31 июля 2015 г.

Восточный экспресс: Алхимик и его прошлое (16)



Август Дарья провела с детьми на Антигоне. Макс с Дорой играли в пиратов, Фрося с утра до вечера где-то гуляла с местными ребятами, мама Зоя занималась стряпней и прочим домашним хозяйством, а Дарья целыми днями лежала под кривыми соснами, дышала морским воздухом и читала — готовилась к аспирантским экзаменам. Загорала она мало — ее белая кожа быстро обгорала, — но зато много плавала, это успокаивало. Бездумно качаясь на волнах, Дарья словно растворялась в окружающем мире, таком прекрасном и огромном, и ее горести на время начинали казаться несущественными. А на берегу она старалась зарываться в книжки. Мысли накатывали, когда она ложилась в постель, но свидетельницей слез была лишь подушка, а о «преступных» помыслах знал только Бог.


Отпуск у мужа кончился через несколько дней после прибытия Дарьи на остров, и теперь Василий бывал у них наездами, в основном по выходным. Играл с детьми, купался, читал романы — какую-то длинную серию под названием «Ипподром». Иногда спрашивал у Дарьи, как продвигается ее подготовка к экзаменам, она отвечала кратко, не вдаваясь в подробности: хотя она узнавала немало интересных для себя вещей, ей не хотелось говорить об этом с мужем. После общения с Севиром она ощущала себя так, словно вместо обилия разных яств была посажена за скудный постный стол: разговорам недоставало глубины, потому что Василию не хватало разносторонних познаний, той особой критической иронии и в то же время поэтической романтики, которые так красиво, завораживающе сочетались в Алхимике. Дарья скучала по застольным беседам с Киннамами и, кажется, отдала бы за одну язвительную шутку Севира целый вечер пустопорожнего перекидывания словами с мужем. Впрочем, ее нынешнее углубление в научную работу привело к тому, что она стала разговаривать с ним меньше, чем прежде, не вызывая при этом подозрений или обиды, и чаще всего их беседы сводились к двум любимым Василием темам — детям и конным состязаниям. Порой Дарья даже нарочно заводила разговор об ипподромной жизни мужа, а потом просто думала о своем, вставляя в его болтовню краткие реплики.

Иногда Василий начинал рассуждать о политике, об очередной статье в «Синопсисе» или событиях в Египте, где под влиянием англичан все больше активизировались радикальные исламисты. Туда же перебрались и мечтатели о всемирном господстве ислама, окончательно выбитые с Кавказа византийскими войсками три года назад; правда, египетские власти их не жаловали — слишком по-варварски они повели себя в бывшей московитской провинции, а терять туристический бизнес никому не хотелось. Дарью все это не особенно занимало, хотя, конечно, было интересней разговоров об ипподроме. Муж критиковал Панайотиса, который всеми правдами и неправдами превозносил и оправдывал имперскую политику в отношении Московии: конечно, помогать русским надо, но не стоило так обострять отношение с Британией, ведь в последние два года в городах Средиземноморья и на островах то и дело происходят теракты — правда, мелкие, вроде взрывов автомобилей, и людей пока пострадало мало, но ведь пострадали же! И кто знает, во что все это может вылиться дальше?..

А Дарья в это время думала не о том, прав или не прав был Пан в своей очередной статье, а о том, что Лизи, невзирая на его занудство и благочестие, была вполне счастлива с ним и довольна жизнью. Несмотря на то, что сама не особенно прилежала к церковной жизни… а может быть, как раз благодаря этому? Ведь Панайотис изначально принял жену такой, какой она была, поэтому, наоборот, радовался, если она хоть изредка приходила в храм, и не навязывал ей свою точку зрения. А если и пытался, Лизи не только не поддавалась, но, напротив, умела настоять на своем…

Дарья иногда вспоминала свой разговор с ней о любовных удовольствиях в «неурочное время»: получается, хоть Пан и считал это неправильным, но все-таки делал так, как хотелось жене, тогда как если б Дарья потребовала у Василия любви в пост или накануне праздника, он был бы удивлен и вряд ли согласился бы. А если б и согласился, то был бы смущен, наверное. Потому что он изначально взял ее в жены как верующую и соблюдающую «все это», считающую это правильным. Что, если б она сказала ему сейчас, что все изменилось, что она больше не считает правильным многое из того, что раньше принимала без вопросов? Смог бы он принять ее — новую? Продолжал бы любить по-прежнему? Или стал бы убеждать изменить взгляды «обратно», недоумевать, обижаться, охладевать? Любит ли он действительно ее или только некий образ, который у него сложился?.. А если б она стала вести себя «неправильно» — ну, хотя бы как Лизи, — выражать те сомнения и вопросы, которые у нее накопились, перестала бы так часто ходить в церковь причащаться, призналась бы, что в результате всех этих благочестивых упражнений не чувствовала в душе приливов благодати, прекратила бы любезничать с Евстолией, все больше раздражавшей ее своими визитами, требовала бы у мужа любви в «неуставные» дни или попросила бы у него таких ласк, какие ей расточал в Дамаске Алхимик, — как бы Василий отреагировал на это? Продолжал бы любить и постарался бы как-то подстроиться под нее или начал бы понемногу разочаровываться и в конце концов решил бы, что обманулся в выборе спутницы жизни?..

Почему, в самом деле, она должна притворяться, вести себя так, как от нее ожидают, а не так, как ей хочется? Почему должна под всех подстраиваться? В конце концов, могут же у нее измениться интересы, предпочтения! Или Василь считает, что все у них в жизни должно быть неизменно, идти твердым порядком, как… в «Домострое»?.. Но где же тогда любовь? Любовь это живое чувство к живому человеку, а не к застывшей статуе.

«А если действительно после родов показать Василю новую меня во всей красе? — подумала Дарья. — Будет он любить меня по-прежнему? Поймет ли он меня хотя бы? Попытается ли понять?..»

Ей ужасно хотелось с кем-то поговорить обо всем том, что с ней случилось, что происходило в ее душе, о чем она думала — и чтоб ее поняли. Но с кем?.. Иногда она думала об Афинаиде — она бы, может быть, поняла, но… Ей тоже нельзя рассказать всего. Нельзя сказать, например, от кого она ждет ребенка. Впрочем, Дарья не была уверена в том, что можно рассказать ей и о дамасской истории. Афинаида замужем, любит, любима и счастлива. А Дарья изменила любящему мужу, не любит его и несчастна. Какое тут может быть понимание?..

Однажды она смотрела, как муж играет с детьми, и ей вдруг захотелось рассказать ему все, выплеснуть всю эту безнадежность, эту боль, выплакать, освободиться… Но нет, невозможно! Наверное, ни один мужчина не простит измены вот так просто, не примет чужого ребенка как своего… А главное даже не это. Возможно, если б она искренне могла счесть все бывшее ошибкой, могла бы вырвать из сердца чувство к Севиру, такое признание и привело бы к чем-то хорошему. А так… оставалось молчать и мучиться в одиночестве. Иногда ей так хотелось приткнуться к кому-нибудь, свернуться в клубочек, поплакать, пожаловаться… Но жаловаться было некому. А Бог… разве Он услышит ее жалобы и утешит, если она добровольно преступила заповеди, обманула мужа и, главное, продолжает любить другого мужчину?..

Порой она вспоминала о Великом Алхимике Севира — непостижимом, переплавляющем людей в одному Ему ведомых реакциях, — и ей казалось, что происшедшее с ней лучше вписывается во вселенную такого Бога, нежели того, традиционного, в которого она до сих пор верила — Бога, которому надо угождать соблюдением десятков заповедей и запретов, которого надо умилостивлять длинными молитвами и исповедью, постами и поклонами… и который при этом вовсе не обязательно ответит на твои молитвы и защитит от искушений. В самом деле, разве не молилась она тогда, уволившись из лаборатории, об избавлении от соблазна, связанного с Алхимиком? Но все вышло совсем наоборот. Разве не стремилась она сохранить семью, вернувшись к мужу и зажив прежней жизнью? Но теперь, по прошествии нескольких месяцев, она ясно ощущала, что надежда, поселившаяся в ней после исповеди у отца Димитрия, была призрачной: в ту же реку нельзя войти снова, а «преступная» любовь по-прежнему владела ею, несмотря на очевидную безнадежность этого чувства. Что можно во всем этом понять, чего теперь надо просить у Бога? Может, она и правда всего лишь крупица вещества, которую Великий Алхимик бросил в тигель, и теперь надо просто ждать, что с ней будет в итоге всего этого непонятного химического опыта?..

Перечитывая «Алхимию на Востоке и Западе» — захотелось освежить ее в памяти в свете всего случившегося с ней, — Дарья обратила внимание на изречение одного германского энциклопедиста: «Алхимия — это целомудренная блудница, никогда ничьим объятиям не отдающаяся, а те, кто домогался ее, уходили ни с чем. Что имели, и то теряли. Глупец становится безумцем, богач — бедняком, философ — болтуном, пристойный человек напрочь терял всякое приличие. Она обещает домогающимся богатство Креза, но конец всегда очень печальный: полная нищета, всеобщий позор, вселюдное осмеяние».

Прочтя это, Дарья расплакалась. Не таков ли оказался итог ее любви к Алхимику? Зачем, зачем она поддалась на его обаяние?! Она отдалась ему без остатка, но он ей так не отдался — да и не собирался этого делать. Разве не лучше было всю ту неделю общаться с ним просто по дружески, точно так же по вечерам гулять, болтать обо всем на свете?..

Но она понимала, что «так же» не вышло бы. Алхимия требовала слияния, в противном случае все было бы совсем не так… если бы вообще было. Только Севир не захотел продолжения, с самого начала не предполагал его. А она сама? Ведь она тоже ничего не предполагала в тот вечер, когда отдалась ему. Она просто сделала то, чего ей хотелось… чего в тот момент хотелось им обоим. А если бы можно было вернуться в прошлое — захотела бы она изменить это? Просто зайти в тот вечер в свой номер и лечь спать. И ничего бы не было…

В этом-то все и дело! Она не хотела, чтобы ничего не было. Возвращаясь мысленно в к тому моменту, она понимала, что, доведись ей еще раз пережить все это, она бы сделала тот же самый выбор. Несмотря на все последствия. Несмотря ни на что. А значит, она готова, она согласна заплатить за этот алхимический брак такую цену. Что ж теперь плакать и сокрушаться? Она сама это выбрала.

Порой она повторяла про себя слова Севира: «Жизненные реакции вообще очень сложны, и окончания приходится ждать годами», — это помогало переносить душевную тяготу. Размышляя об истории Алхимика и о том, зачем он рассказал ее с такими подробностями, Дарья приходила лишь к одному выводу: Севир использовал ее в качестве психотерапевта. Ему нужно было выговориться, кому-то рассказать всё целиком, а не отдельные эпизоды, причем рассказать человеку, который бы выслушал его сочувственно, не осудил бы и попытался понять. Видно, именно потому, что с ней ему было «слишком хорошо», он и рискнул открыться… тем более, что она сама на это напросилась. И, похоже, ему действительно стало легче — по крайней мере, если к концу истории он и не повеселел, в нем уже не ощущалось такой мрачности, как в начале. Хотя он по-прежнему болезненно относился к попыткам его пожалеть… Гордый! Наверное, гордому гораздо тяжелее, когда жизнь наносит такие удары… А зачем она их наносит? Чтобы сломать, нанести почти неисцелимые травмы, «смирить»? Ага, смирить и привести к вере и покаянию…

Дарья усмехнулась. К определенной вере Севир, можно сказать, пришел, только вот каяться он ни в чем не собирался, особенно перед священником. А то, о чем он сожалел и за что корил себя, имело мало отношения к собственно христианской морали. Он порой бравировал своей «аморальностью», но и мораль, и аморальность — в сущности, такие относительные понятия… Как бы там ни было, он излил душу и получил облегчение, а может быть, смог взглянуть на свое прошлое как бы свысока, отстраненно… Но все-таки он использовал Дарью — как использовал когда-то Веру и других женщин: все они в каком-то смысле были материалом для его алхимических опытов, инструментами познания жизни и себя. Единственной женщиной, которую он никогда и никак не использовал, была София. Он любил ее — и, видимо, настоящая любовь как раз и может быть только там, где человека «не юзают», как сказала бы Лизи, а просто любят. Не за что-либо, не почему-нибудь, не с какими-то целями — просто любят, и все. И тогда, видимо, Севир действительно был прав, думая, что больше никого не может полюбить так, как Софию. По крайней мере, правее Дарьи с ее неуемно романтическими мечтами и чувствами. Но что это меняет? Ведь она все равно его любит. Несмотря ни на что…

обсуждение в ЖЖ
предыдущее    |||   продолжение
оглавление

7 комментариев:

  1. А Вам не кажется, что положение Дари напоминает Феофила сразу после брака, то есть любит другую, умную, а с этой дурой нечего и разговативать? :)

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. )) Феофил-то с самого начала от этого страдал, а Дарья нет. и к тому же она на деле вкусила другого, а он только мечтал.

      Удалить
  2. Я еще и о том, что вместо становиться в позу "все пропало, счастья не будет", с мужем можно было бы и поговорить. Ведь Василий Дарью любит, и к тому же он, хоть и не алхимик, но не дурак же. И очень часто, чтобы от любящего получить то, что тебе нужно, хватает просто попросить.

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Главная проблема в том, что она любит другого. А так-то конечно, можно было бы поговорить. Только о чем? о сексе что ли? )) не вся проблема в сексе, а ученым Василий все равно не станет. Это ей раньше надо было об этом говорить, до Дамаска, тогда, может, что и вышло бы. А теперь произошла алхимическая реакция ) С др. стороны, до Дамаска она сама толком не понимала, чего ей не хватает. Тупик.

      Удалить
  3. Ну так и она пока-что не очень ученая. Пишет она диссертацию по какой-то книге, вот пусть ему даст почитать, скажет что ей очень интересно, что он думает, вот он хоть ради нее, да прочитает. Глядишь, будет и о чем поговорить. Знания ведь штука наживная, была бы мотивация. Я ведь Феофила не просто так вспомнил, вот у Феодоры как мотивация появилась, так и Платона прочитала. Что любит другого, это конечно трагедия, но раз уж она решила остаться при муже, а не реализовать чувства к Севиру путем убегания к нему со словами "ты, Сева, как хошь, а только жить мне без тебя моченьки нету" -- то что-то же надо делать чтобы улучшить взаимопонимание с мужем, даст Бог, может хоть интересного более-менее собеседника из него сделает.

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Она пишет диссертацию по романам )) романы он и так читал. Нет, это вполне вероятно, что он прочтет ее диссер, когда она что-то напишет, и ему даже будет интересно. но это таки не совсем то, что ей нужно. Когда ты занимаешься наукой, то обсуждение идет уже не в том ключе, насколько интересна та или иная книга, а - что в ней можно обнаружить, как это классифицировать, какие сделать выводы и пр. Для этого есть свои методы, литература итп, и кто их не знает, с теми обсуждать это затруднительно.

      У Феодоры была мотивация потому, что ей хотелось понравиться мужу. У Василия такой мотивации нет - он уверен, что жене нравится и так. Поэтому он может почитать то, о чем она скажет, что это интересно, а может и не читать. Или почитает и скажет, что ему не показалось интересным. В любом случае особых горизонтов перед ней он таким образом не откроет.
      Кстати, Феофил-то с Феодорой помирились вовсе не потому, что она Платона начиталась.

      Удалить
    2. И потом, дело не в собственно ее диссере. С Севиром бы она тоже не очень-то смогла обсуждать литературоведение профессионально, т.к. он по другой специальности ученый. Но у него просто другой уровень и кругозор, гораздо больше, чем у нее, потому это и интересно.
      Но в реале дело не в этом, а в любви и ее отсутствии. Кажется, Ларошфуко сказал "пока люди любят, они прощают", а когда нет любви и этой самой алхимии, так будь ты хоть 7 пядей во лбу, толку-то.

      Удалить

Схолия