28 июля 2015 г.

Восточный экспресс: Алхимик и его прошлое (15)



Дарья вынула из сумочки платок и вытерла глаза и щеки. Севир подлил вина в бокалы и сказал:

— Я ведь недаром не хотел тогда в поезде вываливать на вас эту историю.

На этот раз Дарья выпила сразу несколько глотков и тихо ответила:

— Но вы это пережили. А я только выслушала.

— Не только, — возразил он, внимательно глядя на нее. — Спасибо вам за сочувствие.

— Неужели кто-нибудь на моем месте мог бы не посочувствовать?!

Алхимик чуть приподнял вилку и несколько секунд рассматривал зубцы.

— Я никому не рассказывал эту историю целиком, но разные эпизоды пытался в свое время рассказывать некоторым женщинам. Они мне, конечно, сочувствовали, но далеко не как персонажу трагедии. Например, та, которой я рассказал, как София меня бросила, сказала, что она поступила дурно, но я сам виноват — не сумел «поддержать в ней огонь чувства». А та, которой я рассказал, как стал Черным Принцем, заявила, что я вел себя как моральный урод.

— Ну и глупо! — сердито сказала Дарья. — Хорошо им судить, но еще не известно, сумели бы они сами на вашем месте «поддержать огонь»… Как от восемнадцатилетнего можно ждать поведения умудренного жизнью человека?! Это еще если бы вы психологию изучали, как Вера, а так… Про уродство вообще не поняла — в чем оно? Может, с точки зрения христианства ваши эксперименты и аморальны, но и то... Вы ведь даже никого не соблазнили, просто изучали женский характер. Или что, вы были бы в глазах этой женщины моральнее, если бы… переспали со всеми вашими объектами исследований? — она фыркнула. — Ей, наверное, просто досадно стало, что женщины так легко ведутся на мужчин вроде вас, — как ни странно, Дарье удалось это выговорить без смущения и не покраснев, как будто ее самой все это нисколько ни касалось, и она даже мысленно поаплодировала себе.

— Не без того, — усмехнулся Алхимик. — А есть еще такая вещь как женская солидарность. Далеко не все женщины столь объективны и милосердны, как Вера. Правда, она меня по-настоящему любила.

Дарья не знала, что сказать на это, и спросила:

— А что с ней стало?

— Она вышла замуж за Каллиста. Сказала мне: «В нем нет такой харизмы, как в тебе, но он меня любит, и в любом случае так лучше, чем всю жизнь подбирать чужие объедки». Правда, тут же извинилась, но я сказал, что она права, конечно. Они живут хорошо, у них двое детей. Думаю, она со временем полюбила Касти по-настоящему, даже если сначала было не так. Он защитил диссертацию, нашел работу в Константинополе, и Вера тоже перебралась сюда. Пока я здесь работал, я часто бывал у них.

«Вот как! — подумала Дарья. — Интересно, удалось ли Вере все случившееся тогда оставить окончательно в прошлом? Правда, она психолог, ей, наверное, легче, она знает, как работать над собой… Хотя, казалось бы, мы, христиане, должны знать это куда лучше психологов… и применять с бóльшим успехом. А на деле выходит совсем не так почему-то…»

— Вам отдали ребенка?

— В тот же день. После выходки Дуки мне, честно говоря, было боязно оставлять у них сына даже на одну ночь. Кстати, вы спрашивали, любил ли он Софию. Теперь вы знаете всю историю, и как по-вашему — любил?

— Нет! — выдохнула Дарья. — Нет, разве так любят?! Разве можно убить того, кого любишь, только за то, что тебе предпочли другого?

— История и литература полны таких сюжетов, — Алхимик чуть скривился. — Любовь и смерть по жизни ходят рядом. Люди вообще создания неуравновешенные и дикие, вся эта наша так называемая цивилизованность — лишь тонкий налет, который при случае может легко слететь… Нам с Софией, конечно, надо было это учесть, когда она собиралась говорить с мужем. Но она, видимо, не ожидала от него ничего подобного. Я спросил ее незадолго до рождения ребенка, не лучше ли мне самому поговорить с Дукой обо всем, но она резко воспротивилась: сказала, что со своим мужем должна говорить сама, иначе это будет смотреться подло по отношению к нему, да и нехорошо на меня еще и это повесить, я же и так дал ей денег… А я о нем судил лишь по ее рассказам, и у меня тоже не сложилось впечатления, что он склонен к психопатии в духе какого-нибудь испанца девятнадцатого века. Потом-то я много чего прочел и понял, что у внешне уравновешенных людей всплеск эмоций может выражаться куда страшней, чем у горячих. Но тогда мы ни о чем таком не думали, у нас была эйфория от предвкушения скорого воссоединения и счастья… Теперь, оборачиваясь назад, понимаешь, как мы сглупили, но тогда мы не способны были предвидеть такого. Да, в общем-то, эта авария так и осталась уравнением с неизвестными. Например, Дука вполне мог сорваться в суд от гнева — ему захотелось поскорей отбросить от себя изменницу. Или мог впасть в некоторый эмоциональный шок — все-таки у него вся жизнь рушилась — и как бы машинально согласиться ехать в суд. А уже по дороге с ним случился аффект, и он врезался в грузовик. Но мог врезаться и без всякого аффекта — просто внезапно решил со всем покончить от гнева или отчаяния, да заодно и любовнику жены насолить. Ведь о чем и как София говорила с ним, тоже осталось неизвестным… В общем, какие гипотезы ни строй, а итог один — смерть.

— Все равно, пусть даже Дука действовал на всплеске эмоций, это не любовь. Да и аффект этот… удобный предлог оправдывать что угодно… Не верю я в такую «любовь»! Это эгоизм и вообще дикость какая-то! — воскликнула Дарья и тихо добавила: — Получается, София ошиблась дважды.

— Мы все ошибаемся и иногда — фатально. Вероятно, Софии лучше было бы открыть все мужу еще до рождения ребенка — скорее всего, тогда реакция Дуки была бы не столь острой… Впрочем, не знаю, после того, что произошло, ни в чем нельзя быть уверенным. Видимо, мне следовало в момент признания быть рядом, а с другой стороны — разве это помешало бы Дуке точно так же покончить с собой и с ней? Может быть, в машине он как раз и спросил, кто отец, узнал, что я, и… А может быть, было что-то еще. Но обо всем этом остается только гадать, а это в конечном счете бессмысленно. Как ни посмотреть, возникает впечатление, что нашу любовь преследовал злой рок. Мы оба совершали ошибки, которые сначала нас разлучили, а потом не дали воссоединиться. А самое трагичное то, что когда пытаешься представить, можно ли было в тех обстоятельствах и с тем жизненным опытом не совершить таких ошибок, то чаще всего приходишь к выводу, что нет.

— Да, пожалуй, — печально согласилась Дарья, снова подумав о собственном браке.

Когда Алхимик рассказывал о том, как София поняла, что брак с Дукой был ошибкой, она сама вдруг ясно осознала, как называется то, что она сделала шесть лет назад: ошибка. Она ошиблась в своих чувствах, приняла влюбленность за любовь, эйфорию от византийской свободы и от того, что на нее обратил внимание «несравненный возница», за огонь подлинного чувства… Но что же теперь? Ведь мужчина, сидящий перед ней, как будто не собирается составить счастье ее жизни… Или все-таки собирается? Зачем он рассказал ей эту трагическую историю? Чтобы проверить, не сочтет ли она его «моральным уродом»? Господи, да она не сочла бы его таковым, даже если б он в самом деле соблазнил всех женщин Антиохии! Какое вообще значение имеет все это прошлое, когда она любит его сейчас, такого какой он есть?!..

— Когда я приехал к Дукам, — продолжал Севир, — с хозяевами мне говорить не пришлось, со мной общался их домоправитель, он и передал мне Йоргу. Так я впервые увидел сына… Я отдал результаты анализа ДНК, а домоправитель сказал, что для оформления отцовства придется сделать его еще раз, уже не анонимно. Я сказал, что готов на это, когда будет угодно Дукам, взял Йоргу и хотел уходить, но тут домоправитель сказал, что господа поручили сообщить: если мне нужны для ребенка какие-то вещи — коляска, кроватка, одежда, игрушки, — они могут отдать их, но тогда мне нужно будет заехать за ними в другой день. Я удивился такой щедрости и решил, что их, видимо, гложет запоздалое раскаяние. Это не прибавило мне добрых чувств к ним, но, в общем, отказываться я не видел смысла, так далеко моя неприязнь не простиралась. Тем более, что у нас в доме для младенца не было ничего, а где все это берется, я тогда понятия не имел. Домоправитель, впрочем, тут же передал мне пакет с детскими одежками и игрушками — видно, сам наскоро успел собрать, — посетовал по поводу случившегося и пожелал успехов в воспитании сына. Видимо, он понимал, что Софии с Дуками жилось несладко. Тогда я спросил: «Как вы здесь работаете?» Он пожал плечами и ответил: «Тут хорошо платят».

— Ну да, конечно! — вздохнула Дарья. — Для многих деньги важнее всего…

Они немного помолчали, и Алхимик снова заговорил:

— Я отвез Йоргу домой и оставил с матерью, а сам отправился в клинику Бен-Элиши, я еще в больнице узнал у медсестры, где она находится. Я понимал, что надо действовать быстро и тогда, возможно, удастся что-то выяснить. Но перед этим я заехал в магазин и купил диктофон — такой, как видел у астинома, только еще меньше. Я положил его в карман брюк и включил перед тем как войти в кабинет к Элише. По внешности это и правда был типичный еврей, только кипы на лысине не хватало. Полноватый, лоснящееся лицо, благодушная улыбка… Я решил сразу огорошить его — подумал, что вряд ли он уже знает новости, и не ошибся. Когда я сказал, что пришел к нему по поручению родителей покойной Софии Дуки, он опешил: «Как — покойной?» Я сообщил, что она с мужем несколько часов назад погибла в автокатастрофе. До сих пор иногда удивляюсь, как мне удавалось тогда держать себя в руках. Видимо, помогло своего рода душевное отупение, такое бывает от сильного горя. Элиша был поражен, несколько секунд молчал, потом принялся сокрушаться и, наконец, спросил, чем же он может быть мне полезен. Я сказал, что родители Софии еще раньше хотели выяснить кое-что касательно появления на свет их внука Георгия, но теперь они убиты горем и поручили это мне, поскольку дело, в силу обстоятельств, не терпит ни малейшего отлагательства. Я не спускал глаз с лица Элиши и уловил, что он напрягся, но тут же опять пустился в воздыхания: «Бедный малютка! Одновременно потерять обоих родителей…» Я перебил его и сказал, что София, насколько мне известно, была бесплодна, надежда ее вылечить почти исчезла, а Элиша только кормил всех успокоительными обещаниями. Он оскорбился и заявил, что никогда не кормит пустыми обещаниями: надежда действительно была, хоть и небольшая. А потом добавил, что в любом случае Бог всесилен, «случаются чудеса, превосходящие силы медицины», «вера движет горы», Дуки молились о даровании чуда, и вот… Я опять прервал его и сказал: «Прекратите ваши идиотские кривлянья! Это “чудо” сделал я и хочу знать: зачем вы обманули Софию, сказав, что она бесплодна?» Это был удар под дых. Но упрямства Элише было не занимать. Он быстро опомнился и заявил, что не обязан передо мной отчитываться: мол, существует врачебная тайна, а если у Дук есть претензии, то они сами выскажут их. Тогда я перегнулся через стол и так схватил его за плечи, что он охнул от боли. Я сказал: «Говорите правду, или вы пожалеете!» — и пригрозил превратить ему лицо в отбивную еще прежде, чем на его крики кто-нибудь прибежит. Я не шутил, он это понял и сдался. Сказал, что, так и быть, расскажет правду «из сочувствия к родителям госпожи Дуки». Когда я выслушал его, то подумал, что у него своеобразные понятия о сочувствии… Элиша добавил, что все равно свидетелей у нас нет, а если я вздумаю это кому-либо пересказать, мне вряд ли поверят. Люди странны: где хитры свыше всякого разумения, а где — так наивны… Но я, конечно, уверил его, что информация нужна мне исключительно для личного пользования, и он… Как вы думаете, что он рассказал?

Дарья нерешительно пожала плечами и предположила:

— Он знал, что Дука бесплоден, но не хотел говорить об этом его родителям? Или вместе с графиней добивался, чтобы он развелся с Софией?

— У меня была такая мысль, но то, что я узнал, превзошло мое воображение. Дука в самом деле был бесплоден, но его можно было вылечить. Элиша выяснил это путем анализов через год после свадьбы, но выдал на руки ему и Софии поддельные результаты. Потому что к этому времени он уже вбил себе в голову, будто может осчастливить родителей Дуки и, разумеется, получить за это награду, посодействовав его разводу с Софией. Ирина, как я понял из его слов, любила говорить с Элишой наедине и жаловаться на жизнь — видимо, он нашел к ней психологический подход и она думала, что он ей искренне сочувствует. В самом деле, это так ожидаемо и даже банально: женщине вроде нее использовать для разговора по душам личного врача! Хотя свойственно опять же какому-нибудь веку восемнадцатому-девятнадцатому. Все-таки в этом семействе аристократизм проявлялся в тяге, сознательной или бессознательной, куда-то назад, в средневековье… Так вот, Ирина все время сетовала насчет того, какую неудачную пару выбрал сын, как это ужасно и как бы она хотела, чтобы он поскорей понял свою ошибку. Элиша слушал, кивал и мотал себе на ус. А когда через год встал вопрос об отсутствии у пары детей, и Элиша при очередном разговоре с графиней поинтересовался, очень ли Константин хочет иметь ребенка. Она, естественно, стала уверять, что безмерно, как и полагается добропорядочному отпрыску знатного рода, а без детей брак станет ему в тягость. Мол, он ослеплен страстью, но если не дождется детей, то, конечно, пожалеет о своем выборе. С ним самим Элиша, как я понял, почти не общался: Дука был здоров, по врачам ходить не любил и вряд ли стал бы так откровенничать с Элишой, как мать, тем более, судя по рассказам Софии, он Элишу не особенно уважал как человека. Так что о его взглядах на проблему Элиша узнавал, видимо, только от Ирины. То ли ему в голову не приходило, что она может выдавать желаемое за действительное, то ли он считал, как и многие другие, что «Коста умный мальчик и не будет цепляться за негодную жену»… Как бы то ни было, у Элиши в мозгу замаячил определенный план. Видно, поэтому он и устроил так, чтобы настоящие результаты анализов не стали известны никому из посторонних. А когда он увидел, каковы они, план окончательно созрел, и он просто поил Софию витаминами под видом лекарств, дожидаясь, когда «бесплодная» жена опостылит мужу.

— Невероятно! — проговорила потрясенная Дарья. — Но… зачем же он тогда делал вид целый год, что лечит ее? Сказал бы сразу, что она неизлечима! Раз уж его цель была добиться развода…

— В самом начале он, похоже, на это и рассчитывал. Но это сработало бы, если бы Дука в самом деле был готов развестись при бесплодии жены. А он не собирался этого делать. Вы забыли, что он заявил, когда встал вопрос о якобы бесплодии Софии? Он сказал, что можно взять приемного ребенка. Если б Элиша заявил безоговорочно, что ее не вылечить, они бы сразу так и поступили, скорее всего, а ни Ирине, ни Элише это было не нужно. Поэтому Элиша решил давить на психологию. Характер графини он знал и, видимо, рассчитывал и на то, что сама София сбежит от мужа при той жизни, которую ей устроят. В конце концов, так ведь и вышло, она и правда решила разводиться, проблема была только в неустойке… А самое поразительное то, что Элиша был уверен, будто делает все это практически с одобрения Ирины. Формально она ведь и правда подыгрывала: устроила Софии невыносимую жизнь, при случае пилила сына и намекала на желательность развода… Ее реакцию на предложение пригласить попа-«чудотворца» Элиша тоже счел актерством. Как и София, кстати: она ведь считала — Ирина ждет, что молебен не подействует и это будет «знак свыше» о необходимости развода… Словом, Элиша с графиней перехитрили самих себя. Впрочем, в момент разговора у меня не было уверенности, что Ирина действительно не подыгрывала Элише, поэтому я не стал ничего говорить.

— В голове не укладывается! Неужели он действительно счел за одобрение какие-то сетования графини?! Не понимаю.

— Нет, думаю, он не считал, что получил зеленый свет прямо на конкретную махинацию, но был уверен, что задним числом Ирина его одобрит и наградит, раз она так горит желанием любой ценой расторгнуть этот брак. Но, конечно, такая мотивация сама по себе выглядела не очень правдоподобно, и я сказал: «Я вам не верю. Затевать такое только ради сомнительной благодарности графини — слишком мелко и глупо для такого предприимчивого человека, как вы». Он усмехнулся и ответил: «Вы правы, у меня были и другие соображения». Оказывается, Ирина, жалуясь на выбор сына, упоминала разных девиц из знатных семейств, которые куда больше подошли бы ему. Элиша прощупал почву и узнал, что родители по крайней мере двух из этих девиц были бы счастливы иметь Дуку своим зятем и готовы хорошо отблагодарить Элишу, если б он устроил такой брак. Так что сначала он хотел развести Дуку с Софией, а потом сыграть роль сводника. Как именно он собирался свести Дуку с новой невестой, мне неведомо, но, видимо, он считал, что сноровки у него хватило бы, самоуверенный был тип. Так что, думаю, именно это соображение для него было главным. Не знаю, как бы он объяснялся с Дуками насчет того, кто был на самом деле бесплоден, но, наверное, у него и тут было что-нибудь придумано. Рождение ребенка смешало планы, Элиша заподозрил неладное, но молчал, потому что графиня была в восторге и уверовала в чудо. Под конец он сказал мне: «Признаться, я и сам едва не уверовал. Вы убили зарождавшуюся во мне веру в христианские чудеса!» Но я думаю, он бы в конце концов посоветовал графине проверить отцовство, просто не хотел делать это сразу, пока Дуки были в таком восторге. Меня поразило, что он рассказал все это без всякого смущения, словно даже тщеславясь тем, как ему удалось всех одурачить. Я смотрел на него и думал, что если сейчас дам ему ребром ладони по трахее, он тут же упадет мертвым. Я в самом деле был способен в тот момент убить его. Но я понимал, что в этом нет никакого смысла, а у меня теперь есть сын, и я должен растить его, а не сидеть в тюрьме. Мне хотелось рассказать ему о причинах аварии и спросить: «Понимаете ли вы, что София с мужем погибли из-за вас?» Но я только поблагодарил его за рассказ и распрощался. Думаю, Элиша так и не понял, как сильно я любил Софию. Скорее всего, решил, что это было какое-то увлечение, легкая интрижка с неожиданными последствиями… Я испытал облегчение, когда вышел из его кабинета, мне было противно находиться с ним в одном помещении.

— Еще бы!

— Родителям Софии я, конечно, ничего пересказывать не стал, только своей матери рассказал, и то не сразу… Вечером по новостям уже трезвонили о гибели сына и невестки эпарха, выражали соболезнования родителям и жалели «сироту» — видно, сведения о том, чьим сыном был Йорга, еще никуда не просочились, и я мысленно поблагодарил Вардиса за то, что он никому не проболтался о разговорах в палате. Когда я вернулся от Элиши, то услышал, как мать с отцом в гостиной обсуждали, что же будет, когда всплывут пикантные подробности. Мать тревожилась за меня и Йоргу, отец успокаивал ее, что эпарх вряд ли позволит разгореться скандалу в прессе. Когда я вошел, они замолчали. Сестра на диване возилась с Йоргой — как раз на том месте, где сидела София, когда пришла ко мне после разрыва. И тут я, наконец, сорвался и зарыдал. Отец обнял меня и усадил в кресло, мать достала коньяк… Весь вечер я пил и не мог опьянеть, а потом внезапно отрубился — видно, мать подсыпала снотворного. Наутро мне было адски плохо, но я все-таки хорошенько промерз под холодным душем, глотнул виски и отправился к Дукам. Меня опять встречал домоправитель, вещи для младенца уже были упакованы и сложены в прихожей. Я спросил, дома ли графиня и можно ли переговорить с ней. Ирина приняла меня в своем кабинете, выглядела она уже лучше и держалась высокомерно. Я поблагодарил ее за детские вещи, уточнил, когда нужен повторный анализ ДНК для оформления отцовства, и сказал, что у меня еще два вопроса. Один по поводу похорон: поскольку София не получила развода лишь по несчастной случайности и уже мысленно не числила себя в семействе Дук, то нельзя ли похоронить ее рядом с другими родственниками, как хотят ее родители? Ирина ответила, что, разумеется, они не собираются хоронить Софию на их фамильном участке и «не претендуют на ее тело» — так и сказала. От ее фразы на меня повеяло глубоким средневековьем, и я подумал, что подобные ей люди живут в каком-то ином измерении, чем мы. Кстати говоря, кабинет у нее был тоже в средневековом духе, со стилизованной мебелью, старинными картинами, иконами и всякими антикварными вещицами. Много я в жизни повидал разных людей, но таких, как она, больше не встречал… Я постарался изобразить на лице светскую мину и задал другой вопрос: намекала ли графиня когда-нибудь Бен-Элише устроить медицинскую инсценировку и подтасовать данные, чтобы добиться развода ее сына с Софией? Ирина взглянула на меня с гневом, достойным королевской особы, и процедила: «Вы пришли сюда оскорблять меня, господин Ставрос?» Я уверил, что ни в коем случае, просто такой вопрос возник у меня после встречи с Элишой. Достал диктофон и включил. Когда я вышел от Элиши, у меня был соблазн снести эту запись в астиномию, но я подумал: не факт, что ее сочтут достаточным доказательством, ведь Элиша вполне может отпереться, сказать, что он просто сочинил для меня такую историю, доказать-то в самом деле уже ничего невозможно. Конечно, можно было бы найти остатки выписанных Софии таблеток, выяснить их состав… Но если бы против Элиши возбудили дело, правда об истории с бесплодием и о том, с кем София изменила мужу, в конце концов могла просочиться в прессу, и тогда мне с ребенком житья не стало бы точно. Я ни в коем случае не хотел, чтобы Йорга когда-нибудь, даже случайно, узнал весь этот кошмар. Поэтому я решил, что графине стóит знать, с кем она связалась, а дальше уж пусть Дуки сами разбираются со своим лекарем. Ирина все-таки была удивительно сильной женщиной: прослушала запись, ни проронив ни слова, не позволив ни жеста, только все больше бледнела и губы иногда подергивались. Когда запись кончилась, она помолчала и спросила: «Это с вами София была обручена до того, как обручилась с Костой?» Я подтвердил. Она никак не прокомментировала это и задала новый вопрос: что я намерен делать с записью? Я сказал, что собираюсь ее уничтожить. Тогда Ирина попросила у меня диктофон, сама стерла запись и сказала: «Благодарю вас за полученные сведения и более не задерживаю». Я с помощью домоправителя погрузил детские вещи в машину и уехал. Диктофон я в тот же день утопил в Оронте. Наверное, так и лежит там до сих пор под мостом.

Севир умолк и снова выпил. Дарье уже ничего не лезло в горло. Все-таки, соглашаясь выслушать историю Алхимика, она не предполагала, что он расскажет ей такое…

— Что же было, когда в городе узнали, что Георгий — не Дука? — спросила она.

— О, поднялся невероятный шум! Но Дуки не стали удовлетворять любопытство журналистов: эпарх только заявил, что Йорга оказался ребенком от другого мужчины и передан отцу, а София будет похоронена рядом со своими родными. Никаких имен он не назвал. Домоправитель Дук тоже никому не проговорился ни тогда, ни позже. Видно, и Ирина ничего не сказала никому из знакомых, так что подробности этой истории остались публике неизвестны. Софию похоронили на третий день рядом с ее дедом по отцу и другими родственниками. Дуки прислали на могилу огромный венок из живых роз. Константина хоронили в тот же день, и вот там-то было просто столпотворение. На похоронах Софии толклось несколько журналистов, но никто с ними принципиально не разговаривал, и они уехали ни с чем. После похорон я занялся оформлением отцовства, общался по этому поводу с эпархом. Он вел себя нормально, без всякого высокомерия, но выглядел очень пришибленным. Вся эта история их подкосила, конечно. Но я и сам тогда выглядел не лучше… А на следующей неделе у прессы появился новый повод для шума: Элиша был застрелен в своем кабинете из бесшумного револьвера.

— Ого!

— Это сделала некая женщина, пришедшая к нему на прием под ложным именем. Ни ее, ни оружие так и не нашли. Вы догадываетесь, кто была эта женщина?

— Да, — выдавила Дарья.

— Вы, может быть, ужаснетесь, но после этого я ее зауважал. Конечно, я мог бы помочь следствию, но зачем? Элишу я ничуть не жалел. Притом у графини наверняка было обеспечено алиби, а я, в сущности, ее спровоцировал записью с диктофона. Конечно, я не предполагал, что она разберется с Элишой так радикально, но это убийство принесло мне чувство удовлетворения — хоть какая-то месть за Софию. Я и сейчас считаю, что Элиша получил по заслугам. Без таких людей воздух чище. Не знаю, в курсе ли был эпарх, но, по крайней мере, финансировать клинику он точно перестал, и, подозреваю, именно он спустя два месяца направил туда проверку, там нашли какие-то серьезные нарушения, и в итоге клиника закрылась, сейчас в этом здании музыкальная школа. Через полгода после похорон сына Дука сложил с себя полномочия, продал особняк и уехал в Тарс. Что с ним стало потом, я не знаю, но, кажется, никаких высоких должностей он не занимал и вообще ушел из большого света. Ирина с ним не поехала, она постриглась в монастыре где-то на юге, под Иерусалимом. И примерно в это же время я получил сообщение от Восточного банка, что у них открыт счет на мое имя, а на нем лежит двести тысяч драхм. Я тогда был в армии, а после возвращения открыл в том же банке счет на имя Йорги и перевел на него всю сумму под проценты. Он сможет снять деньги, когда достигнет совершеннолетия, и тогда уж пусть делает с ними, что хочет. Впрочем, осталось меньше года — ему уже семнадцать. Мать, он, конечно, совсем не помнит, знает только по рассказам. Отец Софии создал целую мифологию; чем дальше от событий, тем больше подробностей из ее жизни всплывает… конечно, все о том, какая она была замечательная. А ее мать не вынесла удара и через полгода отправилась вслед за ней. Так что Йорга стал для деда единственным утешением.

— Он… похож на вас?

— На Софию. Такой же красивый и синеглазый, — Севир задумчиво улыбнулся. — Только волосы черные. Конечно, один я не смог бы его воспитать, помогали мать и сестра, и няню нанимали… Сначала понадобилась и кормилица, он же был грудным младенцем. Но первые полтора года его воспитывали без меня — как только я уладил все дела, сразу ушел в армию. Как раз закончилась отсрочка, которую я взял после Университета, думая жениться на Вере, а я был в таком состоянии, что решил: тупая муштра это единственное, к чему я на данное время способен. Служил на египетской границе, и, наверное, во всей части не было большего нелюдима. В свободное время я читал там книги по психологии. Вернувшись, сразу стал дописывать диссертацию, защитился и даже устроился преподавать историю в один институт. Но преподавать мне не очень понравилось, и через год я уволился. Получил грант на одно исследование и погрузился в работу. А когда закончил ее, то уже сильно заинтересовался алхимией и решил вернуться к химии. С ребенком мне было трудно. Пока он был маленьким, я просто не понимал, что с ним делать: я привык общаться со взрослыми разумными людьми, а этот человечек, хоть уже и начал говорить к моему возвращению из армии, болтал не об истории или химии, а об облаках, деревьях, птичках, машинках… В общем, я терялся.

Дарья засмеялась.

— Да, мать тоже надо мной смеялась, — улыбнулся Севир. — Должно быть, со стороны я и правда выглядел забавно. Постепенно я научился находить с дитем общий язык, но все равно мне было нелегко, а мысль о том, что я по сути повесил своего ребенка на мать и сестру, меня смущала: няня няней, но все-таки они тоже много внимания уделяли Йорге — по крайней мере, куда больше, чем если бы София была жива. А из меня нянька получалась никакая, к тому же я все время был сильно занят, особенно когда снова взялся за химию и пришлось экстерном получать второе высшее. Я понимал, что вряд ли способен теперь кого-то по-настоящему полюбить, и мне очень не хотелось, чтобы Йорга в качестве матери запомнил другую женщину, но я не представлял, как смогу растить его один. У сестры уже началась своя взрослая жизнь, а мать… она, конечно, рада была мне помочь, понимала мое горе, но я знал, что она не обрадуется, если я поставлю на личной жизни крест. Я и сам ощущал, что мне, как ни крути, нужна женщина. В армии я более-менее пришел в себя после случившегося, организм очнулся от эмоционального обморока и требовал своего, аскетизмом я не страдал. Довольствоваться всю жизнь случайными связами мне не хотелось — я тогда еще был, что называется, правильным мальчиком. Я стремился к постоянству в отношениях, а эксплуатировать на долговременной основе чьи-то чувства, не давая никаких обязательств, считал нечестным. Даже Лев в конце концов женился на своей Мавре, как ни бравировал понятиями о свободной любви, а я в этом смысле был консервативнее его. В общем, я стал задумываться о женитьбе. Может, моего морального уродства и хватило бы, чтобы снова подступиться к Вере, но меня опередили. Как раз после моего возвращения из армии Каллист защитил в Константинополе диссертацию, приехал домой и при встрече, немного смущаясь, сказал мне, что они с Верой решили пожениться. Конечно, я был рад за них и искренне поздравил, но в душе мне было не очень-то весело.  Я не знал, что мне делать со своей личной жизнью. Софию я потерял, Веру тоже. Думаю, на свадьбе Каллист нарочно подговорил тамаду сделать меня похитителем невесты. Когда мы с Верой прятались, она как раз и сказала мне насчет объедков, но в итоге мы помирились и остались друзьями. А до самой свадьбы она избегала откровенных разговоров со мной. Впрочем, я ее понимаю. Вы будете сладкое?

Дарья чуть вздрогнула: она уже стала забывать, как неожиданно Севир умеет менять темы, и теперь это напоминание вызвало у нее острое ощущение утраты. Ей уже ничего не хотелось, но отказаться значило показать, что рассказ Алхимика впечатлил ее слишком сильно… Слишком сильно для женщины, которая уже переболела любовным увлечением. Интересно, нарочно или нет он сказал о том, что Вера была к нему объективна и милосердна, потому что любила? И разве любящий может быть объективным?

— Э… Ну, я бы съела шоколадный пудинг, наверное. И кофе по-турецки.

Севир подозвал официанта и сделал заказ, себе он попросил кофе и пахлаву.

— После армии, — снова заговорил он, когда официант отошел, — я опять стал появляться в клубах Черным Принцем, и соблазнить женщину мне было легко. Я даже заметил, что налет мрачной трагичности придавал мне в глазах женщин больше привлекательности. Но мне было уже не интересно и не слишком приятно общаться с женщинами, у которых вроде бы все прекрасно и которые стремятся просто приятно провести время и развлечься. Теперь меня интересовало другое. Мне хотелось понять, есть ли в том, как падают кости людских судеб, хоть какие-то закономерности… и, если хотите, можно ли выиграть партию в кости с Великим Режиссером и заставить Его изменить сценарий. У меня были знания еще времен жизни с Верой, а еще с тех пор было много чего пережито и прочитано, и хотелось новых экспериментов. Началось все с того, что однажды вечером в клубе я, сидя за бокалом вина, приглядывался к окружающим и заметил, что в углу сидит молодая женщина, явно чем-то угнетенная. Она много курила, пила что-то довольно крепкое и почти ничего не ела. Я подошел к ней и пригласил на танец, она отказалась. Я сел напротив и спросил: «Какие-то проблемы?» Она готова была послать меня, но мгновенная встреча наших глаз что-то изменила, и она просто спросила: «Какое вам дело?» Я сказал: «Проблемы иногда легче решить, посоветовавшись с кем-то». Она возразила: «С кем-то, у кого есть опыт решенных проблем. У вас много такого опыта?» Я ответил: «Достаточно». Я умел разговорить, и она вскоре рассказала свою историю. Я дал ей кое-какие советы, сделал некоторые предположения. Я не был уверен, что мои советы правильны, и порой говорил больше интуитивно, чем исходя из каких-то четких посылок. Но, в общем, она выговорилась, успокоилась, получила пищу для размышлений, даже под конец повеселела, и мы расстались почти друзьями. Потом у меня было много дел, и в следующий раз в этом клубе я появился спустя где-то месяц. Внезапно ко мне подошла та женщина и стала благодарить. Оказалось, мои советы действительно помогли ей решить возникшие проблемы, задышалось по-новому… словом, она была очень довольна. Она спросила: «Вы психолог?» Я ответил: «Нет, но одно время я был близко знаком с психотерапевтом». Она сказала, что до встречи со мной посещала психотерапевта два месяца, но без толку. Мы перешли на «ты», вместе поужинали, потанцевали, и я чувствовал, что она даже не будет против, если я решу заглянуть к ней на ночь, но я не стал торопить события. Честно говоря, я сам не ожидал такого эффекта от своей беседы и решил попробовать еще раз. А потом еще и еще. Скоро это стало чем-то вроде хобби: я почти безошибочно определял женщин с жизненными сложностями, становился незваным помощником — с моей наглостью, как вы понимаете, это было недолго — и если не помогал до конца решить проблемы, то, по крайней мере, намечал возможные пути к этому, возвращал притупившийся вкус к жизни. Позже я усложнил задачу: теперь мне было интересно уже не просто найти женщину с написанным на лбу «случился крах», а определить существование у нее проблем по косвенным признакам — при общении на нейтральные темы, наблюдая за поведением и так далее. Я помог и кое-кому из институтских коллег, а иногда консультировал по просьбе своих бывших «пациенток» их знакомых и подруг. Удовлетворять порочные желания тоже было с кем, недостатком внимания я не был обделен. Так что круг моих знакомых женщин стал, как вы понимаете, весьма широк. Вот среди них я и попытался найти спутницу жизни. Было несколько кандидаток на эту роль, но ни одна не вынесла испытания моей откровенностью. Я думал, что любовь любовью, пусть даже у меня ее и нет, хотя были женщины, которые мне очень нравились, — но все-таки мне хотелось связать себя с той, которая способна меня понять. Поэтому я рассказывал им то одно, то другое из той истории, которую вы слышали. Имен я, конечно, никаких не называл, и о том, как именно погибла София, не говорил, тем более что после тех событий прошло еще мало времени. Результат моей откровенности был неизменно тот, что слушательницы оказывались неспособны меня понять и принять как есть. Вероятно, они были правы: какая нормальная женщина захочет связываться с мужчиной, который был настолько глуп, что не знал, как ухаживать за любимой девушкой, чтобы удержать ее, настолько аморален, чтобы вести себя так, как я с Верой, настолько непостоянен, чтобы бросить невесту накануне свадьбы по одному мановению женской ручки, настолько нерешителен, чтобы не уломать Софию бежать куда-нибудь — о да, одна дама сказала, что нам надо было бежать за границу, мол, там-то обманутый муж нас не достал бы… И все они, прямо или косвенно, давали мне понять, что я любил легкомысленную и недостойную меня особу, которая меня никогда не любила, но только и делала, что пыталась сломать мне жизнь. Конечно, в них говорила ревность, и, видимо, они догадывались, что так, как ее, их я любить никогда не буду. Сообщение о том, что я воспитываю сына от нее, тоже восторга не вызывало. Может быть, я плохо подбирал кандидаток, как знать? Правда, две из них и при таких условиях были готовы выйти за меня замуж, но после высказанных ими мнений охладел уже я сам: мне хотелось понимания, а его-то я и не находил. Бессознательно я, конечно, искал той эмпатии, какую встретил когда-то у Веры, но такие сокровища встречаются редко. А так… знаете, бывает: вроде сначала человек кажется близким, а потом общаешься с ним и в какой-то момент — щелк! — чувствуешь, что мы на самом деле чужие люди и никогда не сможем по-настоящему понять друг друга… В общем, ни один опыт такого рода не привел меня к желаемому завершению. Женщины предпочитали видеть меня любовником, а не мужем. Вероятно, в качестве надежды и опоры семьи я не внушал им доверия, — Севир усмехнулся. — Но, в сущности, они были правы: я ведь сам когда-то сказал Вере, что без любви жениться нечестно. А ни к одной из этих женщин я не ощущал даже той любви, какой любил когда-то Веру. Видимо, я стал к ней больше не способен. Одна из моих любовниц при расставании — кстати, она была верующей, хотя не такой продвинутой, как вы — сказала в обиде, что я иду по пути саморазрушения: мол, чем дальше человек отступает от моральных норм, тем больше разрушает свою душу, и после какого-то предела изменения становятся необратимыми. Я тогда посмеялся и сказал, что это в любом случае только мои проблемы. Но как знать — возможно, она была и права.

Дарье вдруг захотелось взять Севира за плечи, встряхнуть и сказать: «Как же ты не понимаешь, что ты не виноват и не должен всю жизнь расплачиваться за любовь к женщине, у которой хватило глупости бросить тебя, но не хватило ума вернуться к тебе так, чтобы никто не пострадал?! Она боялась уйти от мужа со скандалом из-за суда, чтобы не огорчить мать и не стать причиной ее смерти, а в итоге и мать не спасла, и мужа погубила, и сама погибла, и тебя сделала несчастным. Пусть она ошиблась дважды и искупила ошибку смертью, но почему ты из-за нее должен всю жизнь страдать? Как ты не понимаешь, что ты так и остался тем мальчиком, который хотел разбить зеркало, но никому не хотел признаться в этом? Только тогда ты видел там якобы некрасивое отражение своего тела, а теперь видишь отражение своей души, которое сам себе создал, опять же не без помощи людей. Ты нацепил на себя личину аморального и жестокого типа, саркастического насмешника, Черного Принца, не способного на серьезное чувство — и ты смотришься в зеркало и видишь эту маску, но это не твое лицо! Этот актер, возможно, в самом деле не способен любить и быть счастливым, но с чего ты взял, что на это не способен и ты?! Почему ты решил, что если какие-то идиотки были не в состоянии тебя понять, то уже и никто не может тебя принять таким, какой ты есть, и любить тебя именно таким? Почему?!..»

— Не знаю, откуда эта женщина взяла это, про необратимые изменения, — сказала она. — По христианскому учению так не может быть. Пока мы живы, нет ничего необратимого. А если думать, что есть, тогда зачем жить? Это какой-то фатум получается!

— А по-вашему, во всей этой истории нет фатума? Положим, когда София меня бросила, это было просто следствием ошибок — и моих, и ее. Да и зеленые мы были слишком, — Севир усмехнулся. — Конечно, набравшись кое-какого опыта мы имели больше шансов построить нормальные отношения. Но ведь ни с Верой, ни опять с Софией у меня ничего не вышло, причем, в сущности, именно фатально — из-за стечения обстоятельств.

— И кто же творец этого фатума? — скептически проговорила Дарья. — Великий Алхимик? Вы верите, что Он может необратимо закрыть человеку путь к счастью?

— А разве я говорил, что я необратимо несчастлив? — спросил Севир, не сводя с нее глаз.

— Не говорили, — смутилась она, — но…

— Но что? — бросил он неожиданно резко. — Вы, как большинство женщин, считаете, что отсутствие в жизни любовной линии делает человека несчастным. Между тем еще в античности было немало философов, которые находили счастье в интеллектуальных занятиях и дружбе, и возлюбленные им были для счастья не нужны. А уж если говорить о вашем христианстве… кажется, самыми счастливыми людьми у вас считаются монахи, или я ошибаюсь? Уж Бог-то никогда не обманет, не изменит с другим, не покинет, не будет издеваться над своим верным служителем, всему научит, во всем поможет, вразумит, утешит, не правда ли?

— Зачем вы так? — проговорила Дарья с горечью.

— А вы? — спросил он уже мягче. — Вы не поторопились записать меня в несчастненькие, которых надо жалеть? Я ни теперь, ни тогда не нуждался в жалости. Если я в чем-то и нуждался, так это в понимании…

— Вы считаете, что я вас не поняла? — перебила она. — Вы слишком горды! Слишком боитесь, что вас пожалеют… ведь это будет, по-вашему, означать, что вы слабы или заняли слабую позицию, да?

Поставив локти на стол, Алхимик оперся подбородком на сплетенные пальцы и посмотрел на Дарью.

— А у вас тоже есть способности к психологии, — сказал он. — Возможно, вам следует их развить, при занятиях литературоведением вещь нелишняя. Ладно, я согласен, что в целом вы меня поняли. Иначе вряд ли слушали бы так терпеливо и долго… И я охотно отдам вам должное: вы не только выслушали всё и посочувствовали мне, но и не сочли мое поведение ужасным, несмотря на ваше христианское благочестие. Или как раз благодаря ему? Честно говоря, к христианам у меня отношение, скорее, предвзятое, как вы, наверное, уже догадались. Хотя София умерла по-христиански, и это было… красиво. Я потом читал, что в таких обстоятельствах смерть редко бывает столь легкой, как у нее, и мне хочется думать, что таким образом Великий Алхимик оказал ей милость… как в конечном счете оказался милостив и к Вере. А насчет меня, вероятно, у Него другие планы. Нет, я не верю в фатум, это в самом деле неразумно. Просто жизненные реакции вообще очень сложны, идут во много этапов, требуют смеси массы компонентов, и окончания приходится ждать годами. Но я не жалуюсь. Жизнь, которую я веду, дает много свободы для научных занятия, и еще неизвестно, смог бы я достичь того же, будь у меня семья и куча детей. Впрочем, на этот вопрос вы сами можете ответить, у вас больше опыта. Не дуйтесь, я не хочу вас обидеть. Я уверен, что вы еще найдете себя в науке и достигнете хороших результатов.

— Спасибо, — пробормотала Дарья и, помолчав, поинтересовалась, не удержавшись от легкого сарказма: — Так значит, ваши опыты с поиском второй половины закончились тем, что вы решили: хватит откровенничать, потому что ни одна женщина на свете не в силах понять вашу глубокую натуру?

Алхимик усмехнулся.

— Нет, все было проще. Наступил очередной день рожденья Йорги, и я вдруг осознал, что ему уже семь, осенью он пойдет в школу, у него в комнате стена завешана фотографиями Софии, а сердце наполнено рассказами о ней — моими, ее отца, моих родителей… То есть искать мать для ребенка уже не было необходимости, понимаете? Более того, моя женитьба в то время могла нанести сыну психологическую травму, а уж этого я совершенно не хотел. И я оставил намерение найти спутницу жизни, тем более, что к тому времени уже понял, какое это бесполезное занятие. А вот женщина по имени Алхимия увлекала меня все больше, — он улыбнулся. — Я решил писать о ней диссертацию, а мой научный руководитель взял меня в свою лабораторию. Мы изучали средневековые химические рукописи, пытались воспроизвести опыты тех времен, реконструировать рецепты древних алхимиков, понять весь этот загадочный символизм… Конечно, многое уже было сделано до нас, но рукописей было множество, а копаться в них желающих не так уж много, так что работы у нас хватало и тем для исследований тоже. Я продолжал время от времени оказывать психологическую помощь женщинам, это хобби мне нравилось как исследование алхимии жизни, к тому же оттачивало наблюдательность и знание психологии, а это было полезным и в моей научной работе. Да и почему бы не помочь кому-то решить проблемы, если у меня это получается? Когда мне нужна была женщина, я мог легко завести с кем-нибудь роман, но серьезных отношений больше не искал. И ни с кем не сходился надолго, чтобы не возникало ненужных привязанностей. Доставить женщине удовольствие и получить удовольствие самому — это просто. А семейная жизнь — совсем другая материя. Может быть, Великий Алхимик не дал мне ее испробовать потому, что я к ней на самом деле не способен и попытка построить семейное счастье окончилась бы очередным провалом, — Севир разлил по бокалам оставшееся вино и отставил бутылку на край стола. — Вам я рассказал свою историю потому, что с вами мне было… слишком хорошо, чтобы не оставлять без ответа ваш вопрос о том, почему я не тот человек, рядом с которым надо искать счастье.

Боль, притупившаяся за три месяца, затерзала Дарью с новой силой. Значит, вот за этим Севир позвал ее? Чтобы все это рассказать и заявить, что между ними ничего не может быть, потому что не может быть никогда?!

Верил ли он сам во все, что говорил?..

Она вспомнила их первую ночь, его первый поцелуй — нетерпеливый, жадный: в тот миг, когда он прижал ее к двери номера и впился в ее губы, она поняла, что он хотел ее так же сильно, как и она его, может быть, с самого начала поездки… или даже раньше. Все те дни, пока длилось дамасское волшебство, когда она сидела напротив него за столиком в таверне и смотрела в мерцающие глаза, когда они говорили обо всем подряд и, хотя далеко не всегда сходились во мнениях и вкусах, это нисколько не нарушало ощущения удивительного единения, а даже, пожалуй, укрепляло его, когда он читал ей стихи, а над ними переливались звезды сирийского неба, когда они гуляли, взявшись за руки, по берегу Барады, в которой плескались огни вечернего Дамаска, когда он, любуясь, смотрел на нее, лежащую на постели в гостиничном номере, обессиленную и счастливую — ей казалось, что именно к этому она шла всю жизнь. Ради этого были прочитаны те церковные книжки, откуда она почерпнула первые сведения о Византии и заинтересовалась ее историей, ради этого она поступила на отделение греческой филологии, ради этого познакомилась с девушкой, с которой стала ездить в паломничества по монастырям, ради этого по окончании института ушла в Казанскую обитель под Хабаровском, ради этого архиепископ Пимен отправил ее в Константинополь «набираться опыта» у византийских монахинь, ради этого она попала на Золотой Ипподром в августе две тысячи десятого… Не ради смены места жительства и обретения семейного счастья, как ей казалось все эти годы, а ради того, чтобы через пять лет в химической лаборатории познакомиться с мужчиной, рядом с которым ей суждено было ощутить всю полноту бытия, в чьих объятиях она чувствовала себя точно в центре вселенской гармонии: эта земля, эти звезды, этот воздух, горы и река, нагретые камни мостовых и пыльные пальмы, уличные кошки и розы, музыка и стихи, вино и кофе, пряности и сладости, дни и ночи, цвета и запахи — все существовало для них и все кружилось и замирало вокруг них, когда встречались их взгляды и соприкасались руки, когда она отдавалась ему в полумраке номера, а потом засыпала в его объятиях, слушая его дыхание. Здесь был конец ее великого делания, от века предуставленное слияние, воля земли, судьба или божественный промысел — все равно, какими словами назвать это. И она не могла поверить, что Севир не ощущал рядом с ней ничего похожего. Слишком многое говорило об обратном, хоть он и пытался свести все к банальному увлечению, к эксперименту в области алхимии жизни. «С вами мне было слишком хорошо», — вот единственное признание, которое она из него выбила. И потому он решил ответить на ее вопрос, который другие женщины ему, как видно, не задавали — они не были столь наивны…

«Слишком хорошо». Разве эти два слова соответствуют тому, что происходило между ними на самом деле в Дамаске?!..

А может, после всего бывшего он просто боится вступать в серьезные отношения, опасаясь, что все снова развалится или неприятно, как с Верой, или трагически, как с Софией? В самом деле, кому захочется снова пережить подобное! Тем более, что она замужем, как София, и тоже за известным человеком… Может, подсознательно он все-таки боится фатума?.. Только ведь, скажи ему сейчас об этом, так он, пожалуй, опять ответит что-нибудь резкое… Да и надо ли пытаться его в чем-то убеждать? Ему и так неплохо, как видно: жизнь отдана науке, а сына от любимой женщины он уже вырастил…

Дарья подумала, что если бы сейчас она сказала о ребенке, Севир, возможно, изменил бы свой взгляд на судьбу их дальнейших отношений. Но причина заключалась бы не в том, что он хочет быть рядом с ней — он только что дал понять, что прекрасно обойдется без этого, — а в чувстве долга перед ребенком… Перед ребенком, которого никто из них не ждал и не хотел. Ребенком, который вполне может провести жизнь, не узнав, кто его настоящий отец. В самом деле, зачем ему это знать? И зачем знать о нем отцу, если он сейчас по сути заявил, что мать этого ребенка для него никогда не станет так же дорога, как давно погибшая женщина? Конечно, София ведь мертва — и этим идеальна: сколько бы страданий она ни доставила ему, она умерла со словами любви и оставила ему сына. Такой она и живет в его памяти — красивая, любимая, любящая… вечно молодая. Разве можно променять ее на кого-то! Она, вероятно, должна гордиться такой преданностью… Только разве теперь ей не все равно? Почему мертвые так эгоистичны?! Они отбирают живых у живых, властвуют над ними больше, чем живые… Разве это правильно?..

А может, наоборот, он прав? Может, это и правда не любовь? Может, любовь бывает только одна и она у него уже была, а теперь ему осталось только ждать встречи на небесах?.. А может, любви нет, есть только вожделение, наслаждение… и расплата? Но почему так нестерпимо больно, почему ей кажется, что она отдала бы десять лет жизни за еще один дамасский день? Тогда у нее еще была хотя бы призрачная надежда, что сказка не кончится после выхода из «Восточного экспресса» на халкидонскую платформу…

На Дарью повеяло вселенским холодом, пустотой вакуума, и так горько было вспоминать собственные надежды, метания и безумные мечты о том, что Алхимик позовет ее с собой… Но нет! Она не сломается! Раз он считает, что ничему не бывать, это его выбор. А у нее внутри растет новое существо — и она благодарна Севиру за этот невольный подарок и за то, что он дал ей в те краткие семь дней познать истинное счастье, пусть даже ей больше не суждено испытать ничего подобного. И на этом вечер откровений можно считать закрытым. Алхимик не должен знать, как ей больно. Не должен догадаться, что она пришла на эту встречу, готовая последовать за ним куда угодно. Не должен узнать, что она до сих пор до мелочей помнит каждый день, проведенный с ним. Не должен понять, что ее «прекрасные отношения» с Василием так же далеки от любви, как пламень свечи от солнечного сияния, что отныне вся ее семейная жизнь будет строиться только на долге перед мужем и любви к детям, особенно к тому, кто появится на свет через полгода… Но об этом Севир никогда не узнает. Не должен узнать.

— Да, вы правы, — сказала она. — Нам действительно лучше жить каждому своей жизнью.

В его лице что-то дрогнуло. Он внимательно посмотрел на нее, но она выдержала взгляд. Казалось, она черпала силы из той самой боли, от которой временами почти останавливалось сердце.

— Простите меня, — вдруг сказал он. — Я…

— Не будем об этом, — оборвала она его. — Я вас выслушала и… понимаю, почему вы предпочли такой образ жизни. Я тоже живу так, как считаю правильным для себя. Вы кое-что помогли мне понять — спасибо! Это был ценный опыт, он уже пригодился мне и, думаю, еще не раз пригодится, и вам вовсе незачем просить у меня прощения. Мы хорошо провели время к обоюдному удовольствию и даже пользе. Я… сначала гадала, зачем вы мне рассказываете вашу историю так подробно, но сейчас понимаю, что вам в самом деле было нужно выговориться. Я рада, что смогла помочь вам в этом, так же как вы раньше помогли мне… Но, конечно, у каждого из нас своя жизнь — была и будет, и теперь нам остается каждому продолжить свой путь так, как мы считаем нужным, — она постаралась незаметно перевести дыхание и подняла бокал. — Давайте за это выпьем и покончим на этом.

Он взглянул на нее так, словно увидел заново. Удивился, как легко она согласилась с его доводами? Вот и прекрасно, пусть думает, что для нее все бывшее так же мало значит, как для него, это было просто «слишком хорошо», но не более. Дарья предпочитала не думать о том, что он мог догадаться, чего ей стоили эти несколько фраз. Да, ей удалось быть сильной, но гордиться этим она была не в состоянии, по крайней мере, сейчас. Русская женщина, которая может остановить на скаку коня… Помнится, Севир сказал, что таких не любит… Что ж, она бы с удовольствием побыла более слабой и беззащитной, но ведь она ему не нужна — никакой. Зачем же распускать нюни? Плакать она будет потом. Или не будет. Сейчас ей казалось, что внутри у нее выжженная пустыня, где уже никогда ничего не вырастет.

— Вы правы, мне было нужно выговориться, — сказал Севир. — Я очень благодарен за то, что вы меня выслушали.

Звон соприкоснувшихся бокалов показался ей зловещим. Впрочем, каким ему еще быть, если люди, которые были так близки, что казалось — больше невозможно, пьют за конец их знакомства и уже никогда не увидят друг друга? А ведь они могли бы… Нет, она не будет об этом думать.

Подали кофе и десерт, официант извинился, что запоздал. Дарья спросила, закончил ли Севир свои исследования.

— Да, — ответил он, — все в порядке, хотя я не успел доделать кое-какие описания, но с этим можно разобраться и дома. Я уезжаю через три дня.

«Вот и все, — подумала Дарья. — Вот и все».

— Поздравляю! — сказала она бодро и постаралась улыбнуться. — Тогда счастливого пути!

— Спасибо.

Он снова пристально взглянул на нее, но она сделал вид, что ее интересует шоколадный пудинг. В этом была какая-то дополнительная адская насмешка. Еще каких-то десять минут, и они расстанутся навсегда, а она даже не может просто сидеть и смотреть на него. В последний раз приласкать взглядом его резкие черты, мысленно погладить по волосам, окунуться в бездонные глаза… Но ей не дано даже этого.

Зато в ней живет и растет то, что ей дано. Это — ее. То, что она никому не отдаст. И будет любить за двоих…

Выйдя из «Алхимии вкуса», они немного прошли по Средней. Дарья думала, что Севир простится сразу у выхода, но он проводил ее до остановки трамвая. Там он остановился, повернулся к Дарье, и она вдруг ощутила безумное желание поцеловать его — приникнуть к нему в последний раз, чтобы снова ощутить его вкус, впитать его запах… Но ее спас от безрассудного шага звон подходящего трамвая. Дарья вздрогнула, проговорила: «Прощайте!» — и, повернувшись, устремилась к вагону.

Уже зайдя внутрь, она увидела в окно, что Алхимик еще стоит на том же месте и смотрит ей вслед. Трамвай тронулся, все поплыло и скрылось в сверкающей огнями ночи — и остановка, и высокая фигура в черном. Дарья опустилась на сиденье, стиснула на коленях сумочку, закрыла глаза и попыталась молиться. Но вместо молитвы сердце с болью выстукивало: «Прощай, прощай!»

предыдущее    |||   продолжение
оглавление

2 комментария:

  1. Наверное, "слишком хорошо" -- эхто было не то, что он чувствовал, а то, что позволил себе вказать. А Дарья непроницательно обиделась.

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. трудно в такой ситуации быть проницательной )(

      Удалить

Схолия