24 июля 2015 г.

Восточный экспресс: Алхимик и его прошлое (14)



Севиру показалось, что мир вокруг него в очередной раз переворачивается.

— Как же это возможно? — внезапно охрипшим голосом проговорил он.

— Не знаю, — прошептала София, прижав руки к щекам. — Или лекарства, наконец, подействовали, или… молитвы этого «чудотворца»… И в обоих случаях ничего не известно, молебен-то был о «разверзении ложесн», а кто их разверзет, не уточнялось! — она истерически рассмеялась.

— Или бесплоден твой муж, а не ты, — с мрачной усмешкой сказал Севир.

София повернулась к нему, пораженная.

— Это… возможно, но… Тогда, значит, Элиша все это время врал? Но зачем?!

— Почем я знаю! Понаблюдай за ним, если увидишь, — как он воспримет новость? Или ты его уже видела?

— Нет еще… Мы только позавчера приехали. Я сначала даже не обратила внимания, но Коста теперь лучше меня следит за моими циклами, — София усмехнулась. — Заставил купить тест на беременность, и вот… Его родители поражены, Ирина считает, что это молебен помог. Свекор прямо расцеловал меня, мы вчера у них были, а она даже улыбалась мне в кои-то веки, представь! В общем, сегодня они дают званый ужин по поводу радостного события и все такое… Элиша должен придти, посмотрю, что он скажет… Да что — скажет, наверное, что вот, медицина все же помогла… А может, начнет своего «чудотворца» хвалить, с него станется!

— Послушай, а ты сама веришь, что этот молебен мог помочь? — тихо спросил Севир. — Или лекарства?

— Не знаю!.. Да я же лекарства еще до того, как к тебе вернулась, пила с пятое на десятое, а с тех пор, как мы с тобой вместе, вообще не пью. Не думаю, что это они помогли. Если Элиша врал, то это твой ребенок… Как же я хочу, чтоб он был твоим! Но все равно мы ничего не можем узнать, пока он не родится! А если все-таки не твой?.. Господи, что же теперь будет! — она снова прижала руки к щекам.

— А если он не мой, — глухо проговорил Севир, — ты… не станешь разводиться?

Она повернулась к нему.

— Как ты мог такое подумать?! Неужели я брошу тебя второй раз? Нет, никогда! Я разведусь в любом случае. Это невыносимо, они смотрят на меня как на… самку какую-то, которая должна родить наследника! Я для них не человек, а просто орудие продолжения рода… Нет, не для Косты, конечно, но… В конце концов, даже если б я его любила, я не способна пожертвовать собой только ради него, теперь я это поняла. В контракте, кажется, прописано, что при разводе дети остаются с отцом, но мать имеет право видеться с ним так часто, как захочет… Только я пока… может, это плохо, но я ничего не чувствую — ни материнского инстинкта, ни радости, ни трепета… или что там надо чувствовать?.. Как будто никакого ребенка во мне нет. Пока меня только одно радует — не надо больше спать с мужем! Но ведь и с тобой теперь тоже нельзя… Девять месяцев! Я… не знаю, как вытерплю все это…

— А я? — спросил он чуть слышно. — Правда, за это время у нас, наверное, наберутся эти сорок тысяч. Тогда после рождения ребенка ты сразу сможешь развестись… чей бы он ни был.

— Ты… на меня не сердишься?

Вместо ответа он привлек ее к себе, и они молча посидели, обнявшись. Их мир словно сжался до салона автомобиля: за окном сновали прохожие, проносились машины, шумел город — и все это казалось если не враждебным, то, по крайней мере, равнодушным и бесчувственным. И если бы Севир, по крайней мере, мог ждать этого ребенка как своего! Но впереди было девять месяцев изматывающей неизвестности.

Впрочем, время летело незаметно. Севир занимался диссертацией, но гораздо больше — переводами, каждый день засиживаясь допоздна, а потом падал в постель и тут же засыпал, времени думать о чем-то постороннем не оставалось. С Софией он виделся урывками и довольно редко, ей теперь было сложно отлучаться на тайные свидания. Если раньше родственники мужа иной раз на нее и внимания не обращали, то теперь их интересовал едва ли не каждый ее чих: да не устала ли она, не простужена ли, не расстроена ли, хорошо ли себя чувствует, не хочет ли того или этого… Муж и слушать не хотел о том, чтобы она теперь шла на работу, контракт был расторгнут, и София продолжала сидеть дома, занималась рисованием, слушала приятную музыку и читала приятные книги — об этом тоже заботились. Словом, с ней носились, как с драгоценным сосудом и каждую неделю отправляли на обследование состояния ребенка. Младенец рос нормально, все у него было на месте, а на пятом месяце выяснилось, что ожидается мальчик, и это привело Дук в дополнительный восторг. Константин после открытия собственной лаборатории, начал устраивать время от времени вечеринки у себя дома, на которые приглашал прежних друзей и новых коллег-исследователей, с которыми Софии было общаться куда интересней, чем с великосветскими барышнями. Родители Софии радовались будущему внуку, и отец успокоился от тайных тревог по поводу жизни дочери в замужестве. Свекор и свекровь порой приходили к сыну в гости, и в общении с невесткой Ирина была теперь вполне любезна — видимо, чтобы не огорчать Софию, ведь она носила наследника и не должна была нервничать.

— Кажется, за последние месяцы я научилась держать лицо лучше, чем за предыдущие два года, — однажды с усмешкой сказала она Севиру. — Сама от себя такого не ожидала. Хотя иногда все это так невыносимо, что я боюсь сорваться! Знаешь… иногда мне даже хуже, чем когда они меня третировали. Тогда они, по крайней мере, были искренни, а теперь… я чувствую себя коробкой, где лежит хрупкий груз и написано: «Не бросать!» Вот они и не бросают. А сама по себе коробка им не интересна и не дорога…

Бен-Элиша, как и предсказывала София, возблагодарил Всевышнего за скорое услышание молитв, в свою очередь получил от Дук благодарность за благочестивый совет, а уж какую благодарность получил отец-«чудотворец» Афанасий, которого снова пригласили к Дукам — на этот раз служить благодарственный молебен, — одному Богу было ведомо… Однако некоторую странность в поведении Элиши София все же заметила:

— Мне показалось, что в первый момент, когда свекор объявил о ребенке, Элиша удивился… или растерялся. Я следила за ним. И потом он несколько раз так смотрел на меня… странно. Изучающе, что ли. Хотя о «милости Божией» вещал просто медово, ничего не скажу! Но неужели он действительно врал про мое бесплодие? И что за лекарства я тогда все это время пила?!.. Плацебо, что ли? Ума не приложу, зачем Элише это было надо! Какой-то кошмар, я просто начинаю их всех там бояться!

— Не бойся! — Севир сжал ее руку. — Мысленно я всегда с тобой. Еще девять месяцев, и ты будешь свободна!

София съездила в маленький храм на окраине Антиохии, где ее никто не мог знать — к тому же она на всякий случай замоталась платком почти как мусульманка, — на исповеди рассказала об измене мужу и о ребенке. Ей назначили епитимию в виде поясных поклонов и молитв, но Севир никогда не спрашивал, выполняет ли ее София, а она не говорила об этом. Он старался не думать об этом, потому что его бесила мысль, что за любовь и за плод этой любви попы назначают наказания как за преступление, только потому, что дурные обстоятельства не дают расстаться с постылым мужем так быстро, как хочется.

— Священник старый уже, и, кажется, мой рассказ его нисколько не удивил. Или такие историю теперь в порядке вещей? — София усмехнулась и, помолчав несколько мгновений, тихо добавила: — Он сказал мне в качестве духовного совета, что я должна остаться с отцом ребенка… Только ведь я не останусь, если он не твой. Интересно, это тоже будет грех?.. Помнишь, ты спрашивал меня, по какому принципу я исполняю то или это из христианских правил, а я сказала: пока могу? А теперь я, кажется, уже ничего не хочу исполнять. Не понимаю, зачем это. Например, во всей этой истории с Дуками, если по-христиански, мне ведь смиряться полагалось и все такое. Но мне не верится, что Богу нужно такое смирение! Неужели Ему нужны бесправные рабы, неужели Ему нравится, когда ради Него унижаются перед негодяями… ну, или пусть даже просто ненормальными?! Щеку подставлять, отдавать сорочку вслед за верхней одеждой… зачем это? Получается, этот мир — место изгнания падшего человека и мы должны все время себя терроризировать, чем больше, тем лучше?

— Ну да, и в итоге увериться, что такая жизнь и есть самая лучшая, а свободы самовыражения надо бояться, — скривился Севир. — Что-то вроде синдрома заложников.

— Тебе хорошо рассуждать! — вздохнула София. — А я ведь во все это раньше верила… не то чтобы до слова, но, по крайней мере, читала Евангелие и думала, что да, вот заповеди, вот наставления, как жить… А теперь я его читаю и чувствую, что ничего не понимаю! Словно все пеленой затянуло. В Христа я верю, а вот верить во все, что написано от Его имени, даже и в Евангелии, уже не могу. Он говорит: «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди», — а какие?! Любить Бога и ближнего это еще понятно, хотя и непонятно, как можно любить всех людей… ну, по крайней мере, можно стараться никого не ненавидеть и не раздражаться, не делать зла никому, прощать обиды… Но что дальше? Все остальные заповеди якобы включены в эти две. А какая связь между «подставь щеку» и «возлюби как самого себя»? Я бы вот не хотела, чтобы мне всегда щеки подставляли, когда я буду оплеухи раздавать! Можно, конечно, и за дело ударить, но ведь многие бьют просто потому, что им это удовольствие доставляет, они так самоутверждаются… Так что ж — подставить щеку и поощрять их и дальше так поступать? Это ведь значит еще больше их портить, а какая в этом любовь? Может, любовью тут было бы, наоборот, дать отпор?

— Знаешь, я не в курсе, чему на самом деле Христос учил, да и никто, думаю, не в курсе, но вот недавно мне попалась цитата не из какого-нибудь язычника, а из Григория Богослова: «Кротость не приводит в стыд людей негодных». Отсюда прямиком выходит, что не перед всеми надо смиряться и что можно выносить определения, кто негодяй, а кто нет. Хотя это, вроде как, по другим критериям — осуждение, — усмехнулся Севир. — Ну, а если уж великие богословы раздавали неевангельские советы, то что с нас взять? Лично я вообще думаю, что после того, что ты вынесла, тебя можно в мученицы записать! А что там по этому поводу думает Христос, мы вряд ли узнаем. По крайней мере, в этой жизни.

На самом деле куда больше подлинного учения Христа его интересовал вопрос, сможет ли София действительно так легко расстаться с ребенком, если придется оставить его Дукам. Примерно в то же время, как был определен пол младенца, София почувствовала первые его движения.

— Он шевелится, Сев! — сообщила она во время очередного свидания с каким-то совсем новым выражением лица. — Так, знаешь… как будто рыбки в животе плавают. Так странно! Действительно живое существо во мне, растет, уже движется… Я молюсь, чтоб он был твой, хотя это глупо — ведь он уже чей-то, и это не изменить… Нет, он должен быть твой! Иначе все это… как-то слишком!

— Будем надеяться, — сказал Севир.

Он не стал говорить о том, что после всего случившегося он уже не уверен, что в этой жизни что-то может быть «слишком». А еще с каждой новой встречей с Софией он все яснее понимал, что если ребенок не его, ей будет трудно расстаться с ним, — и страх потерять ее снова поднимался внутри удушливым туманом…

Деньги тоже не очень-то собирались, тем более что София, поскольку не пошла работать, кредит взять не могла. Севир совсем измотался от учебы, переводов и беспокойства, и, наконец, за месяц до рождения ребенка мать приперла его к стенке и спросила, что вообще происходит и почему он в последнее время сам не свой.

— Сев, ну, ты идиот, что ли?! — возмутилась она, когда он все рассказал. — Что ты сразу-то не сказал нам с отцом, что вам деньги нужны?

— Я не решался… Думал, что вы будете сердиться на Софию за то, что она из меня деньги вытягивает…

— Глупый ребенок! — покачала головой мать. — Неужели ты считаешь, что какие-то печатные бумажки для нас дороже, чем твое счастье? Как ты вообще мог такое подумать?

— Извини, — пробормотал он, — я… в самом деле сглупил. Да еще думал… мне хотелось самому решить эту проблему…

— Весь в отца, — проворчала мать. — Такой же гордый и самостоятельный!

К моменту появления ребенка на свет нужная сумма уже была у Севира. Малыш родился 7 апреля, в день памяти святого Георгия Милитинского, и Севир решил, что это добрый знак — когда они с Софией обсуждали, как могли бы назвать своего сына, они как раз сошлись на имени Георгий. Но до того, как он получил свиток от Софии, он весь перенервничал. Роды длились почти двенадцать часов, но все завершилось благополучно. «У него синие глаза и темные волосики», — написала София. «Мой! — подумал Севир с бьющимся сердцем. — Все-таки мой?!..» Впрочем, конечно, тот факт, что Дука был блондином, не являлся определяющим — вполне могли выступить какие-то гены его предков, даже и не ближайших, — но все же можно было надеяться… и бояться. Однако бояться оставалось недолго, хотя София и не смогла встретиться с ним сразу после возвращения из роддома, ей было не вырваться из дома: у Дук несколько дней были праздничные обеды, ужины и приемы разной степени официальности, на некоторые приглашались только родственники, на другие — чуть ли не все великосветские знакомые; большие приемы давались в особняке эпарха. Но через неделю все официальные и неофициальные торжества закончились, на восьмой день младенцу нарекли имя — ни у кого из Дук не возникло возражений против предложенного Софией, — и, никонец, можно было заняться определением отцовства. Севир заранее узнал, что процедура это может быть по желанию анонимной, можно даже не сдавать кровь, а ограничиться слюной. Срочный анализ в Фонде исследований ДНК делали за три дня и двести драхм. Севир, наконец, встретился с Софией, взял у нее заветный конвертик и вместе со своим отнес в Фонд. Через три дня, проведенных, как на иголках, ответ был получен: Георгий оказался сыном Севира, никаких сомнений быть не могло.

Севир испытал невероятное облегчение, почти эйфорию после того напряжения, в котором жил девять месяцев, и одновременно безумную радость: у него был сын и совсем скоро будет любимая жена. Нужную для развода сумму он перевел на счет Софии и с некоторым злорадством предвкушал, какой удар нанесет Дукам истина об их предполагаемом наследнике. Правда, беспокоила мысль об Элише: «Хорошо бы узнать, действительно, зачем он врал и чем поил Фию! — думал Севир. — Хотя он, скорее всего, ни в чем не сознáется, он же все время намекал, что лекарства еще могут подействовать, а то, что отцом ребенка оказался не муж, можно списать на случайность… Да, какие Дуки, такой у них и лекарь, они друг друга стоят!»

На другой день он передал результаты анализа Софии. Она просмотрела заключение, сидя рядом с Севиром в машине, и со слезами радости бросилась к нему на шею. Они долго целовались, а потом она прошептала:

— У меня есть часа два. Может, заедем в «Белую лилию»?

Так называлась гостиница, где в августе они устраивали свидания. На этот раз они сняли самый дорогой номер на верхнем этаже, с огромной высокой кроватью под балдахином, с коврами, зеркалами и балконом, откуда открывался вид на горы. Они изголодались друг по другу, а теперь к этому прибавилось еще столько новых чувств: облегчение от того, что все страхи и сомнения были, наконец, позади, радость, что у них есть сын, предвкушение близкого семейного счастья… Это был волшебный час — и, конечно, он пролетел слишком быстро. Когда они отъезжали от гостиницы, Севир бросил взгляд на веселое бело-зеленое здание под красной черепичной крышей, и подумал: «Что ж, спасибо за приют! Теперь-то мы сюда вряд ли когда-нибудь вернемся». Это было правдой. Но он не знал, целуя Софию на прощание, что ему уже никогда не придется держать ее в объятиях.

На следующий день в десять утра он получил свиток: «Я сказала ему. Едем подавать на развод». Севир немного удивился, что Дука сразу сорвался ехать в суд, даже не переговорив с родителями, как видно. Из сообщения Софии было непонятно, состоялся ли у них более или менее обстоятельный разговор или нет. Севир слонялся по дому, ожидая новостей, и думал о том, как Дука должен воспринять случившееся. Конечно, он взбешен… а еще, наверное, страшно унижен. Особенно после всех этих празднеств, которые они устраивали… «Интересно, — подумал Севир, — сказала ли София мужу о том, что, скорее всего, это он бесплоден? Впрочем, Дука может сообразить и так — еще одно унижение… Нет, не хотел бы я быть на его месте!»

Между тем настал полдень, а вестей от Софии все не было. «Странно, — недоумевал Севир, — неужели там очередь?» Он уже начал нервничать, когда, наконец, зазвонил мобильник. На экране светилось имя Софии, но Севир услышал не ее голос.

— Севир?.. Здравствуй, это говорит мама Софии. Она… — тут голос всхлипнул и прервался.

— Что с ней?! — закричал Севир, холодея.

Из телефона раздалось шуршание, а потом твердый мужской голос:

— Здравствуйте! С вами говорит Димитрий Фалассис, врач-реаниматолог городской больницы святой Маргариты. Госпожа София Дука попала в автокатастрофу и сейчас находится у нас на отделении. Она хочет вас видеть. Вы можете подъехать?

— Могу, — еле выдавил Севир. — Что с ней?

— В настоящее время она в сознании, но я не могу сказать, сколько это продлится. Пожалуйста, приезжайте скорее.

Севир бросился было в гараж, но понял, что не в состоянии вести машину, и вызвал такси. Спустя четверть часа он вбежал в здание больницы, получил пропуск на отделение реаниматологии, но на входе туда его остановила медсестра:

— Вы к кому?

— Во вторую палату, к Софии, она… хотела меня видеть.

— Кем вы ей приходитесь?

— Друг, — с трудом выговорил он. — Я Севир Ставрос.

— А, да, меня предупредили. Ее палата вот здесь, первая дверь справа. Там с ней мать, и отец недавно подъехал. И еще астином только что пришел, авария какая-то странная вышла… Пожалуйста, учтите, что госпожа Дука не может много говорить, у нее сильные боли, и… в общем, постарайтесь не доставлять ей лишних страданий.

— Она… поправится?

Медсестра покачала головой:

— К сожалению, ничего нельзя сделать. Мы уже провели сканирование — внутри у нее… просто каша. Удивительно, что она еще в сознании. Ее муж погиб на месте, а она вряд ли проживет больше часа.

У Севира перед глазами все поплыло, и он оперся рукой о стойку.

— Подождите секунду, я дам вам воды, — участливо сказала медсестра, но он лишь мотнул головой и устремился к двери в палату.

В первые секунды он никого не видел, кроме Софии — она лежала на постели, бледная, с большим кровоподтеком на лбу, почти до шеи укрытая тонким одеялом, из-под которого высовывалась только левая рука; растрепанные волосы были наскоро заплетены в косу, видимо, уже в больнице. Бескровные губы чуть приподнялись в улыбке при виде Севира.

— Ты приехал! — сказала она. — Слава Богу! Я так боялась… что не успею тебя увидеть…

— Фия! — проговорил он… и больше не знал, что сказать, только смотрел на нее, а потом сел на краешек постели, осторожно, чтобы не задеть Софию, и погладил ее по руке.

— Сядь лучше сюда, Севир, — раздался мужской голос.

Он повернулся: отец Софии пододвинул к постели стул и снова вернулся на свое место — справа от изголовья. Рядом с ним сидела, скрючившись, госпожа Дионисиу, ее лицо буквально расплылось от слез.

— Здравствуйте, — сказал Севир, опускаясь на предложенный стул и подвигая его к постели так, чтобы можно было сидеть лицом к Софии и держать ее за руку.

Потом он заметил астинома, который сидел в противоположном углу, у столика, с блокнотом, ручкой и маленьким диктофоном.

— Алексей Вардис, — представился страж порядка. — Вы господин Ставрос, как я понимаю?

— Да, — кивнул Севир. — Как… это произошло?

— Мы как раз пытаемся это выяснить. На первый взгляд, потеря управления, выезд на встречную и лобовой удар, но…

Тут дверь распахнулась и в палату вошел священник — худой, с длинной редкой бородкой, в очках, интеллигентного вида. В руках у него была небольшая золотистая коробочка.

— Здравствуйте, я отец Дорофей, священник при этой больнице. Вы вызывали сюда к больной?

— Да, — ответила София. — Я хотела исповедаться… и причаститься, если можно.

Священник попросил всех выйти из палаты, и, пока они стояли в коридоре, Севир узнал от астинома подробности автокатастрофы. Она действительно выглядела несколько странно: на проспекте Иоанна Антиохийского, на длинном участке без светофоров, где машины часто набирают скорость выше дозволенной, зеленый «фатих», которым управлял Константин Дука, внезапно резко выехал на встречную полосу и врезался в грузовик. Дука погиб сразу, смятый буквально в лепешку, а София осталась жива только благодаря тому, что удар пришелся не совсем в лоб, а на левую сторону машины. Врачи скорой помощи нашли в ее сумочке мобильник и позвонили по номеру «Мама» — так удалось сразу связаться с ее родителями, а потом о несчастье сообщили и Дукам.

— Такое впечатление, что водитель нарочно вырулил на встречную, вот что странно, — сказал астином. — Я еще не успел спросить у госпожи Дуки…

Тут из палаты выглянул священник, посмотрел на Севира и сказал:

— Подойдите, пожалуйста, подержите плат для причастия. Все остальные тоже могут войти.

София причастилась, и Севир осторожно вытер ее губы красной шелковой тканью. Прочтя краткую послепричастную молитву, отец Дорофей ушел, а Севир опять сел у кровати и взял Софию за руку.

— Забери у них ребенка, — тихо проговорила она.

— Да, конечно, как же иначе!

Госпожа Дионисиу снова зарыдала, ее муж сидел на стуле прямой и скорбный. Очевидно, они уже знали правду о маленьком Георгии.

— Скажите, госпожа Дука… — кашлянув, проговорил астином.

— София, — перебила она его. — Пожалуйста, зовите меня Софией.

— Как пожелаете… Госпожа София, у меня к вам вопрос: ваш муж…

Дверь в палату снова открылась. «Кого там еще несет?!» — подумал Севир, поворачивая голову, и вздрогнул: это была Ирина Дука. Раньше он никогда не видел ее вблизи, но по фотографиям знал, что она была очень красивой женщиной, однако сейчас ему показалось, что перед ним призрак — бледный, осунувшийся, в черном костюме. Несколько секунд она смотрела на Софию, и что-то задрожало в ее лице, но она тут же справилась с собой и, оглядев присутствующих, представилась и спросила:

— С кем имею честь?.. — она переводила взгляд с Севира на астинома.

Оба представились, и Вардис хотел уступить графине место — больше свободных стульев в палате не оказалось, — но та жестом остановила его и осталась стоять. София при виде свекрови не выказала никаких эмоций, только внимательно смотрела на нее, и когда та вновь обратила к ней взгляд, сказала:

— Хорошо, что вы пришли. Я умираю. Мы с Костой ехали подавать на развод. Пожалуйста, отдайте Георгия Севиру. Это его ребенок. Севир покажет вам результаты анализа ДНК.

Графиня из бледной стала зеленой, ее пальцы, сжимавшие небольшую кожаную сумочку, разжались, и та упала на пол. Господин Дионисиу, встав, подобрал ее и вручил Ирине, та машинально взяла. Кажется, она хотела что-то сказать, но по ее лицу пробежала лишь судорога. Севир отвернулся: он не мог больше наблюдать за этой женщиной, у которой в одночасье рухнула вся жизнь, но которая все еще старалась держаться «на высоте». Возможно, кара была соразмерной ее поведению… но какой ценой!

София умирает! Разум отказывался принять это. Но она лежала перед ним такая спокойная, светлая, словно уже не здешняя, и в синих глазах, глядевших на него, не было ни отчаяния, ни сожалений, только покорность судьбе — и любовь. Она тихонько сжала его пальцы, и он ответил ей таким же пожатием. К горлу подступали слезы, но он изо всех сил сдерживался, чтобы не омрачать ей последние минуты — хватит и слез ее матери…

Молчание, повисшее в палате, нарушил астином — ему все-таки хотелось получить ответ на свой вопрос:

— Госпожа София, простите великодушно, но я все же должен вас спросить: скажите, ваш муж действительно потерял управление или сознательно вырулил на встречную полосу?

Родители Софии вздрогнули и ошарашенно посмотрели на Вардиса, а у графини, наконец, появился голос:

— Как вы смеете?! Мой сын не мог…

— Прошу прощения, госпожа Дука, но я задал вопрос госпоже Софии, — твердо прервал ее астином.

София бросила краткий взгляд на свекровь и ответила:

— Не знаю. Я в этот момент смотрела в другую сторону.

Она сказала это спокойно, глядя Севиру в глаза, и он внезапно ясно понял: Дука сделал это сознательно. Из них двоих в конечном итоге «собственником» оказался именно он. Раз получив Софию, он не хотел отдавать ее другому даже после ее измены, и эта автокатастрофа была печатью собственника — отголоском первобытного сознания, чем-то вроде индуистского ритуала сати… Но София не хотела, чтобы свекровь знала об этом. Умирая, она не хотела мстить. Она всех прощала — и мысленно просила его, чтобы и он простил. Кажется, у него задрожали губы, и тут же он почувствовал пожатие ее пальцев, на мгновение прикрыл глаза, а потом посмотрел на нее и попытался улыбнуться. У него получилось — одними уголками рта.

Графиня между тем порылась в сумочке, шагнула к кровати, и рядом с рукой Севира легла золотисто-белая визитка. А потом Ирина склонилась, коснулась губами лба невестки и, быстро выпрямившись, покинула палату, ни с кем не прощаясь.

Теперь настала полная тишина, даже госпожа Дионисиу уже не всхлипывала. Севир и София смотрели друг на друга и не сразу осознали, что астином опять что-то спрашивает.

— Госпожа София, могу ли я задать еще один вопрос: о чем вы с вашим мужем говорили по дороге, перед аварией?

— Слушайте, вы! — вдруг воскликнул господин Дионисиос. — Отстаньте уже от нее, а? Какая вам разница, сделал Коста это вольно или невольно? Он мертв, и все это уже не имеет значения! И хватит задавать свои дурацкие вопросы!

— Пожалуй, вы правы, — стушевался Вардис.
 
О чем они говорили перед аварией? Спросил ли Дука, кто именно отец ребенка? Ответила ли София? Сказала ли она ему, что Элиша обманывал их все это время? Севиру не суждено было узнать это. В те минуты, сидя у ее постели, он и не хотел этого знать. А потом…

София внезапно вздрогнула, поморщилась, судорожно вздохнула и, стиснув его руку, проговорила:

— Севир… поцелуй меня…

Он встал, склонился к ней, опершись рукой о спинку кровати, и осторожно коснулся запекшихся губ. Несколько мгновений они близко-близко смотрели друг на друга, а когда он снова сел и взял ее за руку, София прошептала:

— Я люблю тебя!

— Я тебя тоже, — тихо сказал он.

София попыталась улыбнуться, но по ее телу пробежала судорога, потом еще одна, она выдохнула: «Господи!» — и стиснула руку Севира, а в следующий миг синие глаза затуманились и неподвижно уставились в потолок.

Севир опустился на колени перед кроватью, прижался лбом к руке Софии и заплакал.


предыдущее    |||   продолжение
оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия