3 июля 2015 г.

Восточный экспресс: Алхимик и его прошлое (8)



Они все время были вместе, купались, загорали, гуляли, по вечерам ходили на танцы и в кофейни или просто бродили по берегу. Утром Севир вставал рано и шел к морю собирать самые красивые ракушки, потом отдал их местному умельцу, чтобы тот сделал из них ожерелье, серьги и браслет. Севир подарил их Софии во время прогулки у моря, на закате. Они долго шли по берегу, удалились от пляжа, вокруг было безлюдно, и только тогда Севир достал подарок. Он сам стал надевать на Софию украшения, она уже загорела, и бело-розовые лакированные ракушки точно светились на ее коже. Когда Севир застегнул браслет на тонком запястье, он не смог сразу выпустить узкую теплую ладонь, ему ужасно хотелось поцеловать Софию, но он только поднес к губам ее руку. И тут девушка порывисто обняла его и прошептала:

— Севир, прости меня, я так издевалась над тобой, но все это ужасное, что я говорила, это ерунда, неправда, я… больше не буду такой врединой, — она посмотрела ему в глаза. — Я люблю тебя.

Он даже перестал дышать от счастья, а потом наклонился и поцеловал ее — просто коснулся губ и тут же отстранился. София спрятала лицо у него на груди, и они немного постояли в обнимку. А потом долго сидели на берегу у самой воды и учились целоваться. Солнце село, море зеленовато светилось, на темном небе проступали звезды, волны ласково плескались у ног, и казалось — весь этот мир существует только для них… В свой съемный домик они вернулись поздно, отец выглянул из спальни, кажется, с намерением пожурить детей, но, поглядев на них, только улыбнулся и скрылся за дверью. Севир чувствовал себя таким счастливым, что ему хотелось счастья для всех, даже для своих школьных врагов: в этот вечер он, казалось, любил всех и не мог ни о ком думать плохо.

Счастье первой любви было таким глубоким и ярким, что время словно бы исчезло — Севир и не заметил, как промелькнули два года до окончания школы. Они с Софией будто заново узнавали друг друга, смотрели на мир новыми глазами, много гуляли вдвоем и не могли наговориться, а иногда просто бродили, держась за руки и молчали, только порой переглядывались с улыбкой. А еще была нежность, поцелуи, прикосновения, тайное предвкушение большего. София сдержала обещания и больше не мучила Севира, а он, памятуя ее слова про «собственника», старался не ревновать ее к другим парням, с которыми она так или иначе общалась — впрочем, теперь это было легко, ведь он знал, что она любит его. С друзьями он теперь проводил времени меньше, чем раньше, но Лев не страдал — у него тоже завелась подруга, — а Каллист еще больше ушел в учебу: его целью было по окончании школы получить «Золотой лавр» и поступить в Константинопольский университет.

После выпускного бала, когда Севир провожал Софию до дома, он достал из кармана маленькую коробочку и, ужасно волнуясь, сказал:

— Фия, я хотел сделать тебе подарок… то есть это не совсем подарок… В общем… я хочу, чтобы мы обручились. Ты согласна стать моей невестой?

— О! — выдохнула она растерянно, чуть краснея. — Я… да, я согласна! Но… ведь обручаются в церкви, кажется?

— Нет, это не обязательно, — быстро проговорил он. — Смотри!

Севир открыл коробочку: на черном бархате поблескивали два тонких серебряных кольца.

— Мы можем обменяться ими и пообещать хранить друг другу верность… вот.

София осторожно вынула из коробочки большее кольцо, Севир взял другое и надел ей на палец, тихо проговорив:

— Обещаю любить тебя до конца жизни и хранить тебе верность в радости и в горе, и это кольцо да будет залогом моего обещания.

Потом и она надела ему кольцо, повторив то же самое, и они поцеловались. Так окончилась школьная пора. Начиналась хотя еще не совсем взрослая, но уже новая жизнь.

Впоследствии Севир не раз задавался вопросом, как бы развивались события, если б они с Софией и дальше учились вместе. Может быть, все было бы иначе?.. Но они пошли в Антиохийский Университет на разные факультеты: она — на химический, он — на исторический. Севир еще в конце девятого класса понял, что хочет заняться историей профессионально. Поначалу он углубился в византийскую историю после Реконкисты, заинтересовавшись историей семейства Дук, но вскоре его затянул этот бурлящий водоворот лиц и событий. Дуки отошли на задний план, тем более что ему удалось подрезать амбиции школьных недругов, а вот история в целом увлекала его все больше: в этом котле веков кипела такая смесь фактов, легенд и загадок, что по сравнению с ней химические реакции казались не слишком интересными. Отец слегка посетовал, узнав, что сын не хочет идти по его стопам, но одновременно обрадовался тому, что Севир собирается стать ученым. Мать тоже была довольна, а сестра, пританцовывая вокруг него, воскликнула:

— О, классно! Ты станешь гениальным ученым, будешь богатым, купишь авто и катер и женишься на самой красивой девушке! И у вас будет красивый дом и много-много детей!

— Катер-то ему зачем? — засмеялась мать. — По Оронту что ли гонять? Да и дом у нас просторный, всем хватит места. Это вот, гляди, тебя муж заберет к себе и у вас будет много-много детей!

— А я не пойду замуж! — гордо заявила Маро. — Я стану великой балериной, а мужчины все пусть смотрят на меня и восхищаются!

— Я тоже так рассуждала, когда мне было шестнадцать лет, — усмехнулась госпожа Ставру.

Севир не думал о научной деятельности в свете благосостояния, которое она могла принести, но теперь осознал, что, сделавшись успешным ученым, он действительно станет богатым человеком. Что ж, это прекрасно: они с Софией ни в чем не будут нуждаться! Но пока он по-прежнему откладывал деньги из тех, что выдавались ему на карманные расходы, чтобы купить ей очередной подарок: до предполагаемой состоятельной жизни было еще несколько лет, а тянуть деньги у родителей он не хотел.

Летом мать снова предложили Севиру пригласить Софию отдохнуть вместе с ними на море — на этот раз на Хиосе и всего две недели во второй половине июня, поскольку в конце июля начинались вступительные экзамены в Университет и к ним надо было подготовиться. Хиос славился душистой смолой, известной еще с античных времен, которую мастиковое дерево давало только здесь, древними селениями с каменными постройками времен генуэзского владычества, Новым монастырем с великолепными мозаиками одиннадцатого века и богатой библиотекой с редкими рукописями, средневековой крепостью и стенами единственного города, живописными пляжами, а также весьма своеобразным местным населением. Это был исключительно православный остров: нигде не высилось ни одного минарета, а в местных лавках напрочь отсутствовали турецко-мусульманские сувениры. Хиосцы называли себя «истинными греками», с самого начала Реконкисты восприняли в штыки новую политику императоров по отношению к туркам и решительно отказывались считать «неверных» такими же подданными Империи, как православные эллины. Как ни удивительно, традиция сохранилась на протяжении пятисот лет: хиосцы до сих пор не вступали в брак с теми, в ком текла турецкая кровь — это считалось «предательством дела эллинизма», — и предпочитали родниться в основном между собой и с греками, жившими на соседних островах. Вероятно, вследствие этого местные жители почти поголовно были потрясающе некрасивы, особенно женщины, а «греческий профиль», которым они очень гордились, наводил на мысли, скорее, о первобытных людях, чем об античных статуях: низкий скошенный лоб, практически без переносицы переходящий в длинный нос, и плохо развитый подбородок. По этому треугольному профилю хиосца сразу можно было отличить от туриста.

Софию шокировала внешность местного населения — впрочем, весьма дружелюбного к туристам, тем более что турки сюда почти не приезжали, — но зато все остальное привело девушку в восторг. Отец Севира взял в аренду автомобиль, и они побывали во всех интересных местах Хиоса. Мать и София накупили себе всевозможной косметики с добавлением мастики, отец — мастикового ликера, а Севиру понравилась синяя поливная керамика в деревне Местá — изделия местного умельца, — и он купил подвеску на стену в виде плывущего по волнам корабля. В этой деревне они провели полдня — бродили по невероятно узким мощеным улочкам средневекового селения-крепости, заглядывали в заброшенные дома с крошечными комнатами, часто без окон, с каминами прямо в стенах и нишами для вещей, постояли немного в миниатюрном храмике, где поместился бы от силы десяток прихожан, нашли лестницу наверх и, поднявшись, стали переходить с крыши на крышу по верхам узких арок. Почти все местные жители выехали из старых домов, хотя об их недавнем повсеместном присутствии еще говорили вмонтированные в стены у дверей электросчетчики и торчащие там и сям во двориках фруктовые деревья. Туристов здесь было немного, и Севир предложил выйти в жилую часть села, купить еды и пообедать в каком-нибудь старинном жилище. София с радостью поддержала идею, а родители Севира предпочли отобедать цивилизованно, в местной таверне.


Купив на местном мини-рынке пирожков с бараньей требухой и с рыбой, домашней колбасы, больших черных оливок, немного острого перца для Севира, пирожное с привкусом мастики для Софии и бутылочку мастикового ликера, молодые люди уединились на верхнем этаже одного заброшенного каменного дома: тут была небольшая комната с крохотным окошком под потолком, двумя стенными нишами и выходом на залитую солнцем террасу; над входом из стены торчал старинный фонарь со вставленной в него электрической лампочкой. Севир предусмотрительно приобрел на рынке плетеный коврик, на который они и уселись, привалившись спиной к каменной стенке и прижавшись друг к другу, разложили на пакетах еду и принялись пировать. Правда, сидеть было жестковато, но зато «аутентично» — вряд ли местные жители в суровом средневековье баловались мягкими коврами и пуховыми тюфяками.

— Вот интересно, как же тут все-таки жили люди? — задумчиво проговорила София, отправив в рот последний кусочек пирожного и облизав пальцы. — Как думали, что чувствовали? То кажется, что в целом, наверное, все было так же, как у нас, только декорации другие, а то думаешь: как же в таких жилищах можно думать и чувствовать по-нашему? Это же совсем другое ощущение мира! Мы вот пришли, едим, пьем, нам весело, у нас романтика, потому что вечером нас ждет теплый дом и мягкая постелька… А жили бы мы годами в таком каменном мешке и спали бы в лучшем случае на соломе, целыми днями бы не книжки читали, а в поле овец гоняли или мастику эту собирали — и что тогда? Наверное, было бы уже не до романтики. Пришел, слопал кусок мяса или корку хлеба, завалился на солому, не раздеваясь… Ни тебе душа, ни мягкой одежды… Брр!

— Так это нам есть, с чем сравнивать, поэтому нам и брр, — засмеялся Севир. — А они были привычные к такой жизни. Ладно солома! Тогда ведь, например, лечили без наркоза, а тоже и операции делали, и все, что угодно. Мне как раз это куда сложнее представить! А спать на соломе… Вот мы сейчас тоже на циновке сидим — ничего, терпимо. Особенно вдвоем!

Он посмотрел на Софию, она улыбнулась и положила голову ему на плечо. Он обнял ее и поцеловал. В каменной каморке было тепло, сухо, солнечное пятно окошка подползало к их ногам, выпитый ликер приятно согревал внутренности. София была жаркая, ее губы пахли мастикой и были еще сладкими от пирожного. Он углубил поцелуй, она ответила неожиданно страстно, запустила руки в его волосы, он совсем развернулся к ней, задев ногой пустую бутылку от ликера, и та со звоном покатилась к дверному проему. Дыхание сбивалось, мысли тоже. Скоро его руки оказались у Софии под кофточкой, блуждая по бархатной горячей коже. До сих пор он старался сдерживать такие порывы, хотя с прошлого лета ему то и дело приходилось бороться с соблазном зайти дальше поцелуев и объятий, — но ведь теперь они уже были по-настоящему женихом и невестой, и это придало смелости. София не сопротивлялась, напротив — стала расстегивать его рубашку, чтобы тоже коснуться его. Он неловко поцеловал ее в шею, а потом решительно стянул с девушки кофточку и снова нашел мягкие ароматные губы, одновременно освобождаясь от рубашки. София прерывисто дышала, ее руки блуждали по его спине. Это было волшебно — ощутить ее обнаженную грудь под своими руками, а потом коснуться губами. Его пальцы уже взялись за молнию на ее брюках, когда София внезапно сжалась и отстранилась, прошептав:

— Нет, Сев, пожалуйста, не надо! Не сейчас…

Его точно окатили холодной водой. Он сидел на циновке и растерянно смотрел, как девушка, поднявшись, смущенно надела кофточку, а потом подняла с пола его рубашку, отряхнула и, опустившись рядом с ним на колени, положила руки ему на плечи и быстро проговорила в самое ухо:

— Не обижайся, пожалуйста, я… правда не могу сейчас… то есть вообще до свадьбы. Это… мне потом придется на исповеди говорить, и… Я очень хочу, ты не думай, но… мне нельзя, понимаешь?

— Понимаю, — буркнул он, вставая и надевая рубашку. — Но неужели это так важно? Ведь мы жених и невеста, а не… случайные попутчики!

— Не знаю, — тихо ответила София, опустив голову. — Это ведь не оговаривается. Знаешь, я духовнику рассказала, что мы обручились, и он сказал, что это очень хорошо и правильно, но что до венчания непременно надо соблюдать целомудрие…

Кажется, она была расстроена не меньше Севира, а может быть, даже и больше — из-за того, что огорчила его. Но в этот первый момент острого разочарования ему пришла мысль, что София любит его, быть может, не так сильно, как он ее — иначе как бы она устояла? Неужели ее действительно удержала сила благочестия?.. Но он тут же отогнал такую мысль — сомнение в силе чувства возлюбленной казалось ему предательством.

— И потом, — добавила София, — если вот так просто… ребенок же может быть! Представляешь, что тогда будет? У нас у соседки дочка вот так забеременела — и знаешь, как моя мама возмущалась ее поведением? Я даже боюсь подумать, что за скандал был бы, если б со мной такое случилось…

Севир был несколько ошарашен: о том, что за один раз можно зачать ребенка, он как-то не подумал. Но ведь все равно, даже если он предложит ей предохраняться, она не согласится… Обидно!

Впрочем, этот случай был единственным облачком на их горизонте за всю поездку, и Севир постарался выкинуть его из головы. Отчасти он утешился соображением, что в такой ситуации тоже есть своя романтика: он, как рыцарь, испытывается на верность и терпение, дожидаясь того часа, когда поведет под венец свою прекрасную даму. Кроме того, Софии пообещала в феврале, когда ей исполнится восемнадцать, поговорить с родителями насчет замужества, и Севир ободрился: ждать-то осталось не так уж долго!

Многие из его одноклассников, как и вообще из их потока, естественно, поступили на химический факультет, кто-то пошел в медицинский, некоторые, как Каллист, уехали искать премудрости в Константинополь или Афины. Лев, как и София, поступил на химфак. Туда же пошел и Константин Дука.

Исторический и химический факультеты находились в разных зданиях, хотя и недалеко друг от друга, в центре города, на берегу Оронта. Лекции у Севира и Софии не всегда оканчивались в одно время, к тому же и он, и она, собираясь после Университета посвятить себя науке, сразу подошли к делу серьезно: библиотека, студенческие конференции, факультативные лекции… Но круг общения и направление занятий у них теперь отличались. Не то чтобы это отдалило их друг от друга, но теперь оба стали самостоятельнее, не было больше ежедневных проводов домой — Севир заходил за Софией только иногда, если лекции у них кончались в одно время и никто из них не задерживался в Университете или в библиотеке. Хотя встречались они по-прежнему почти каждый день — или, просидев в библиотеке до вечера, ужинали после в какой-нибудь кофейне, или заранее договаривались о встрече после занятий, — в целом они теперь проводили вместе меньше времени, чем раньше.

Трудно сказать, насколько сильно такая перемена огорчала Софию: у нее теперь было много новых знакомых, какие-то новые подруги — и, конечно, новые поклонники. О последних она порой рассказывала Севиру за чашкой кофе, легко и шутливо, так что это не вызывало у него ревности, хотя втайне ему бывало неприятно, что те парни видят ее теперь даже чаще, чем он. Она носила на пальце серебряное колечко, и порой они мечтали о будущей свадьбе, но временами Севиру казалось, что из отношения к нему Софии исчезла прежняя трепетность и… сосредоточенность, что ли. Словно она привыкла к тому, что он ее жених, любит ее и готов за нее в огонь и воду: все это чудесно, но это уже некая данность, которая никуда не уйдет, а потому можно не волноваться… А у него по-прежнему замирало сердце каждый раз, когда он видел ее, и все трепетало внутри, когда он касался ее губ. И с каждым днем сильнее и сильнее хотелось всего… но приходилось смиряться и терпеливо — точнее, с величайшим нетерпением! — ожидать февраля и заветного разговор Софии с родителями. Насчет мнения собственных родителей Севир не беспокоился: даже если они воспримут идею его скорой женитьбы в штыки, это его не остановит, ведь в декабре ему будет восемнадцать, он станет совершеннолетним — а значит, получит полное право распоряжаться своей судьбой, как ему вздумается!

Однако на христианство он втайне заимел зуб. «Неужели и другие религии состоят из таких дурацких запретов?» — думалось ему, и на зимних каникулах он решил, как и собирался в детстве, наконец, разобраться окончательно с «религиозным вопросом». Он читал очень быстро, так что за две недели изучил несколько книг о православии и католичестве, исламе, буддизме и индуизме, даже о культах разных аборигенов и неоязычников. Впрочем, последние, по крайней мере, в Византии, своим отцом-догматистом считали Георгия Гемиста Плифона, чьи сочинения Севир прочел еще в школе. Религия великого гуманиста оказалась верой ученого, а не мистика, и было, в сущности, неясно, зачем вообще при таком мировосприятии нужны какие-то молитвы богам: живи в согласии с разумом, занимайся науками, наслаждайся красотой мира и будь счастлив! Зато воззрения Плифона на монашество Севиру понравились. Конечно, после реформ Льва Ужасного медовая жизнь монашеского сословия, вызывавшая у Плифона такое раздражение, закончилась и черноризцам пришлось питаться от трудов рук своих почти как во времена первых египетских подвижников, но Севиру, как и Гемисту, казалась странной сама монашеская идеология.

«Если Бог действительно хочет привлечь к себе всех, как утверждают христиане, — думал Ставрос, — то почему идеалом жизни должен быть отказ от всего, что Он же сам даровал людям? Он создал огромный и разнообразный мир с тысячами разных животных, растений, прекрасных мест, безграничный космос вокруг, который можно бесконечно исследовать, дал людям разум, благодаря которому они научились делать множество вещей, нужных в быту или просто украшающих жизнь, вкусно готовить, шить красивую одежду, дал всякую пищу, способности тонко чувствовать и наслаждаться красотой, едой, друг другом… А у христиан получается, чтобы Ему угодить, надо от всего этого отказаться, всю жизнь питаться скудно и малоусладительно, ходить в рубище, поменьше общаться с людьми, а с противоположным полом даже и не встречаться, сидеть на одном месте и не видеть ничего из созданного в мире Богом, а ум использовать только для молитвы и чтения нескольких благочестивых книг… И все это для того, чтобы увидеть божественный свет и познать мистический экстаз, потому что иначе его не достичь?»

Чтобы узнать, что это за божественный экстаз, ради которого нужно терпеть подобные лишения, и который, если верить христианским авторам, и будет составлять блаженство человека после смерти, Севир ознакомился с некоторыми сочинениями трех самых известных православных мистиков — Симеона Нового Богослова, Каллиста Ангеликуда и Георгия Эфесского, — но они его не вдохновили: божественная любовь местами описывалась такими натуралистическими терминами, что слишком походила на сублимацию эротических желаний и фантазий. «Посиди на хлебе и вареных бобах, при постоянном недосыпе, многочасовых службах и келейных молитвах, без женщин и без друзей, так еще и не то привидится!» — усмехался Севир. Экзальтированные писания католических визионеров еще больше наводили на мысли не об обожении, а о психических расстройствах. Ислам смотрелся как упрощенная смесь христианства с иудаизмом: в этом, правда, была своя привлекательность — по крайней мере, путь в рай значительно расширялся и по нему могли пройти вполне обычные люди, а не только монахи или стремящиеся им подражать, — но насчет божественности полученного Мухаммедом откровения возникали большие сомнения. Восточные религии Севира впечатлили больше — их картина мира куда лучше, как ему показалось, сочеталась с научными открытиями последнего времени и даже с современной психологией. Правда, поверить в проявления Бога в виде пантеона индуистских божеств, пусть даже в качестве символов Единого, Севиру было сложно, так что больше всего ему понравилась буддистская концепция. Однако мантры, йогические асаны, отказ от мяса и вина да и вообще нирвана как цель стремлений его как-то мало привлекали.

«Дисциплинировать сознание вполне можно и научной работой, а тело — занятиями той же борьбой, — подумал он. — И если уж принимать символических богов или рациональную религию, то для нас, наверное, лучше Плифон с его платонизмом — по крайней мере, привычнее. Вот философия у буддистов интересная, будет время — может, изучу поподробнее… А из теистических религий, пожалуй, самое красивое учение о Боге как таковом создало христианство, хотя, наверное, и самое сложное. Но эта аскетика — чем так жить, лучше и не жить вовсе! Да и что в этом христианского? Основа сворована у стоиков и киников, а любители божественного эроса навесили еще своих заморочек, запретов и странных преданий… А уж эти зверские уставы придумали какие-то мазохисты, наверняка! Если это и можно назвать творческим истолкованием Евангелия, то слишком уж оно вольное, и в любом случае непонятно, почему этому непременно нужно следовать теперь».

Ему казалось, что Бог вряд ли стал бы создавать весь этот мир и наделять человека таким количеством разных способностей, в том числе к наслаждению земными вещами, чтобы человеку всего лишь было от чего отказаться ради божественной любви. Да и что, собственно, известно о Боге доподлинно? Видениям и откровениям Севир не доверял, история создания священных текстов была уже достаточно изучена, чтобы не спешить верить в богодухновенность каждого их слова, а позднейшие пласты традиций в свете исторических фактов тем более казались чем-то «слишком человеческим». Если же доверять эмпирическому опыту, прежде всего опыту мистиков, достигавших соединения с Богом, что, по логике, и представляет главную цель религиозной жизни, то как знать: быть может, все эти божественные экстазы или, как выражается современная психология, измененные состояния сознания — на самом деле просто некая естественная ступень развития человеческой психики? Иначе почему испытанное древними святыми так похоже на то, что испытывают современные люди при опытах с расширением сознания разнообразными, отнюдь не аскетическими приемами?..

Однажды он попытался обсудить тему религиозных запретов и правил с Софией — как раз в тот день, когда она сообщила, что мать резко воспротивилась ее идее немедленно выйти замуж. Госпожа Дионисиу, в свое время вступившая в брак спустя два года по окончании института, видимо, считала это наилучшим вариантом и, когда дочь заявила, что они с Севиром хотят пожениться, принялась ее вразумлять: «Да ты что?! Ты только в университет поступила, тебе еще учиться и учиться, а ты — замуж прыгать? И что дальше?» А дальше выходило, что самостоятельно жить им сейчас негде и не на что, если только у Ставросов, но тогда Софии придется практически сесть на шею свекрови, каковая перспектива ее матери не очень-то нравилась, а главное — что, если ребенок? «Ты знаешь, что такое ребенок? — патетически воскликнула мать Софии. — Это — прощай, учеба!» В общем, госпожа Дионисиу поставила дочери ультиматум: София должна была проучиться хотя бы три курса, а с четвертого уже начнется практика и они с Севиром, может, найдут подработку, у них появятся какая-то самостоятельность, — а пока она родительского благословения на свадьбу не даст. «Вы еще дети, вам учиться надо, а не о женитьбе думать!» — заявила она. Господин Дионисиу не был столь категоричен, но в целом поддержал супругу, сказав, что если чувства молодых людей серьезны, то они вполне могут еще года два-три подождать, ничего им не сделается: он за матерью Софии три года ухаживал, зато они до сих пор вместе, а его друг, например, женившись на втором курсе, на третьем уже развелся — «куда это годится?»

Обескураженная София не нашлась, что им возразить: хотя в своих и Севира чувствах она была уверена, но как-то не думала о бытовых подробностях будущей семейной жизни, а теперь нарисованная матерью картина в самом деле показалась ей не очень заманчивой. Пускаться же с родителями в объяснения насчет того, что жениху не терпится вкусить любовного эроса, она тем более не решилась: ее родители, хоть и не были рьяными поборниками традиционного благочестия, к вопросу целомудрия до брака относились строго.

— И что теперь? — мрачно спросил Севир. — Еще два года ждать?

— А что делать? — уныло ответила София. — Но ведь два года это не так уж много, с другой стороны… Слушай, я до сих пор помню, как ты мне в любви признался, как будто это вчера было, а ведь уже три года прошло! Время летит, мы и не замечаем…

— Ну да… только… Ты правда веришь, что все вот эти христианские правила поведения имеют отношение к Богу? Не делать людям зла или молиться, иногда поститься, делать какие-то духовные упражнения — такое и в других религиях есть. Но в христианстве, по-моему, напридумывали больше всего запретов… даже не на радости жизни, а вообще на саму жизнь! По сути от жизни в большинстве ее проявлений надо отказаться, чтобы стать святым. Но отказывается мало кто, а все остальные… Вот ты — что для тебя христианство? Ты же, наверное, не собираешься становиться святой? Ты ведь мало что соблюдаешь из того, что вроде бы требуется — я же читал про вашу религию… То есть что-то считаешь для себя обязательным, а что-то нет. Но по какому принципу?

— Наверное, по принципу: пока могу, соблюдаю, — усмехнулась она. — Конечно, вряд ли все эти правила божественны, но я думаю так: если было много святых и просто хороших христиан, которые это соблюдали, то почему бы и мне так не делать? Ну, по мере сил, конечно… То есть существует некий проторенный и проверенный многими людьми путь, зачем же мне искать каких-то своих дорог? Мы же вот, например, науки изучаем по готовым методикам, учебникам, сначала попроще, потом посложнее… А тут тоже как бы духовная наука: люди, которые в ней преуспели, написали, как ею заниматься, так почему я должна все это отвергать? Я же не Моисей и не апостол, мне Бог откровений не давал. Понятно, что все написанное у святых соблюдать невозможно, многое и не подходит нашему времени, но что-то же можно делать по правилам, и вообще… Какие-то общие принципы должны оставаться неизменными, мне кажется, раз Бог и во времена тех святых, и теперь один и тот же, — она взглянула на Севира и вздохнула. — А ты, конечно, сердишься, что мы с тобой до сих пор на одних поцелуях сидим… и дальше придется сидеть?

Он чуть покраснел.

— Не сержусь, — ответил он, не глядя на нее, — но… иногда досадно. Я в этом просто смысла не вижу! Неужели Бог осудит двух любящих людей, если они не дождутся, пока поп над ними какую-то молитву прочтет? Для всемогущего и всеведущего Творца это как-то слишком мелко, тебе не кажется?

— Не знаю, — пробормотала София. — А… для тебя это так нестерпимо важно? Я имею в виду — попробовать непременно уже сейчас?

Севир смутился.

— Ну, я, конечно, могу подождать, — проговорил он. — Ты не думай, что я из-за этого могу… разочароваться или что-то такое! Просто иногда… ужасно хочется!

— Мне тоже, — призналась она. — Но все-таки я… не готова и это тоже нарушить. Да еще, представляешь, потом на исповеди придется говорить — неприятно это! У нас хороший духовник, но знаешь, мне что-то не хочется ему такие вещи говорить… Это я еще от родителей бы скрыла, а ему я лгать все-таки не могу… это будет неправильно. А если скажу, то ведь он, скорее всего, все равно запретит до свадьбы, и что тогда? Один раз попробуем, а потом опять… поститься? Получается, все равно смысла мало…

— Знаешь, если честно, я вообще не понимаю, как вы на исповедь ходите и говорите о таких вещах… да вообще, хоть и не о таких, какая разница! Я и с родителями-то не стал бы говорить о таком личном, и с друзьями не обо всем бы стал… А тут что? Какой-то поп — он же тебе чужой, по сути! Что он о тебе знает? Что он вообще в жизни понимает? Еще когда люди со своими проблемами к психологу ходят, это можно понять — психологов все-таки учат работать с людьми. Но попов, как я знаю, никакой психологии профессионально не учат. Так на кой вообще им свой интим вываливать?! Бред какой-то! Не понимаю. Если надо Богу грехи исповедать, так Он и без попа тебя услышит, я думаю. Поп тут зачем? Я вот читал, что до десятого века обязательной исповеди перед попами не было вообще, каждый сам каялся перед Богом, как умел. Это всё монахи навязали, открытие грехов непременно попу и прочую бредятину. Я бы в жизни никогда не пошел к какому-то непонятному попу про себя что-то рассказывать! Как по мне, это не на духовную жизнь похоже, такая исповедь, а на стриптиз!.. Извини, — опомнился он. — Я не хочу критиковать твою веру, но в этих религиозных практиках мне в самом деле многое кажется странным.

— Мне тоже не все понятно в этих практиках, — призналась София после небольшого молчания, — и исповедоваться бывает иногда неловко, даже и без всякого там интима… Но что же делать? Не могу же я в Церкви революцию устраивать! Как ты себе это представляешь: я приду к отцу Дионисию и скажу, что хочу жить по правилам девятого века и на исповедь ходить больше не буду? Ну, так он меня и причащать не будет… Я не знаю, плохая эта традиция или нет, но она уже тысячу лет существует, мне ли ее ломать? Я человек невоинственный, — она улыбнулась, — да и голос мой в Церкви ничего не значит… Слушай, ну, давай все-таки потерпим еще, а? Ну, кто же знал, что… Я вчера полночи проплакала после этого разговора с родителями! Так надеялась, что все будет хорошо, а вот… Но ведь ты же не разлюбишь меня из-за этого? — она заглянула ему в глаза.

— Я никогда тебя не разлюблю! — тихо сказал он и поцеловал ее.

Это был их единственный разговор о религиозных правилах. Позиция Софии была Севиру более-менее понятна, однако сам он остановился на мысли, что Бог-Творец существует и, видимо, как-то управляет созданным Им миром, но как именно, точно узнать невозможно — как невозможно доподлинно узнать и то, каков этот Бог и «чего Ему от нас нужно». По крайней мере, не получив какого-то собственного откровения — а таковым он похвастаться не мог, идея же «до посинения» поститься и молиться ради того, чтобы угодить Богу или получить от Него откровение, казалась ему более, чем странной. «Если Бог дал мне столь сложно устроенный мозг, то уж конечно, не затем, чтобы я использовал его только для непрестанного повторения молитвы — для этого хватило бы и одной извилины!» — усмехнулся Севир и, вернув все книги на религиозные темы в библиотеку, со спокойной душой занялся учебой и чтением научной литературы: если уж решил стать ученым, нельзя терять время зря!

С прежними школьными друзьями Севир общался теперь мало. Каллист поступил в столичный Университет и время от времени писал по электронной почте: судя по этим посланиям, он весь был в учебе, а в качестве отдыха от нее изучал Константинополь. Лев свободное время предпочитал проводить со своей девушкой, но иногда Севир встречался с ним в каком-нибудь баре за бокалом «Эфеса» и разговаривал о житье-бытье. У Льва и Мавры не было в личной жизни таких проблем, как у Севира — они не отягощали себя правилами христианской нравственности, — однако о свадьбе в обозримом будущем не было и помину. Пока они жили по очереди то у него, то у нее, а то и вовсе отдельно — «надо же и отдыхать друг от друга иногда».

— Я вообще не думаю, что женюсь в ближайшие десять лет, — сказал Лев другу. — К чему это все — венчание, регистрация? Хочешь жить с кем-то — живи, не хочешь — твоя воля, кому какое дело! Это там, может, ради детей еще нужны какие-то документы, но детей мы точно сейчас не будем заводить. Вот окончу Универ, поработаю где-нибудь, а там видно будет. Зачем себя связывать так рано? Я ж не отпрыск какого-нибудь великого рода, от которого ждут наследников! — он засмеялся.

Севир слушал его и размышлял, что, наверное, хорошо жить с таким легким отношением к этим вопросам — только вот у него так не получалось. «Отдыхать друг от друга»? А он не понимал, как можно друг от друга устать, если любишь — по крайней мере, он еще ни разу не чувствовал рядом с Софией ничего похожего на усталость. Наоборот, ему всегда было мало времени, проведенного с ней. Ему хотелось надеть ей на палец золотое кольцо, знать, что она принадлежит ему навсегда, каждый день засыпать и просыпаться рядом с ней… Может, он и правда «собственник»?..

— А что там Дука поделывает, кстати? — спросил он.

— О-о, Дука дукствует по полной! — хохотнул Лев. — Катается на новеньком «фатихе», одевается, что наш август, девицы за ним шлейфом стелются… Ну, ему только сейчас и гулять, а то стукнет двадцать лет… или сколько там у них принято, не знаю… и потащат под венец! Вот, у кого все будет как положено и в срок — помолвка, брачный контракт, венчание, дети… Его мамаша помешана на всех этих традициях. А по мне, так скучно все это до смерти. Я ему не завидую!

София о Дуке никогда не упоминала, из чего Севир заключил, что тот не входил в число ее поклонников и не пытался больше завязать с ней отношения, хотя они должны были пересекаться на лекциях.

«Если б он все еще рвался с ней погулять, он бы уже попытался, — решил Севир. — Тем более, что я с ней теперь вижусь только по вечерам, а не все время рядом, как в школе. Так что его, наверное, уже другие интересуют. Ну, и отлично!»

Севир забыл, что на фамильном гербе Дук был начертан девиз: «Терпением ждем».

предыдущее    |||   продолжение
оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия