11 августа 2015 г.

Восточный экспресс: Момент истины (2)



Илария пришла к подруге полседьмого вечера. Дарья уже забрала детей из детского сада и как раз кормила их, принесенные пирожные пришлись кстати. Илария, усевшись на стул в углу, наблюдала, как Дарья достает из шкафа чашки, раскладывает пирожные по тарелочкам, разливает чай. На ней был легкий цветастый сарафан длиной до колен, хорошо подчеркивавший талию. Илария смотрела на подругу как бы заново. В последнее время Дарья стала одеваться по-другому — более свободно и стильно. Ее юбки стали короче, блузки — более открытыми. Некоторые вещи, памятные Иларии, совсем исчезли из гардероба подруги, зато появилось много новых. Дарья начала иначе сочетать цвета, иногда довольно смело, но ей всегда шло выбранное. Она стала носить шейные платки и украшения, а вместо прежней черной сумочки, бывшей чуть ли не на все случаи жизни, у нее появилось несколько, разных цветов. Хотя Дарья и раньше не пыталась особенно скрадывать достоинства своей фигуры, теперь она, очевидно, даже подчеркивала их. В ее движениях тоже появилось больше свободы и раскованности, но при этом в общении она стала, пожалуй, чуть молчаливее и сдержаннее — улыбалась там, где раньше могла рассмеяться, — часто становилась задумчивой, словно ее мысли витали далеко. Замечал ли Василий эти перемены? Илария, правда, и раньше отмечала про себя новые нотки в поведении подруги и связывала их с тем, что Дарья вступила в более серьезный период жизни: аспирантура, подготовка диссертации, вхождение в научную среду… Но теперь ей думалось: только ли в этом было дело? — и сердце замирало, как во время просмотра страшного фильма…

После чая трое малышей убежали в детскую, а подруги пошли в гостиную. Проня возился с игрушками в своей кроватке. Увидев мать, он загукал, зачмокал, протянул к ней ручки. Дарья взяла его, села на диван и дала сыну грудь. Илария смотрела на них и все больше нервничала, думая, что подло в такой умилительный момент лезть с ужасными расспросами… Но подруга, видимо, заметила ее состояние и спросила:

— У тебя все в порядке?

— Д-да, только я… — Илария сглотнула и, набравшись храбрости, продолжала: — Дари, послушай, я… хотела тебя спросить… Только не обижайся, пожалуйста! Это… ужасно нескромный вопрос, но… я не…

В глазах Дарьи появилось странное выражение.

— Ну, спрашивай, что уж, — сказала она.

Илария вспыхнула. Ей стало ужасно неудобно. Еще пять минут назад казалось — она не сможет дальше спокойно жить и общаться с подругой, если не узнает правду, а теперь, наоборот, представлялось совершенно невозможным задать «страшный» вопрос. Хотелось вскочить и убежать.

«Она догадалась! Господи, не надо было мне… Но теперь, раз заговорила…»

— Скажи, пожалуйста, ты… у тебя… — Илария набрала побольше воздуху и выдохнула: — У тебя с Севиром Ставросом что-нибудь было?

Дарья чуть вздрогнула, но и только. Не покраснела, не побледнела, не изменилась в лице. В ее глазах промелькнула печаль, но она тут же опустила взгляд на Проню. Малыш сосал грудь и смотрел то на мать, то на крестную глазами цвета обсидиана.

— Все было, как видишь. Все, кроме продолжения. Но мне его никто и не обещал, — Дарья усмехнулась. — Как говорится, искушение, с кем не бывает.

— Извини, пожалуйста, — прошептала Илария пристыжено. — Я не должна была говорить об этом…

Она покраснела до корней волос, и если б в этот момент кто-нибудь мог видеть обеих женщин, он бы решил, что не у Дарьи, а у ее подруги всплыл в разговоре какой-то постыдный факт биографии.

— Да ладно, я так и думала, что когда-нибудь ты догадаешься, — сказала Дарья и, помолчав, добавила: — Я, конечно, не ожидала, что сходство будет… таким.

— Да, мне все время казалось, что Проня кого-то напоминает, но я до вчерашнего дня не могла понять, кого… А он… знает?

— Нет. И никогда не узнает, надеюсь.

— Но послушай! — Илария вдруг вознегодовала. — Это несправедливо! Получается, ты одна должна нести все последствия? А он и знать ничего не знает и будет жить припеваючи?

— Ну, хоть кто-то же должен жить припеваючи в этом несовершенном мире, — с усмешкой ответила Дарья.


Она по-прежнему смотрела на Проню, и по ее профилю Иларии трудно было определить, что чувствует подруга. Однако поведение Ставроса все больше возмущало ее.

— Это подло! — проговорила она. — Он сам тебя пригласил туда, а потом вот так… Как он мог?!

Дарья резко повернула к ней голову.

— Откуда ты знаешь, что это он меня пригласил?

Илария смутилась.

— Я случайно… я вчера была у одной подруги, которая ездила на ту конференцию в Дамаск, и увидела у нее фотографию… Там ты тоже была… и он… И потом она мне сказала, что это он тебя пригласил переводчицей…

— Понятно, — бесцветно сказала Дарья и снова опустила лицо к Проне. — Все это так, но в том, что произошло, не было ничего, чего бы я сама не хотела. Если б я не захотела, мы бы остались просто коллегами. Он сам мне дал это понять. Так что все было по-честному, — она опять усмехнулась. — Конечно, можно обвинить его в том, что он вел себя так, чтобы мне захотелось… Но я хорошо помню момент выбора: я могла выбрать иначе. Я выбрала то, что хотела, и получила это, а последствия… ну, так уж вышло.

«Но как же так?!» — думала Илария, не смея спросить, почему Дарья так поступила, хотя чувствовала, что все не сводилось к обычному «искушению».

Проня задремал, и Дарья осторожно уложила его в кроватку. Снова села, помолчала еще немного и заговорила, глядя на сына:

— Знаешь, я, когда еще в лаборатории работала, однажды торопилась уйти и столкнулась в коридоре с каким-то старичком, а он мне сказал: «Куда вы так спешите? От судьбы не убежишь!» Так оно и вышло. Я ведь тогда уволилась потому, что… стала слишком много думать… о Севире.

Илария слегка вздрогнула, услышав, как Дарья назвала Ставроса по имени. Как же она на самом деле относится к нему?..

— Думала убежать от искушения, — продолжала Дарья, — но не вышло. А ведь в лаборатории мы с ним почти не общались, так что… я сама во всем виновата. А он… У него женщин было много, не я первая, не я последняя, так что с его точки зрения тут ничего аморального нет.

— Он… неверующий?

— У него своеобразная вера. Не имеющая отношения к чему-то церковному и всем этим нашим запретам и правилам.

«Что же это? — думала Илария. — Получается, неверующим или нецерковным все можно, они грешат, наслаждаются жизнью, ни за что не платят… по крайней мере, на этом свете… А верующие должны страдать и от их действий, и от своих, мучиться совестью, каяться… И при этом еще не известно, чем это все обернется в итоге после смерти!»

Почему-то раньше подобные рассуждения не приходили ей в голову, а теперь она сильно озадачилась. Но с Дарьей об этом лучше не говорить… по крайней мере, сейчас, ей ведь и так несладко! Да, каково это — не только помнить о своем проступке, но еще и постоянно иметь перед глазами ребенка, так похожего на того мужчину?..

— Бедная ты! — вырвалось у Иларии. — Как тебе, наверное, тяжело… все время такое напоминание…

Дарья повернулась к ней.

— Тяжело? — ее глаза сверкнули. — Так ты за этим пришла? Узнать, как все было, и… посочувствовать? — Дарья глубоко вздохнула и, совладав с приступом гнева, продолжала с легкой горечью. — Да, я и правда достойна сочувствия. Только не из-за Прони. Ты просто не понимаешь… Хотя как ты можешь понять это? — она чуть пожала плечами. — Да я даже не представляю, кто из моих друзей мог бы это понять. Лизи, разве что?.. Я хотела с ней поговорить, было дело, но передумала. От самолюбия, наверное. Побоялась, что она потом надо мной посмеется.

— Посмеется? — Илария слушала подругу с возрастающим удивлением, а теперь и вовсе перестала что-либо понимать. — Почему?!

— Потому. Ну, не посмеется, так подумает, что права была тогда… когда сказала, что душу за пять дней не узнать. Ты эту историю не знаешь, это было на том дне рожденья Фроси, после которого мы с Василем объяснились. Лизи там тоже была и съязвила, мол, как у нас быстро дело пошло. Вот тогда она и намекнула, что это не из-за души, а… из-за моих красивых плеч и груди, — Дарья усмехнулась.

— Лизи такое сказала?! — ошарашено спросила Илария.

— Да, она тогда была рассержена, видно, и разочарована, она-то думала, что Василь ее представит родным как невесту… Он и хотел на самом деле, только к тому вечеру уже передумал, — Дарья умолкла, а потом добавила с некоторым сарказмом: — Времени-то с того дня, как он ее пригласил, много прошло, почти две недели!

Илария находилась в состоянии «подобрать с пола челюсть». Василь хотел жениться на Лизи?! И даже пригласил ее тогда нарочно?.. Ни сама Елизавета, ни Григорий никогда ни словом не намекали на эту историю, и Илария до сих пор была уверена, что первой и последней любовью Василия была Дарья…

— Впрочем, это я напрасно, — Дарья словно бы опомнилась. — Он на самом деле ее не любил, а так, присматривался. Потом понял, что ошибся, когда меня встретил. Он меня любит. Дело не в этом… Дело во мне. Я поторопилась тогда, вот и все. Все, что теперь случилось, только следствие.

— Что… ты имеешь в виду?

— А ты до сих пор так и не поняла? — Дарья снова поглядела на сына и вздохнула. — Я люблю Севира. С той самой весны… и до сих пор. И не потому, что Проня напоминает о нем, нет. Я думала, со временем это притупится, пройдет, но ничего не прошло. Это он меня не любит, он тогда просто увлекся, развлекался, да и не скрывал этого, а я… Если б не Проня, я вообще не знаю, как бы жила все это время. Он — мое утешение. Единственное, что мне осталось от Севира, — она чуть закусила губу и совсем отвернулась.

Несколько мгновений Илария не могла опомниться и что-либо сказать. В стене, окружавшей ее уютный мир, где все было так мило и понятно, так счастливо и тепло, и где все остальные ее близкие тоже были счастливы и понятны, пробили брешь. Точно снятие масок: одно движение — и вот, перед ней уже другая Дари, другой Василь… и даже другая Лизи! Или, может, дело не в масках, а в каких-то искажающих действительность очках, которые она до сих пор носила?.. Ей стало не по себе.

— Но… как же Василь? — проговорила она, наконец. — Ты же его любила!

— Да, любила… Думала, что люблю, — Дарья с глубоким вздохом откинулась на спинку дивана и вдруг заговорила легко и спокойно, точно у нее открылось второе дыхание. — На самом деле, наверное, я никогда не любила его по-настоящему. Знаешь… я недавно переводила для русских одну книгу про восточно-христианскую мистику. И вот, у мистиков было понятие о степенях духовного совершенства. Ну, там разные были системы этих степеней, и вот, по одной из них, на средней степени бывает любовь к Богу, которая выражается в исполнении заповедей, молитве, подвигах и всяком таком. А высшая степень это божественный эрос. Это уже совсем другая любовь — всепоглощающее влечение, когда человек не думает ни о чем другом, горение души, «опьянение Богом». Причем на степени эроса остается в силе и просто любовь — человек ведь продолжает жить по заповедям и так далее. То есть эрос включает в себя любовь. А вот любовь эрос — нет. И я подумала, что так и с земными чувствами. Как в «Изумрудной Скрижали»: «То, что внизу, подобно тому, что вверху»… Обычная любовь это какое-то теплое чувство, стремление быть вместе, что-то делать для любимого… тут же и все эти заповеди про отношения с ближними, долг и прочее. А эрос это другое. Это именно всепоглощающая любовь, полное слияние, до неразделимости, до экстаза, до опьянения, забвения всего и всех… Такое чувство у меня вызывал только Севир. И это экстаз не только… во время телесной близости, а вообще такой восторг… когда ты рядом с ним, смотришь на него, слушаешь его и ощущаешь такую гармонию со всем миром, такое счастье… Это неописуемо, и такое невозможно забыть. После этого все менее сильное кажется ненастоящим… и, наверное, ненастоящее и есть.

предыдущее    |||   продолжение
оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия