвольно повисшую кисть — единственная ласка, которая была бы сейчас уместна — и проговорил медленно, примирительно:

— Прости меня. Я понимаю, что у нас все очень плохо и… оно не вчера стало очень плохо. И я, разумеется, во многом виноват… во всем виноват, так уж водится. Но если какая-нибудь эриния сейчас заглянет в мое сердце, даже она ужаснется тому, что чувствует муж, у которого жена… жена которого… не в силах перенести даже мысли о том, что другой мужчина ее больше не любит, — тут он снова отступил к стене.

Евдокия несколько секунд молча вглядывалась в его лицо. И Константин невольно задался вопросом, какое же у него сейчас лицом, что она видит в нем? Слезы в ее глазах внезапно высохли, она вздохнула раз, другой, точно ее грудь сдавило спазмом, и, наконец, проговорила:

— Скажи, Конста, эта твоя речь… подразумевает какой-то ответ с моей стороны? Или ты уже его заранее продумал и знаешь, что я должна сейчас сказать? Впрочем, кажется, сейчас у тебя не могло быть на это времени, — она вымученно улыбнулась. — Почему ты думаешь, что я «не в силах перенести мысли о том», что Феодор меня не любит? По-твоему, я заказала этот портрет для того, чтобы вас обоих просто… помучить? Думаешь, мне это доставляет удовольствие? В конце концов, если уж я, по-твоему, такая безрелигиозная, обеты для меня ничто, измена тоже, как и чужие чувства… так зачем бы мне устраивать все это, признаваться тебе? Ты же хорошо знаешь историю, в том числе своих предков. Ты знаешь, как это могло бы быть, если бы… если б я была, например, такой же «религиозной», как твоя прабабка! Думаешь, если бы мне действительно просто была страшно невыносима мысль, что меня разлюбили, я бы не нашла способа привлечь его обратно? И зачем мне, в самом деле, тогда тебе показывать этот портрет? Не знал ты ничего два месяца, так и еще бы два года не узнал. Я ведь все-таки кое-чему научилась, живя здесь. А там, глядишь, вся эта богопротивная любовь сама бы по себе… издохла. Или ишак, или падишах… Кстати, что сейчас говорят наши сплетники о моих отношениях с Феодором? Я бы могла тебе рассказать, почему так вышло, что он признался мне… Только ты ведь уже все решил: просто так в любви не признаются, была приготовленная почва… Она и правда была. Но это не то, о чем ты думаешь. Хотя откуда я знаю, о чем ты думаешь? И… ты сам знаешь, о чем думаешь?.. А обмануть ты меня ничем не обманул. Мы ведь на венчании говорили, что имеем благое произволение выйти друг за друга… и выпили из общей чаши. Общая чаша — красивое понятие. Всеобъемлющее и… ничего не объясняющее конкретно. Как и многие наши символы. Мы ведь страна символов… Мне в последнее время… стало казаться, что я сама превращаюсь в символ, — ее губы на миг скривились в подобие усмешки. — Знаешь, как статуя на какой-нибудь колонне. Наверное, это и есть наша с тобой чаша — быть символами? Священными артефактами… Тебе не приходило в голову, что почему-то… все пошло кувырком с того времени, как ты решил вернуть сюда сокровища и эту икону?.. Хотя Катерина, может быть, действительно будет счастлива. И не будет ни изменять, ни… читать поощряющих заклинаний, — по щекам августы опять побежали слезы. — Прости меня, я действительно… виновата во многом, и… я понимаю, что не стала такой женой, которая тебе нужна. Наверное, я и не способна была ею стать.

Она оперлась локтями о колени, словно ее окончательно покинули силы. Посмотрела на мужа совсем беспомощно и проговорила:

— Знаешь, я до сих пор иногда удивляюсь, почему ты тогда выбрал меня.

— Ты знаешь, почему я тебя выбрал, — сказал он тихо. — И я тебя не обвиняю в том… что ты хотела меня «помучить». Но… я и вправду не понимаю, для чего ты мне это показала. Отношу этот шаг на счет нашего былого доверия и взаимопонимания. Как с тем случаем — помнишь? — когда ты разбила китайскую вазу, а все подумали на ветер, но ты прибежала ко мне, помнишь?

Евдокия отрицательно покачала головой. Константин едва заметно нахмурился.

— Ты плакала, говорила, что это ты ее задела второпях, а вовсе не ветер, раскрывший балконную дверь… А я говорил — что нет, что это я виноват, что передвинул вазу на самый проход… Хотя какая разница, тут как ни скажи… А суть в том, что ты влюблена и не знаешь, что делать со своей влюбленностью. Просишь моей помощи, только чем я тебе могу здесь помочь? Ты требуешь от меня большего великодушия, чем то, на которое способен простой человек. Да, я лишь человек, сколько бы ты меня не дразнила «повелителем вселенной». Что же мне, теперь Киннама за руку к тебе привести? Извини, но это выше моих сил, даже несмотря на чашу… Кстати, вполне нормальный символ. Очень понятный. Говорит о том, что у мужа и жены общая судьба, общая доля. Даром что ли лучшие семьи возникают у людей с общими интересами, даже с одной и той же профессией? Знаешь, мне порой хочется, чтобы мы с тобой держали бакалейную лавочку где-нибудь в глуши. Или клеили зимними вечерами магнитики для туристов в Эфесе. Наверняка у нас тогда было бы взаимопонимание. Но моя судьба другая, судьба властителя. И я… понимал, что тебя такая участь не прельщает, но надеялся, что любовь — такая штука, которая заполняет все трещины и разломы. Она и заполняет, да… Как лед, но только до весны. Что ж, глупо было требовать от тебя, чтобы тебе было интересно быть женой человека, который… с таким грузом. Почти так же глупо, как требовать от меня, чтобы я перестал быть тем, кто я есть. Ах, ну да, — Константин сделал предупредительный жест рукой, заметив, что Евдокия собирается возразить, — ты не требуешь, нет. Извини. Скажу иначе: тебе просто наскучило жить той жизнью, которой ты живешь. А как жить иначе, не знаешь. И статуи тут ни при чем. Статуя — лишь мнимо-значимый объект, она отвлекает от сути явления. Поставляет на ее место фантазию художника. Ну, словом, как тот Комар у Ипподрома. Он просто красивый, а все считают, что это он защищает город от комаров… Но я не думал, что ты клюнешь на эту наживку.

— Да, дело в доверии. Я… правда не могу тебя обманывать, тем более… в таких вещах. И причем тут — Киннама привести? Разве я прошу об этом?! Если б мне это было нужно, я бы сама его как-нибудь привела, — она усмехнулась. — И говорить бы тебе ничего не стала. Но это тогда бы уже была не я… Впрочем, я уже вроде об этом сказала. Мы топчемся по одному месту… Говорят, влюбленность без пищи умирает, так что, может, и моя в него со временем умрет. Он… сказал мне, что со временем из двух чувств остается то, которое настоящее. А как жить иначе, я, может быть, еще и придумаю… По крайней мере, я думаю об этом. Хочется верить во все хорошее, но… сейчас мне просто страшно. Страшно, что вообще со мной случилось все это. И непонятно, что будет дальше, — закончила она почти шепотом и умолкла.

Император смотрел на жену с жалостью, но в его взгляде был заметен и укор. Евдокия смотрела в сторону. Некоторое время Константин молчал — видно было, что он отвергает один вариант ответа за другим. Наконец, он разжал губы и промолвил:

— Знаешь, говорят, в таком случае хорошо помогает мысленный эксперимент. Представь, что вариант «А» просто умер. Потом представь то же самое про вариант «Б». Сравни ощущения. Вот тут и станет ясно, где «настоящее» чувство, как ты говоришь. А время тут уже не имеет значения, времени прошло достаточно. Да и пищу ведь никто не отнимает, есть интернет, телефон, есть его романы, в конце концов… Хотя, впрочем, все это психологические штудии, не более, а на деле… На деле, видишь ли, часто бывает иначе. Только наступление давно желаемого события показывает, насколько ты его в душе, на самом деле, не желал. Может быть, помнишь историю моего двоюродного дедушки Мануила? Как он все исподволь толкал жену на измену, желая развестись безболезненно, но только когда все, наконец, произошло, он понял, что очутился в аду… Ад — такая вещь, он страшно близок к каждому, стоит лишь исполниться заветным желаниям.

Евдокия поглядела на него испуганно, лицо ее дернулось, как от боли, а потом она посмотрела в окно, за которым уже чувствовались сумерки, и тихо проговорила:

— Есть еще третий вариант. Как у Джека Лондона в финале «Хозяйки большого дома».

— Прости, но я что-то не улавливаю параллелей, — отозвался император после секундной паузы. — Насколько я помню, хозяйка действительно разрывалась между двумя мужчинами, то есть решала внешние проблемы. У тебя же проблемы внутренние, не так ли? Разве они решаются… чисткой ружья? Впрочем, извини, мы опять не о том. Я правда очень хочу тебе помочь, но пока не понимаю как. Если ты надумаешь что-то, милости прошу.

— Сначала неплохо бы понять, с чем мы остались, — глухо отозвалась Евдокия, по-прежнему глядя в пол. — Наши дети… Это, бесспорно, достижение и приобретение. А остальное… многое… словно утекло сквозь пальцы.

— Неужели прямо до такой степени, что нечего вспомнить? Да, я понимаю и это. Годы счастья в копилку не положишь. Тонкая материя, сразу испаряется. Даже в черепки не превратится, просто пшик — и нету. Но, раз так, то я советовал бы тебе оглянуться на свою личную, внутреннюю жизнь и попробовать понять, что совершилось там за последние восемнадцать лет. Неужели там нет никаких прорывов, достижений… побед? Если действительно нет, то нужно немедленно решить, как исправить положение. Уж у кого-кого, у тебя есть все возможности…

«Что я несу? — вдруг подумал император, — она же просто просит о помощи, но не знает, в чем она должна заключаться — и, главное, я тоже этого не понимаю…»

— Что-то не ощущаю я никаких особых возможностей, — ответила августа. — Хотя, впрочем… теми, что есть, я воспользуюсь.

— Вот и воспользуйся! — воскликнул Константин, но про себя почему-то подумал, что говорит сейчас только для того, чтобы что-то говорить. — Чтобы тебя поняли, почувствовали, есть только один путь. Сделай что-нибудь, сотвори, потом остановись, и в этой точке жди реакции людей… Впрочем, полагаю, мы на этом моменте пока закончим, — сказал Константин после небольшой паузы. — Я думаю, мы друг друга услышали, а если не поняли пока, то это не беда, время есть.

Он улыбнулся ободряюще, но несколько криво. Потом повернулся на каблуках и быстро зашагал по галерее. Возле одного из простенков он остановился и вдруг исчез, — вернее, Евдокии так показалось. Только мелькнула на секунду черная полоса провала, да чуть слышно щелкнули пружины невидимой двери. И снова все стало тихо: красно-белая галерея дворца, закат, Константинополь.

Император между тем недолго блуждал в тайных проходах. Спустившись по темной лестнице и пройдя коридорчиком, он очутился на дворе. Вздохнул глубоко и, засунув ладони за пояс хитона, медленно пошел по дорожке парка. Потом поднялся на ярус выше и очутился в длинном портике, ограниченном рядом белоснежных колонн. Константин шел по теневой стороне, но путь его был мягко освещен заходящим солнцем, отражавшимся от громады Триконха.

Он мысленно прокрутил разговор: нет, ничего не сказано такого, чего не следовало. Напротив, он не сказал сейчас много того, что и полагалось бы, но… не стоит. Правда, на какое-то время он совершенно вышел из себя — это плохо. Но кто бы на его месте сохранил спокойствие?!.. На душе было мерзко — особенно мерзко от всего невысказанного, от палимпсеста, который угадывался под строчками этого ужасного диалога.

— Мне бы просто чуть поменьше мозгов или меньше понимания тех вещей, на которые люди только намекают, не подозревая об их существовании, — шепотом проговорил император. — «Уцелеет то чувство, которое настоящее», — так сказал наш великий знаток человеческих душ. Итак, на какого из двух скакунов мы поставим?

Ему вдруг вспомнилась методика столичных ювелиров, которую они веками пробовали на учениках: старик долго крутит перед глазами изделие, рассматривает его, потом кладет на наковальню и быстрым ударом молотка превращает в лепешку. Потом возвращает ошарашенному мальчишке: неправильно, переделай. И тот, если хватит усидчивости, начнет переделывать, вспоминая каждый шаг, каждое движение, каждый рез и каждую спайку: где там получилось неправильно? Если, конечно, толковый ученик. А других не держим, не нужны…

И все-таки сам виноват ученик, и делать все заново — ему. Константин опять ощутил себя мальчиком в классной комнате: не выучен урок, не понят материал, кто виноват? Да сам же и виноват, сам должен выпутываться — так его учили с детства.

 «Я знал, мне будет сказано: царюй! Клеймо мне рок на лбу с рожденья выжег…» — всплыли вдруг в голове недавно прочитанные строчки. Правда, наука царствования предусматривала все что угодно, кроме свободного соревнования императора и простого смертного. Такое — нет, невозможно. Другие люди могут участвовать в состязании, василевс же лишь судья… Но состязание было, и был выбор, да на добро ли?

Константин поднялся в свой кабинет. Подошел к потайному бару, открыл его и налил себе граппы. Сделав пару глотков, достал из холодильника кусок сыра и начал медленно жевать, глядя за окно. Но ни дворцов, ни деревьев он там не видел — только женщина с портрета по-прежнему смотрела на Константина. Женщина, которую он не знал.

Впервые за много лет он абсолютно не понимал, что делать. Даже в тот момент, когда он восемнадцать лет назад хотел отпустить от себя уже выбранную и любимую невесту, заподозрив, что она его не любит, и не желая ни к чему принуждать, он точно знал, чтó должен ей сказать, как бы ему ни было больно. Теперь он не знал, что ей сказать… несмотря на все, чего наговорил сегодня. А ведь сказать — еще полдела, если вообще не поделье. Главное в том, что потом делать. А что тут сделаешь?..

Алая рана. Золотое яблоко. «Сердечный приступ». Его собственное лицо на заднем плане. Боль, страсть и свет в ее лице.

«Он это видел».

И все же надо разбираться. Разматывать этот клубок, виток за витком. И начать с малого.

Император вышел в библиотеку и вызвал препозита. Тот явился через несколько минут.

— Скажи, Евгений, когда Киннам приходил сюда?

— Во второй день Золотого Ипподрома, ваше величество.

Больше недели назад. И все это время Евдокия вела себя так, что никто ничего не заметил. И он тоже.

— Долго он здесь пробыл?

— Меньше часа. Судя по записям с камер, августейшая встретила его в четыре часа у запасного входа. В пять она позвонила мне и попросила проводить господина Киннама к Кариану.

— Вы с ним о чем-нибудь говорили?

— Когда мы вышли на улицу, он спросил сигарету.

Сигарету. Киннам, который, насколько императору известно, не курит.

— А ты не вспомнишь, когда Арванитакис начал писать портрет Евдокии?

— В двадцатых числах июля, но точно не припоминаю.

Больше месяца назад.

«Мысли в моей голове». Когда это было?.. Тяжелый день… Дука в Синклите нес какую-то чушь про право женщины на аборт… Где-то в начале июля, но не в самом начале… Через несколько дней после того, как Катерина с Луиджи вернулись из Афин… Стоп. Обед после их возвращения. «Мы познакомились с его девушкой». Мозаика в голове Константина, наконец, собралась. Точнее, стало понятно, что ускорило процесс. Который начался гораздо раньше. Не в этом году. И даже не прошлым летом…


оглавление —————

6 комментариев:

  1. "Впрочем, раз все так, как ты говоришь, то Киннам действительно наказан краковским поручением, но, клянусь тебе, я отправил его к папе, совершенно не желая его задеть, это получилось само собой!" -- а как Киннам уверенно с менторским тоном рассказывал Эвдокии о мотивах ее мужа :) Пример того, как люди, мдумающие, что все и всех насквозь видят, бывают смешны, когда ти точно знаешь, как было дело на самом деле.

    ОтветитьУдалить
  2. ничего смешного в этом нет. "само собой" ничего не бывает, просто кое-кто не хочет себе в этом признаться.

    ОтветитьУдалить
  3. То есть Вы как автор, определяющий, кто из героев что чувствует, утверждаете, что император соврал жене, да и самому себе? Конечно раз так, то на то Вы и автор, чтобы быть последней инстанцией в этос смысле. Мне же, имея перед глазами только текст, показалось вот что -- что император, допустим, таки следил на всякий случай за Киннамом. И тут ему надо кого-то послать в Краков. Кого бы послать? О! Так Киннам -- агенты доносят -- и так там будет. Вот он поручение и выполнит, плюс никто лучше него этого не сделает. При чем здесь задние мысли и Фрейд с его ролью подсознания?

    ОтветитьУдалить
  4. я ничего не определяю, я просто излагаю, как я вижу ситуацию. Вы ее вполне можете видеть иначе, тем более что Вы, кажется, в подсознание и не верите ))

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Ну как же не определяете? Вы придумали этих персонажей, Вам и решать, что они имеют в виду, когда говорят то или иное. Не то что я не верю в подсознание, просто я демаю, что подсознание не всегда и не все определяет, то есть если ситуация значительно проще объясняется без его участия (я привел как-раз такое объяснение), то можно этим удовлетвориться.

      Удалить
    2. Я не определяю, а наблюдаю )
      что касается конкретно императора, то это вообще не "мой" персонаж, а соавтора ))

      Удалить

Схолия