4 августа 2015 г.

Восточный экспресс: Алхимик и его прошлое (17)



Вернувшись в Константинополь в начале сентября, Дарья на другой день отправилась прогуляться по старому Городу и, побывав в Святой Софии, зашла в Императорскую цистерну. Спуск в нее находился рядом с аркой Милия — впрочем, не древней, а новой, построенной вместо окончательно обветшавшей прежней в 1815 году Юстинианом III Палеологом после окончания последней Европейской войны — никого не удивило, что на мозаике под сводом этой двойной арки, увенчанной куполом, император приказал изобразить самого себя с семейством, в компании Судьбы Константинополя и сонма прекрасных женщин, символизировавших главные города Империи. Золоченый купол арки венчали, как и прежде, статуи основателя Города и его матери, поднимавших к небу Крест. Цистерна хвалилась куда большей древностью — ее создали еще при Юстиниане Великом для нужд Дворца — и была одним из самых больших крытых водохранилищ древнего Города. Вода там имелась до сих пор, но теперь не из акведука, а только из местного водоносного слоя, лишь на дне, и в ней лениво плавали стайки рыб. Превращенную в музей почти семь десятков лет назад цистерну любили туристы и местные романтики. Дарья тоже нередко захаживала туда, тем более что там была и кофейня, одна из лучших в старом Городе.

Обычно в цистерне играла тихая музыка, но в этот раз ее почему-то не включили, и под полуторатысячелетними сводами раздавались только голоса посетителей, расходясь беспорядочными волнами, дробясь о колонны, отражаясь от кирпичных сводов и угасая в вековой каменной толще.

Подсвеченные колонны таинственно сияли всеми оттенками желтого, от бледно-лимонного до огненно-апельсинового; не подсвеченные еще таинственнее взирали молчаливо на снующих мимо по деревянным мосткам людей. Тайна цистерны висела в воздухе столь ощутимо, что казалось — можно протянуть руку и поймать ее в раскрытую ладонь. Но она не давалась. Вспышки фотоаппаратов были не в силах разогнать таинственный сумрак. Приглушенный свет каплеобразных фонарей вырывал из темноты плоскую реальность мостков, истоптанных миллионами ног, и ничего не давал для разгадки. Колонны, вода, ее блики на сводах и капителях, жирные рыбы и брошенные на счастье монеты на дне словно состояли в заговоре против человека: дразнили, манили, обещали что-то поведать — и молчали. Дескать, догадайся сам!


Обойдя цистерну, Дарья умылась водой, там и сям капавшей сверху или струившейся по колоннам, и, дойдя до кофейни, сидела на плетеном стуле за столиком, скупо освещенном мерцанием свечи, пила кофе и вглядывалась в сумрак. Когда-то сюда вливался мощный поток воды, шедшей из Фракии по акведуку, остатки которого все еще величаво высились над проспектом Палеологов. Восемьдесят тысяч тонн воды! Какая-то нереальная цифра. Неужели в эту цистерну действительно столько влезает?.. Интересно, как при строительстве распределяли, где какие колонны ставить? Чисто случайно, или был какой-то особый расчет? Почему обе головы Медуз в одном углу, а не в противоположных, например? Почему в одном месте своды подпирают стройные колонны с коринфскими капителями, а в другом — ужасающе толстые монолитные монстры, похожие на гигантские песочные часы? Почему колонна с резными «глазкáми» только одна и находится именно в том месте, а не в ином? Зачем вообще было строить эту цистерну как подземный дворец, если этого никто не мог потом увидеть?

Алхимия, везде какая-то алхимия, непонятная и… нет, не пугающая, но немного будоражащая. И в то же время успокаивающая: пусть и не понимая, ты все же прикасаешься к некоей тайне, приобщаешься к ней, становишься ее частью. Частью этого Города-загадки, Города-откровения, центра вселенной, сердца мира… А как все это великолепие выглядело под водой, когда цистерна была полна? Наверное, еще загадочнее и таинственнее. Ели ли древние византийцы здешних рыб? Может, предков потрясающе толстой рыбы, что плавает вот там у колонны, подавали к императорскому столу?..

Интересно, что мог бы сказать Севир о здешней алхимии? Может, он сумел бы что-то объяснить, выразить лучше, чем другие?.. Она никогда этого не узнает. Никогда.

Дарья поднесла к губам чашку, чтобы запить поднявшуюся в сердце горечь… и вдруг замерла. Это ощущение в животе — словно рыбка вильнула хвостом — невозможно было ни с чем спутать. Ребенок! Он пошевелился! Дарья опустила чашку на блюдечко и положила руку на живот. «Не плачь, мама!» — точно сказали ей изнутри, и она, закрыв глаза, счастливо улыбнулась. В ней тоже творилась алхимия — и гораздо чудеснее, чем та, что витала в цистерне. Эликсир жизни, плод священного алхимического брака.

«И это все мне!» — подумала Дарья. Разве не сказочное богатство!

Теперь ее жизнь окончательно превратилась в трепетное и чуткое ожидание. Дарья старалась уловить малейшее движение младенца, еще чаще читала вслух — ему! — Евангелие и стихи Гебреселассие, порой напевала любимые песни и церковные песнопения, слушала Чайковского и другую классическую музыку, представляя, как растет у нее внутри новое существо.

В сентябре она успешно сдала вступительные экзамены в аспирантуру, но в Париж они с мужем не поехали. За лето Василий забыл об их планах, а Дарья не стала напоминать. Она вдруг поняла, что ей не хочется ехать куда-то с ним — по крайней мере, пока. Путешествие означало — делить на двоих новые впечатления, чувства, эмоции, а это предполагало особое состояние внутренней близости, которого не было и не могло быть сейчас. Еще слишком остра была память о Севире, Дарья носила его ребенка и в это тонкое пространство, образовавшееся вокруг нее, сотканное из воспоминаний, ожидания и алхимии творившейся в ней новой жизни, ей не хотелось пускать никого, кто не имел к этому отношения — а тот, кто имел, был далеко…

Впрочем, к середине осени Дарья почувствовала себя более или менее оправившейся после весенне-летних событий. Хотя она училась заочно и обязательных лекций было мало, приходилось много читать, заниматься самостоятельно, а еще по-прежнему переводческая работа, занятия с детьми, домашнее хозяйство… Стало совсем не до углубленных копаний в себе или раздумий об истории Севира.

Но история не торопилась отпускать. Однажды в конце октября, возвращаясь из Университета, Дарья решила немного прогуляться по Средней улице — день выдался солнечный и теплый — и уже на выходе из пешеходной зоны засмотрелась на жонглеров, которые под веселую музыку гитариста и барабанщика ловко подкидывали и ловили вереницу цветных шариков. После очередной красивой перемены рук зрители вокруг зааплодировали и какая-то девушка за спиной Дарьи закричала: «Браво, браво!» Голос показался Дарье знакомым, и она обернулась.

— Дари! — воскликнула Эванна после секундного замешательства. — Господи, вот это встреча! Как я рада!

Они отошли в сторону, ирландка принялась расспрашивать Дарью, как ей живется, и слегка укорила за то, что она ни разу не писала и не звонила.

— Я так хотела встретиться, но потеряла твой эмейл, вот растяпа! А мобильник у меня упал в фонтан, представляешь? Так что номер твой утратился. Я ждала, что ты сама позвонишь, а ты пропала…

— Ой, у меня сначала было столько дел, что как-то не нашлось времени, — смущенно проговорила Дарья. — А потом тоже не собраться было никак…

Не могла же она сказать, что сразу после увольнения вообще старалась поменьше вспоминать о работе в лаборатории, потом случился Дамаск, а потом… до Эванны ли ей было!

Они немного поболтали, Дарья рассказала о поездке в Иерусалим и о поступление в аспирантуру. Последнее вызвало у Эванны восторг и водопад благопожеланий.

— Как же хорошо, что мы встретились! — сказала ирландка. — А то я через две недели уезжаю. Хоть и хочется домой, а так жалко расставаться с Константинополем, я тут прижилась, — она засмеялась, — и с коллегами расставаться жаль… Перье, правда, уже уехал, а Родригес, наоборот, собирается продлить контракт, но это, подозреваю, не только из-за науки — он тут с женщиной познакомился, и там у них, похоже, все серьезно… Лейла опять замуж вышла и уже беременна. А Контоглу жена бросила, представь! Поймала на какой-то интрижке, подала на развод и сына отсудила себе! Так что все алексеевы похвальбы на этот счет были дутыми, он теперь ходит злющий, а бедную Марфу уже затерроризировал, она спит и видит, когда защитится и сбежит от нас… Но вообще-то теперь у нас скучновато стало, как Ставрос уехал. Вроде он и разговаривал-то мало, а все-таки его острот не хватает… Правда, он в последнее время тоже был какой-то не такой…

— Не такой? — сердце Дарьи глухо стукнуло. — Стал носить белое? Или купил себе чашку в цветочек?

Эванна расхохоталась.

— Ну, нет, до этого не дошло! Просто другой он какой-то стал после Дамаска… Он в апреле в Дамаск ездил на конференцию, и вот, как оттуда вернулся, так совсем неразговорчивым стал. Ну, ты помнишь, каким он был? Так вот, все познаётся в сравнении — тогда он еще был, можно сказать, болтлив! А тут… даже язвить почти перестал, представь! Правда, Аристидис пошутил, что Севир до этого наязвился, решил отдохнуть… У нас лаборантка-то, что вместо тебя пришла, недолго пробыла — Алхимик ее довел, представляешь? Даже не знаю, чего он на нее так взъелся, все время подкалывал, осаживал… Она, знаешь, говорливая была, все время за чаем болтала о чем-нибудь поначалу, ну, а он всё язвил над ней да шутил, и еще так знаешь, жутко ядовито, он даже на Контоглу так не нападал никогда! В общем, когда он в Дамаск уехал, а она без него проработала неделю, то заявила, что с нее хватит — мол, она при нем уже дыхнуть боится, так работать невозможно. И уволилась. Ну, правда, Руфина с полставки согласилась на полную перейти, так что мы не беспокоились — к ней-то Севир претензий никогда не имел. Но он, как из Дамаска вернулся, совсем замкнулся в себе… И как будто всё думал о чем-то постороннем, даже вещества стал путать, а один раз у него чуть не взорвалась колба…

— Ого! — проговорила Дарья, слушавшая Эванну, затаив дыхание.

— Да, мы все тоже удивились! Ну, хорошо, стекло прочное оказалось, только треснуло. Бывает! Но вообще, конечно, странно, ведь раньше с ним такого не случалось…

Дарье едва удалось скрыть волнение.

— Он не ошибался в этих реконструкциях алхимических опытов?

— Никогда! Мы сами удивлялись всю дорогу! Ведь эти рецепты все, там же голову сломать как раз плюнуть, ну, ты представляешь?

— Да, я читала немного про это…

— Вот, и как он там во всем разбирался, Бог его знает, это надо какое чутье иметь… или уж волшебником быть! — Эванна засмеялась. — Он мне однажды показал средневековое описание реакции, а потом современную расшифровку, так я просто обалдела! И там ведь не только названия и термины все зашифрованы — это еще, конечно, если знать, что к чему, можно понять, — но и в пропорциях, главное, поди разберись, чего сколько брать, чтобы вышло то, что надо! А он это все как-то вот на раз делал и не ошибался! Но после той конфы… что-то пошло не так. Представь, он даже запорол несколько опытов и едва успел все закончить в срок!

— Хм… ну, — протянула Дарья, — может, он в Дамаске узнал о чем-то… сногсшибательном? Или его доклад там раскритиковал кто-нибудь?

— Кто его знает! Когда он третий раз опыт запорол, я даже не утерпела и спросила, как бы так, в шутку: что, алхимический дракон вышел из повиновения? А он пробурчал: «Дракон упустил свой хвост!» — таким тоном, что я уж побоялась дальше уточнять… Дари, что с тобой?

— Ничего, — с трудом проговорила Дарья.

— Ты такая бледная стала! Тебе плохо?

— Нет-нет, все нормально, просто голова вдруг закружилась… Но уже прошло. Это у меня сейчас бывает, я ведь жду ребенка.

— Да ты что?! Ой, как чудесно! А я-то думаю, что ты так располнела… Что же ты молчишь?! Поздравляю! Скоро?

— Через три месяца.

— И кто, мальчик или девочка?

— Не знаю, — улыбнулась Дарья. — Я попросила не говорить.

— Чтобы был сюрприз? Ну да, так интересней! — засмеялась Эванна. — Ты напиши мне обязательно, как родится, и фото пришли!

Они еще поболтали, медленно двигаясь вперед по Средней, но Дарья едва слушала, что ей говорила ирландка. Впрочем, Эванна вскоре заторопилась, пригласила Дарью, если та соберется когда-нибудь в Корк, заглянуть в гости, и они, вновь обменявшись эмейлами, простились.

Дарья забыла, куда хотела идти, и немного постояла, бездумно глядя на проезжавшие машины. Внезапно она ощутила, что ей становится нехорошо, и, завидев желтое такси, поспешном махнула рукой. Усевшись рядом с водителем и назвав домашний адрес, она закрыла глаза. «Дракон упустил свой хвост», — крутилось у нее в голове.

«Нет, это ничего не значит, — наконец, сказала она себе. — Если бы было что-то в самом деле серьезное, он дал бы понять при встрече. Но он говорил о другом. Значит, он сделал свой выбор. А я — свой. Между нами все кончено. Кончено».

Она глотала слезы, изо всех сил стараясь, чтобы таксист ничего не заметил и не стал проявлять участие и вдаваться в расспросы. А за окном сияло солнце и лилась рекой константинопольская жизнь, которая всегда так воодушевляла Дарью. Но сейчас она вдруг почувствовала себя в этом Городе чужой, словно выброшенной на обочину… как мусор.

«Нет, я не мусор! — подумала она почти злобно. — Я все равно буду жить и выживу, в какие бы ямы меня не швыряло. Я не сдамся, нет!»

Она сама не знала, кому решила не сдаваться — судьбе, дьявольским козням, Богу? Неважно. Все равно. Кто бы ни стоял за всем происходящим, она не сдастся. «Я не сдамся, — упрямо повторяла она, глядя, как таксист лавирует, обгоняя машины. — Не сдамся». 

 _______________________ 
Кусочек про цистерну написан 4 сентября 2014 г. за чашкой кофе в этой самой цистерне, и фото тогдашнее :)

предыдущее    |||   продолжение
оглавление

4 комментария:

  1. "Восемьдесят тысяч тонн воды! Какая-то нереальная цифра." -- почему нереальная? Всего-то 20х40х100 метров, к примеру.

    ОтветитьУдалить
  2. Только я не понял, это он про своего дракона, или про Дарьиного (типа, переживает что терапия не получилась)?

    ОтветитьУдалить

Схолия