14 августа 2015 г.

Восточный экспресс: Момент истины (3)



Григорий вернулся домой поздно и удивился, найдя Иларию не в постели с книжкой — перед сном она обычно читала какой-нибудь роман, — а на кухне за чашкой кофе.

— А я тебя жду, — сказала она. — Поговорить хотела.

— Что стряслось?

— Я была сегодня у Дари и… случайно узнала некоторые вещи… удивительные.

— Это какие?

— Она сказала, что Василь, до того как с ней объясниться, собирался жениться на Лизи. И даже пригласил ее тогда на фросин день рождения, чтобы представить как невесту!

— Ну да, было дело, — кивнул Григорий. — Лизи после того облома жутко расстроилась и при первой же возможности напилась коньяка. Но так вышло, что к ней завалился в гости Пан, они напились вместе… В общем, в итоге он сделал ей предложение, так что все вышло к лучшему. Она очень довольна теперь, что вышла за Пана, а не за Василя.

— Так, — Илария отпила кофе и тряхнула рыжей шевелюрой. — Довольна… А почему довольна? Пан и тогда был благочестивым занудой, и до сих пор в этом смысле… забавный. Всегда мне было интересно, как они уживаются!

— Как сисадмин с криво сделанной программой, — засмеялся Григорий, нажимая кнопку электрочайника. — Ей с ним не скучно, по крайней мере. И точно веселее, чем было с Василем, она сама мне говорила. И потом, у Пана статус другой, а Лизи падка до светской жизни, она прямо расцвела, когда стала ходить на все эти приемы, вечера… Сидеть дома, как Дари, это точно не для нее! Знаешь… — он помолчал, размышляя, — я думаю, Пан лучше Василя как раз тем, что он не просто зануда, а зануда в квадрате и от своего занудства сам же страдает. Он хоть и ворчит на Лизи за «легкомыслие», но в глубине души понимает, что она помогает ему не озанудиться окончательно и остаться человеком. Так что при случае он может послать далеко разные правила и даже найдет этому сам для себя какое-нибудь оправдание. А Василь… он такой, знаешь, умеренный зануда. Он вроде и повеселится, и пошутит, поест-попьет, коней погоняет, но в нужное время будет поститься-молиться, пойдет в церковь…

— Ты хочешь сказать, что Пан, при своем занудстве в квадрате, может при случае побуянить, а Василь, хоть и умеренный зануда, буянить не станет?

— Вот-вот! И не хоть, а потому что. Как раз потому, что он умеренный! Он думает, что всему отдает должное, всему нашел свою меру… и что это благочестиво, наверное… Или у православных это и правда считается благочестивым?

— Ну да, «царский путь», это у святых отцов есть такое, — задумчиво проговорила Илария. — «Богу Божие, кесарю кесарево». Только знаешь… я когда в монастыре жила, мы читали про это, и мне даже тогда было не очень понятно, а теперь тем более. Может, еще в меру есть или спать полезно для здоровья, но всю жизнь так вот примериваться во всем… это же скучно! То есть, если все время сидеть и вычислять, что можно, что нельзя… У нас в монастыре за трапезой святых отцов читали, и одно время читали преподобных Варсонуфия и Иоанна, ответы на разные вопросы духовной жизни. И меня однажды такой смех разобрал, я даже подавилась, и игуменья мне выговор сделала… но мне правда стало очень смешно, когда я представила! Там был вопрос: «Что делать, если на столе стоят две снеди, одна ценная, а другая малоценная? Должен ли я вкушать лучше малоценную?»

— Ну и вопросик!

— Ага, мне бы такое даже в голову не пришло спросить! Если уж поставили на стол еду, так ешь, чего тут разбираться, вроде бы все Божье, да? Благодари и ешь!.. И вот, я тогда подумала: что же в голове было у этих монахов, что они такими вопросами задавались? Это же мелочность какая-то! А ответ там был… уже не помню… кажется, что надо вкушать ту, которая ближе стоит, чтобы не тянуться и не показывать, что ты слишком разборчивый.

— После этого следующий вопрос должен быть: а что делать, если обе снеди стоят одинаково близко? — расхохотался Григорий. — Слушай, ты меня удивила! Неужели в православии действительно до такой мелочности доходит?!

— Нет, в нашей обители, конечно, таким не занимались! Я потом спросила игуменью насчет таких вопросоответов, и она сказала, что мы не должны все это буквально на себя примерять, что это просто читается для примера, какой-то общий образ отношения к жизни… А каждый уже выбирает, что ему по силам, что внутренне ближе, что разумнее по нашим временам. Но вообще-то есть и сейчас люди, которые разбираются вот так, до мелочей! Мне в Источнике нравилось как раз потому, что там все разумно, то есть никто не навязывает соблюдения без разбора вот таких правил, много свободы, воздуха, так сказать. Там главное не правила, а… живое отношение к Богу, молитва наедине, понимание богослужения… Но это не везде так, к сожалению. В России, вон, ты же помнишь, что Дари рассказывала про тамошнее православие! Но и у нас в Городе есть любители традиционализма в стиле таких вопросоответов, а в Афинах, например, в две тысячи восьмом целую секту разоблачили: один священник — правда, не наш, а из Московии, но у нас стал очень популярным, — он как раз такое благочестие насаждал: полное послушание, того нельзя, это грех… Его прихожан потом пришлось на реабилитацию отправлять!

— Немудрено! Если все время думать о том, какую булочку съесть и насколько одна ценнее другой, так и свихнешься!

— Так вот, я это к чему вспомнила… Я потом думала об этом, уже когда из монастыря вышла. И подумала, что это странно на самом деле. Человек ведь — образ Божий, и считается, что мы должны подражать Богу, Христу. А Бог, когда мир творил, никакой меры не соблюдал! Он создал тысячи галактик, миллиарды звезд, о которых мы даже никогда не узнаем, создал столько всяких животных и растений, такое потрясающее разнообразие видов, всякие минералы, всю эту природу… Казалось бы зачем столько? Ведь даже до сих пор находят неизвестные виды животных и растений! А что в глубине океана, например, и сейчас еще трудно исследовать… Да многие животные вообще пропали еще до того, как люди смогли их изучить или хотя бы увидеть! И если мир был создан просто как некое место обитания для человека, то зачем столько всего, даже такого, о чем человек и знать не может? Ну, говорят, что Адам знал, потому что имена всем животным давал в раю… хотя это, скорее, просто символ того, что человек — венец творенья. Все равно потом-то даже ни один святой не знал всего! Да и вообще, если по древней аскетике, ничего и знать не надо, надо только к Богу стремиться и молиться… Но тогда зачем эта безмерная вселенная? Зачем Бог ее создал? Если б Он стремился к мере, если умеренность это такая непреложная добродетель, так Он бы и создал только то, что могло быть для человека полезно и нужно, о чем люди могли бы узнать как-то, для чего-нибудь… Ведь понять Божие величие человек может, и не зная, что во вселенной миллиарды звезд, а в океане тысячи рыб и все такое. То есть Бог явил свою безмерность, а мы тут должны ценность снедей высчитывать, чтобы не согрешить перед Ним? Как-то это… странно.

— Так я согласен, что странно! Кстати, любопытно было бы с Василем как раз поговорить про это. Может, у него другая теория насчет всех этих… мер и весов.

— А может, нет у него никакой теории? Может, он просто такой человек? Бывают же просто люди с такими характерами… умеренными? Ты вот говоришь — он зануда, но зануда это тот, кто по всякому поводу начинает какие-то сентенции выдавать, поучать… Это, скорее, Евстолия похожа на зануду, и то временами, когда в плохом настроении. А Василь… он ведь не осуждает, например, те же увеселения во Дворце, просто сам их не очень любит. И если кто-то, например, не постится, он не будет ему ничего проповедовать или сетовать, но сам постится… Он вот знает же, что я соблюдаю только Великий пост и среду с пятницей, но ничего никогда не говорил об этом, даже когда у нас в гостях бывал и видел на столе непостное. И потом, он же возница! Ипподром это уж точно не благочестивое место! — Илария засмеялась. — Просто Василю скачки интересны… а танцы, например, нет. Но это еще не значит, что он зануда!

— Ну, может, и так. А все же есть в нем что-то… что-то пуританское, я бы сказал. Или он весь пыл на ипподроме растрачивает, не знаю. В любом случае Лизи не жалеет о том, что Василь ее тогда оставил с носом. А для Дари он, наверное, в самый раз, она барышня серьезная, не то что ты у меня — болтушка-хохотушка! — Григорий протянул руку и потрепал жену по макушке. — А почему Дари вдруг вспомнила о той истории?

— Да так, случайно разговор зашел, — пробормотала Илария.

— Она барышня серьезная, — повторил Григорий, снова наливая себе чаю, — но все же на пуританку не похожа, — он улыбнулся. — Она очень даже пылкая особа! Но у нее при этом понятия о благочестии есть, как надо, как нельзя… и для нее это важно. В смысле — какие-то определенные рамки, устои… уставы, или как там это у вас называется? Видно, на этом они с Василем и сошлись.

«Было важно, — подумала Илария. — Для нее это было важно. А теперь… что же будет?!..»

— Я еще потому удивилась, — проговорила она с некоторым смущением, — что Василь как-то слишком быстро… переметнулся с Лизи на Дари, получается. Я-то думала, Дари — его первая любовь…

Григорий, положив в чашку с чаем два куска сахара, задумчиво наблюдал, как они растворяются. Помешал, отхлебнул и сказал:

— Знаешь, между нами говоря, у меня от той истории осталось впечатление, что Василь не любовь искал в первую очередь, а жену. Сначала ему Лизи показалась подходящей на эту роль, а потом… Правда, я Лизи с самого начала говорил, чтоб она на него рот не разевала, но я-то думал, он принцессой увлечется — и поминай, как звали…

— Принцессой?! — поразилась Илария.

— Угу. Она несколько раз в Мамантовом появлялась, смотрела, как Василь тренируется, разговаривала с ним… В общем, я понял, что она на него глаз положила, так Лизи и сказал накануне того Ипподрома. Но Лизи была уверена, что принцессе с ним водиться не дадут, поэтому не беспокоилась. А на дне рожденья Фроси они обе поняли, что их обошла русская послушница, — Григорий усмехнулся.

— Принцесса была на том дне рожденья?! — Илария смотрела на мужа круглыми глазами.

— Неужели Дари тебе никогда не рассказывала? — удивился он в свою очередь.

— Нет… То есть она сказала, что они с Василем объяснились в тот вечер, когда гости ушли, но про гостей ничего не говорила, а я не стала любопытствовать.

— Хм… А, ну, понятно: Лизи с принцессой наверняка ее старались поддеть, так что ей вряд ли было приятно!

— Лизи точно ее поддела… их с Василем…

— Дари тебе что-то рассказала? Мне-то Лизи не призналась ни в чем, но она была тогда дико раздражена, так что без словесных шпилек вряд ли обошлось!

— Дари сказала, что Лизи… намекнула, что Василь позарился на… красивые плечи и грудь, а не на душу, — Илария покраснела, — потому что душу за несколько дней узнать нельзя.

— О, женщины! — Григорий возвел глаза к потолку. — Да у вас змея вместо языка! Ну, ты в этом смысле — счастливое исключение, — добавил он тут же.

— Просто так говорить несправедливо! Я же тоже… с тобой была знакома до нашего объяснения столько же, сколько и Дари с Василем… И это неправда, что нельзя душу за несколько дней узнать!

— Конечно, неправда, солнце, ты только не кипятись! — улыбнулся Григорий. — Мало ли, что может в сердцах сказать раздраженная женщина!

— Но почему ты говоришь, что Василь искал не любовь, а жену? Он же любит Дари!

Григорий помолчал и ответил:

— Ну, может, я и ошибаюсь. То есть я не спорю, что он ее любит! Просто такое ощущение, что он присматривался к девушкам как к кандидаткам на роль жены. Может, не прямо так расчетливо: эта подходит, а та не очень… но где-то в подкорке у него это сидело. Лизи ему нравилась, но потом он Дари встретил, и она ему показалась идеальной на роль спутницы жизни… Как-то так.

— Значит, он полюбил ее именно поэтому? Потому что она подходит… на роль жены?

— Слушай, я не знаю, не могу же я к нему в душу залезть! Ты меня так спрашиваешь, будто я психолог! Василь тоже, знаешь, своеобразный фрукт! Не очень-то поймешь, что у него внутри делается… Вот мы сколько лет общаемся, а я не могу сказать, что он мне друг. Как был знакомым, так и остался. Дари мне как-то ближе, чем он. Хотя она тоже скрытная… А ты этим почему вдруг так заинтересовалась?

— Да просто… — Илария чуть смутилась, — мы с Дари говорили о разных вещах, и… мне показалось, что ей чего-то стало не хватать в отношениях с Василем… Хотя она его ни в чем не обвиняет, но…

Она умолкла, не в силах дальше кривить душой перед мужем, ведь сказать правду было нельзя. Между тем мысль о том, что Дарья познакомилась со Ставросом, по сути, с ее подачи, не давала ей покоя. «Но я же не знала, не думала! Я не виновата в том, что все так обернулось! Что же теперь будет, Господи?..»

— Вот как? — Григорий чуть приподнял брови. — Значит, Васильева размеренность ей пришлась не по душе в конечном счете? Гляди-ка, кровь берет свое!

— Кровь?

— Ну, говорят же, что русским свойственна бесшабашность, широта души и всякие крайности… Знаешь, к нам тут в таверну заходила недавно такая интересная компания, бывшие военные, допоздна сидели, пили, балагурили… Нет, все в общем прилично было, но разговаривали они громко, так что я много чего услышал, — Григорий засмеялся. — Там у одного из них был русский предок, и сам он интересуется русской жизнью. Так он много всяких баек про русских травил, рассуждал как раз и про русский характер… О! Он там даже процитировал какого-то русского писателя… вот забыл уже, кого, но цитату запомнил: «Широк человек, я бы сузил»! Как, ничего сказано?

— Грига, так это Достоевский, из «Братьев Карамазовых»! — воскликнула Илария. — Слушай, тебе надо непременно почитать, это такой роман… что называется, вынос мозга! Хорошо, что ты напомнил, я все собираюсь его перечитать.

— А у нас есть?

— Конечно, есть. Ты даже не знаешь! — с легким укором сказала Илария.

— Я просто забыл, — пробурчал Григорий. — Ладно, почитаю, очень мне эта цитата понравилась! Я Достоевского только «Преступление и наказание» читал, но что-то мне мрачно показалось…

— «Братья Карамазовы» повеселее, — улыбнулась Илария, — хотя там тоже ужасов хватает, но вообще это как детектив, и любовь там, и психология, и религия… ой, да там чего только нет!

Разговор перешел на литературу и к отношениям Дарьи и Василия больше не возвращался. Но, уже лежа в постели, Илария подумала: «Интересно, если б Василь узнал про все, что бы он сказал? Что Дари “слишком широка”?.. Неужели Грига прав, и он в самом деле просто искал себе… православную жену? Но ведь он ее любит, в этом-то нельзя сомневаться!»

Она вспоминала знакомство Василия с Дарьей, как они общались в те дни Золотого Ипподрома перед тем как объясниться в любви… Нет, их явно сразу потянуло друг к другу, и вовсе не потому, что Василь увидел в Дари подходящую невесту… как он мог вообще об этом думать, если она была послушницей и собиралась возвращаться в Россию?! Нет, это нелепо. Конечно, это была любовь! А «красивые плечи и грудь»… Наверное, внешняя красота тоже играла роль, но не главную же! И потом, какие плечи, какая грудь, если Дари в то время ходила как послушница, в скромном платье? Нет, это тоже что-то не то… И душу за несколько дней узнать — можно! В конце концов и у Дари с Василем, и у нее самой с Григой было время до свадьбы, чтобы узнать друг друга лучше… и было время передумать — но никому из них не пришло этого в голову. Значит, это действительно была любовь!

Да ведь Василь и сейчас любит Дари! Илария вспомнила интервью с ним, напечатанное в «Синопсисе» в мае, в честь очередной годовщины восстановления и открытия Большого ипподрома после средневекового запустения. Феотоки считался лучшим возницей последних лет, и интервью было построено как своего рода экскурс в жизнь ипподрома, но было там и несколько личных вопросов — Панайотис ведь не мог обойтись без «поддержки семейных ценностей», а тут такой подходящий пример для подражания! Василий и ответ дал образцовый: сказал, что семья для него — самая важная часть жизни, что в этом году у него родился третий ребенок, что дети это великое счастье, а жену он считает самым большим даром свыше… Илария тогда до слез умилилась, читая эти слова, а теперь ей подумалось: вот он, красивый фасад жизни, который мы видим в глянцевых журналах, а за ним может скрываться что угодно…

Но почему же у Дари любовь к мужу иссякла?! Как это могло произойти?.. Неужели она права, говоря, что ее чувство к Василю была ненастоящем? Но почему она поняла это только теперь? Из-за знакомства со Ставросом?

«А если я когда-нибудь встречусь с мужчиной, который покажется мне лучше Григи? — вдруг подумала Илария. — Неужели может случиться так, что я его разлюблю?»

Эта мысль напугала ее до холода в груди. Приподнявшись на локте, она посмотрела на спящего мужа. В темноте, разгоняемой только слабым отсветом уличных огней, проникавшем сквозь тонкие занавески, лица Григория было почти не видно, но Иларию мгновенно затопила волна почти щемящей нежности и счастья, что он рядом, любимый человек, с которым ей было так хорошо все эти годы, так радостно, так… правильно, что невозможно было представить себе чего-то лучшего.

— Я люблю тебя! — проговорила она одними губами. — Я всегда буду любить тебя!

Но Дари, бедная Дари! Что с ней теперь будет? Неужели она так и будет любить Ставроса, которому совершенно не нужна? Неужели уже никогда не сможет любить мужа?..


Устремив взгляд в угол, где висела большая икона Богоматери, Илария мысленно помолилась, прося милости для Дарьи, и снова улеглась.

«Нет, надо верить, что это как-нибудь разрешится и устроится, — подумала она, — даже если мы не знаем сейчас, как, и не видим выхода. Не может быть, чтобы все оказалось совсем безнадежно!»

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия