10 июля 2015 г.

Восточный экспресс: Алхимик и его прошлое (10)



С Верой, своей бывшей одноклассницей, он встретился случайно в баре, куда нередко заходил после Университета.

— Привет, Ставрос! — сказала она, подойдя к его столику с бокалом пива. — К тебе можно?

Среднего роста худощавая брюнетка, симпатичная, хотя красавицей ее назвать было нельзя, внешне она вела себя беззаботно и раскованно, но Севиру почудилась за этим фасадом затаившаяся грусть. Вера училась в медицинском на психолога.

— Почему ты выбрала психологию? — удивился Севир.

— Из любопытства, — улыбнулась она. — Интересно покопаться в душевных потемках и повыгребать из шкафов скелеты. Тоже своеобразная химия. Мне еще в школе нравилось за людьми наблюдать и анализировать их поведение. Знаешь, людей на самом деле жалко, они так часто сами себя мучают, а ведь многих душевных трагедий можно было бы избежать или хотя бы легче пережить их.

— Н-да? — с сомнением проговорил Севир. — И ты действительно можешь понимать… все эти тайные пружины, подсознание и прочее? По-моему, психологические советы большей частью страшно банальны. Может, в обыденной жизни это и полезно, но в реально сложных ситуациях — вряд ли.

— Ну, конечно, сложные ситуации требуют индивидуального подхода! Ты что, по статьям в интернете о психотерапии судишь? — Вера рассмеялась. — Знаешь, чтобы помочь человеку разрулить хотя бы легкое расстройство, надо провести с ним несколько сеансов терапии, а сложные случаи лечат месяцами и годами! Нас этому и учат… Но вообще, это еще от определенных дарований зависит. Далеко не всякий может стать хорошим психотерапевтом. Нужны знания, опыт, способность к эмпатии. У меня, кстати, она достаточно развита. Например, я вижу, что у тебя в жизни случилось что-то тяжелое и мучительное. Но, конечно, можешь не говорить, если не хочешь.

Севир несколько секунд молчал, упершись взглядом в пивной бокал, а потом посмотрел на Веру. В ее глазах он увидел не любопытство, а сострадание и… что-то еще, чего не мог понять.

— Да, случилось, — он еще помолчал и внезапно решился. — Может, как будущий психолог, ты объяснишь мне, что произошло? Я уже почти год думаю об этом и не понимаю.

Она внимательно выслушала его рассказ — впрочем, достаточно краткий: он не стал вдаваться в лишние подробности, но канву событий обрисовал: признание в любви, обручение, период идеальных отношений, несмотря на отложенную свадьбу, а потом сватовство Дуки, визит графини к Софии и стремительный конец.

— Допустим, графиня оскорбила ее самолюбие, ей захотелось показать, что она не хуже аристократов, да? Но ведь это еще не повод выходить за Дуку! Или она все это время врала, что меня любит? Но я не могу поверить, не могла она так притворяться! Или просто это была не настоящая любовь, а… как это там называется? Девичья влюбленность? — Севир криво усмехнулся. — Было несколько моментов, когда мне казалось, что она любит не так сильно, как я… Но я не думал, что она может вот так уйти! Так быстро и…

Он умолк, почти залпом допил оставшееся пиво и мрачно уставился в столик. «Какого черта я рассказал ей это?! — подумалось ему. — Сейчас она изречет какую-нибудь глупую банальность, и на этом все закончится…»

— Знаешь, Севир, — тихо сказала Вера после краткого молчания, — ты, видимо, слишком много отдавал и ничего не требовал взамен. Это развращает… а потом наскучивает. Я имею в виду — ты не заставлял ее переживать из-за себя. Например, ты ведь ни разу не дал ей повода для ревности, правда? Когда вы ссорились, даже если начинала она, ты первый бежал мириться и объясняться, да? Ты всегда боялся потерять ее, потому что вокруг было много других желающих ее заполучить, так? А она тебя потерять не боялась. Она видела, что ты всегда при ней и никуда не денешься, что ты не смотришь на других девушек. Я не хочу сказать, что она прямо вот так цинично рассуждала и считала тебя этаким «карманным» поклонником, но это подсознание, понимаешь? Ты отдавал ей себя, она принимала, ей это нравилось, но этого мало для постоянного горения чувства. У каждого человека есть потребность переживать, волноваться. А еще — развиваться, видеть некую перспективу, это еще важнее. Может быть, Дука как раз открыл перед ней какие-то новые горизонты. Я не имею в виду одно внешнее, выход в большой свет или что-то такое, хотя это тоже могло оказать влияние. Главное, думаю, в том, что он ей помог что-то в себе понять или хотя бы как-то проснуться, что ли, взбудоражиться, привнес новизну… Не знаю, трудно судить, у нас почти нет данных. Но ведь она тебе что-то попыталась объяснить? Или прямо вот так и дала от ворот поворот?

— Нет, она… написала мне письмо, очень сбивчивое… Она там писала, что с Дукой… почувствовала себя «просто женщиной, а не предметом обожания». Черт, но что это значит — просто женщиной?! Я же не считал ее богиней! В конце концов она сама после моего признания сказала мне, что я веду себя как друг, а не как влюбленный, а влюбленные должны читать стихи, дарить цветы… петь серенады, одним словом. А потом, выходит, ей это и не понравилось?

— И ты, значит, читал стихи, дарил цветы и прочее, потому что она так хотела? Ты был слишком безотказен, Севир. Потому что боялся, что если не будешь удовлетворять все ее желания, а настоишь на своем видении ситуации, она тебя бросит, да? Почему ты этого боялся? Получается, ты с самого начала не был уверен в ее чувствах и в себе самом? Почему?

Севир молчал. Он вспомнил насмешки Дуки: «Какая ты ей пара? Тощий, черный, страшный…» — и тот вечер, когда ему захотелось разбить зеркало. Он вдруг понял, что Вера права: этот страх быть отвергнутым, потому что он «не пара» такой красавице, всегда жил в нем, — а чего ты боишься, то в конце концов и притягиваешь?..

Вера внимательно смотрела на него.

— Люди придают значение тому, что говорится и делается внешне, — сказала она, — а на самом деле очень многое происходит на подсознательном уровне. Накапливается, а потом происходит выброс — и люди удивляются: как же так, ведь вроде ничто не предвещало… Думаю, ты изначально занял слабую позицию, потому что неуверенность в себе это слабость. А в Дуке этого как раз не было. Видишь, она так долго отвергала его, а он не потерял уверенности в себе и все равно своего добился. Это сильная позиция, а сила притягивает. Многие женщины вообще любят сильную руку, кстати.

— Да не верю я в его силу! — огрызнулся Севир. — Хорошо быть уверенным в себе, когда ты знатен, красив и не считаешь зазорным сорить родительскими деньгами!

— А я и не сказала, что он сильный, а ты слабый. Я сказала, что он занял сильную позицию. На самом деле ты очень сильный, Севир! — проговорила Вера с неожиданной горячностью и, словно смутившись, умолкла, а потом закончила уже спокойно: — Просто тебе не хватает уверенности в себе.

— То есть, чтобы нравиться женщинам, надо быть нахрапистым, самоуверенным и наглым, — усмехнулся Севир.

— Фу, как ты передернул! — воскликнула Вера. — Комплексовать не надо, вот что. А наглость не украшает. На самом деле, ничего фатально неправильного ты не делал, если уж говорить начистоту. Знаешь, у меня был парень… вот уж у него с самооценкой все было в порядке! Только я бы предпочла, чтобы ко мне относились более… трепетно…

Теперь она смотрела не на Севира, а куда-то в сторону.

— Тебя не поймешь! — пробурчал он. — То у тебя получается, что я виноват в ее уходе, а то — что я вел себя нормально…

 — Скажем так, ты вел себя почти нормально. И уж, по крайней мере, ради такой любви, как твоя… — тут Вера запнулась и не окончила фразу. — Короче говоря, если София тебя любила, она бы должна была помочь тебе преодолеть кое-какие внутренние проблемы. Но она, видимо, просто их не замечала.

— Или просто меня не любила, — мрачно сказал Севир.

— Или не любила, — согласилась Вера. — Только ведь ты сам в это не веришь.

— Не верю. Впрочем… Да не знаю я ничего! — вырвалось у него. — Ты говоришь — нужно было заставить ее переживать… А мне вот почему-то было рядом с ней лучше всего, когда я не переживал из-за того, что ее может увести другой! И потребности в новизне я не чувствовал, мне было хорошо рядом с ней и хотелось, чтобы так было всегда… В общем, как умел я, так и любил! Но ей не понравилось почему-то. А я не умею по-другому. Значит, не судьба, — он вымученно усмехнулся.

— Просто она твою любовь не оценила. Принимала как данность. Но все познаётся в сравнении… Может, со временем она и поймет, чем пренебрегла.

— Да, поймет она! — скривился Севир. — Она теперь госпожа Дука, и ей не до меня… И будь я хоть на двести процентов уверен в себе, это уже ничему не поможет! Впрочем, ладно, — он встал. — Спасибо тебе за разъяснения, это было… полезно. Ну, пока!

Кое-что разговор с Верой для него прояснил, но на главный вопрос — любила его София или нет, — ответа по-прежнему не было.

«А зачем, собственно, мне ответ? Все равно сейчас она меня больше не любит».

«И с этим покончено!» — он хотел бы это сказать, но не мог. Он любил ее. Любил как и прежде, несмотря на то, что она сделала, несмотря на отсутствие всякого будущего у этого чувства. Это было бессмысленно — и неодолимо. Иногда он вспоминал детскую сказку о пирате, после измены возлюбленной спрятавшем свое сердце в сундук, чтобы не страдать, — теперь он хорошо его понимал…

Новой встречи с Верой он не ожидал и слегка удивился, когда, спустя неделю оказавшись в том же баре, увидел ее за тем столиком, где они разговаривали в прошлый раз.

— Пришел, — сказала она, глядя на него с каким-то неопределенным выражением.

— Ты что, ждала меня? — он вскинул брови.

— Ну, да. Захотелось пообщаться.

— С новым пациентом? — съязвил он.

Она засмеялась. Он заметил, что у нее красивые зубы.

— Если хочешь, можно и так сказать. Но на самом деле я вовсе не собираюсь тебя и дальше терзать душекопаньем. Хотя мне, конечно, любопытно, какие выводы ты в итоге сделал.

— А это имеет смысл — делать выводы? — спросил он, отхлебнув пива. — Выводы из таких историй имеют смысл только для тех, кто собирается начинать по новой. Обломался с одной девушкой, извлек уроки, с другой будешь умнее…

— Ага, а ты уже старый-старый хрыч восьмидесяти лет, какие девушки, помилуй Бог! — рассмеялась она. — Севир, ты серьезно?

Он мрачно посмотрел на нее. Она перестала смеяться и вдруг взяла его за руку.

— Послушай меня, Ставрос. Жизнь продолжается! И даже если длинный нос тянет тебя к земле, это не значит, что надо прятать голову в песок.

— Ты не понимаешь! — сердито сказал он, отнимая руку.

— Да нет, я понимаю, — вздохнула она и принялась за свой кофе.

Они молча допили каждый свой напиток, а потом она сказала:

— Может, пройдемся? Погода хорошая.

Они побрели вдоль Оронта, потом прошли по парку Аммиана Марцеллина, купили по мороженому и принялись петлять по улочкам. Направление выбирала Вера, Севиру было все равно, куда идти. Она рассказывала интересные психологические случаи, о которых узнала от преподавателей или из книг, а отчасти уже из студенческой практики; он больше молчал, только иногда подмечал параллели, встречавшиеся ему в исторических источниках. Вера заметила, что в древних текстах вообще, похоже, бездна материала для психологического анализа, только вот до сих пор этим почти никто не занимается, а жаль.

— Что ж, займись, — улыбнулся Севир, — хватит на парочку диссертаций. Если надумаешь, я тебе материалов подкину.

— Интересная идея… Я подумаю!

Пахло цветами, жареной рыбой и дёнером, в подворотнях орали кошки, во двориках дети, в воздухе носилось то особенное весеннее настроение, которое окрыляет даже унылые души. Севир не чувствовал особого воодушевления, но в эти минуты не ощущал и горечи: он шел рядом с Верой, примеряясь к ее шагу, почти ни о чем не думал, дышал полной грудью вкусным воздухом, и моментами ему казалось, что он растворяется в этом пронизанном весной пространстве, еще немного — и просто исчезнет, станет лучом света или пляшущей в воздухе пылинкой…

— А вот и мой дом, — сказала Вера, остановившись.

— А! — Севир опомнился. — Вот как, ты здесь живешь? А что это за район? Я даже не понял, куда ты завела меня, — он улыбнулся.

— Да тут метро недалеко, вон за тем углом, «Златоуст». Не заблудишься.

— Ясно. Ну, тогда ладно… Приятно было прогуляться с тобой.

— Не хочешь зайти? — спросила она, поигрывая кончиком легкого шарфика.

Их взгляды встретились на несколько мгновений, и словно искра пробежала между ними, внезапно пробуждая в Севире обломанные, забитые глубоко внутрь и до сих пор не удовлетворенные желания. Он смутился и проговорил, отводя глаза:

— Послушай, зачем я тебе? Я люблю другую и… у меня ни с кем еще не было этого.

— Идиот! — тихо сказала она, беря его за руку. — Пойдем!

Так он перестал быть девственником. Глядя на потолок, покрытый белой с голубоватыми «мраморными» разводами плиткой, Севир пытался осознать это происшествие. Он чувствовал некоторую растерянность от того, как внезапно и быстро все случилось, а от сознания, что он изменил Софии, было противно, однако ощущалась в этом и некая сладость отмщения — пусть даже она и не узнает, — хотя в глубине души это чувство казалось ему низким. Но, в конце концов, какая теперь разница? Все равно с Софией уже ничего невозможно, так почему бы не познакомиться с Эротом с помощью кого-то другого? Не в монахи же идти! Хотя состоявшееся знакомство не произвело на него особенного впечатления. Да, это было приятно, даже моментами захватывающе. Но те ощущения, которые он испытал, лаская Софию в каменной комнатенке на Хиосе, были сильнее… Только вот Вере лучше об этом не говорить.

Вера потянулась и сказала:

— Я так давно мечтала об этом! С того самого вечера, когда назвала тебя «Черным Принцем», помнишь?

— Помню, — он повернулся и, приподнявшись на локте, удивленно посмотрел на нее. — Так давно? Я никогда и не подозревал, что ты…

— Еще бы ты подозревал! — усмехнулась она. — Ты никого не замечал, кроме Софии. Все-таки она такая… Нет, ладно, не буду. Извини.

Они помолчали.

— Но не вздумай теперь решить, что ты мне что-то должен! — сказала она. — Если тебе не понравилось, можешь уходить и больше никогда не возвращаться.

— Мне… понравилось. Правда, я… Послушай! Неужели ты согласна просто спать со мной, зная, что я…

— А что мне еще остается? И потом, именно мне выпала честь сделать тебя мужчиной. Не так уж мало.

Севир спустил ноги с кровати. В голове было пусто, как будто из нее вынули все мысли. За окном уже стемнело. Надо было идти… Вдруг он почувствовал, как Вера провела кончиками пальцев по его спине, медленно пересчитывая позвонки — и неожиданно в нем вспыхнуло какое-то дикое, первобытное вожделение. Он еще не успел толком понять, что происходит, как уже сжимал Веру в объятиях и покрывал поцелуями с голодной горячностью. Природа взяла свое. В тот вечер он так и не попал к себе домой.

Они продолжали встречаться несколько раз в неделю, гуляли, потом Севир заходил к Вере на час-полтора, а иногда, чаще всего в выходные, оставался и ночевать. Они болтали о разном, от еды до науки, но о случившемся с Севиром не говорили больше ни разу. Вера хорошо улавливала его настроение и понимала, что ему все еще больно, но она умела сочувствовать молча и так, что он не ощущал себя униженным или слабым. Их связь подействовала на него терапевтично: он, наконец, пришел в себя после удара, нанесенного Софией и снова обрел, так сказать, прежнюю координацию движений, исчезло ощущение потерянности, прибавилось и уверенности в себе. Рана пока не заживала, только подернулась корочкой сверху, но и не гнила, не отравляла организм. В любом случае было понятно, что дальше придется жить без Софии, а значит, надо научиться жить с раной так, как будто ее не было.

В июне, когда окончились экзамены, Севир пригласил Веру поехать с ним на море. Они пробыли три недели в Атталее, купаясь и валяясь на пляже, иногда выбирались в старый город, посетили местный археологический музей и кое-какие исторические достопримечательности вроде древних стен, остатков средневекового порта и храмов с мозаиками, ездили смотреть и на разные древности в ближайших окрестностях города. Они побывали на опере в древнем театре Аспенда — сохранившийся с античности почти в нетронутом виде, он отличался великолепной акустикой и, отреставрированный еще в начале прошлого века, летом использовался по прямому назначению. Но одной из лучших прогулок по окрестностям оказался день, который они провели, бродя по развалинам античного Термеса — города, располагавшегося на вершине горы в тридцати километрах от Атталеи. Многие из городских построек довольно хорошо сохранились, так же как и кладбище, наполненное каменными саркофагами, но Веру больше всего впечатлил местный воздух — легкий, сладкий, им невозможно было надышаться. Когда они сидели в верхнем ряду древнего театра и смотрели на окружающие горы, Севир сказал:

— Если б я мог тебя полюбить… как ее… я бы на тебе женился. С тобой хорошо. Но без любви нечестно.

— Почему ты об этом заговорил? Я не жду, что ты женишься на мне.


— Просто… я подумал, что… Например, если я пересплю с кем-то еще, ты, наверное, не захочешь продолжать со мной отношения?

— О, никак нас потянуло на эксперименты? — воскликнула Вера и похлопала его по спине. — Ну, теперь я вижу, что терапия идет успешно, и могу себя с этим поздравить! И тебя, конечно, тоже.

Он повернулся, взял ее за плечи и заглянул в глаза.

— Тебе ведь не весело, Вера.

— Не весело, — согласилась она, не отводя взгляда. — Но все-таки этот сеанс терапии был очень приятным. Для меня и это большой подарок судьбы, как я могу роптать? Я от тебя ничего не требую, Сев. Можешь уйти.

— Я не собираюсь уходить, — проговорил он. — То есть… Понимаешь, я просто хочу понять женщин, наконец.

Его в самом деле потянуло на эксперименты — хотелось узнать на практике, как работают взаимоотношения мужчины и женщины. Он понял, что до сих пор был ослеплен своей любовью, тогда как взаимопонимание между ним и Софией, возможно, было во много иллюзорным. Общение с Верой пробудило в нем интерес к психологии, и он увидел, что женщины были существами, в которых он ничего не понимал, а это возбудило исследовательский азарт. Хотелось узнать, чем, собственно, они живут, что привлекает их в мужчинах — и, может быть, разгадать до конца причину ухода Софии к Дуке. Хотя по поводу своей внешности он, как будто бы, давно не комплексовал, история с Софией показала, что его подсознание было далеко не таким самоуверенным. У Веры он никогда не спрашивал, что она, собственно, в нем нашла, хоть и было любопытно. Ему хотелось узнать секрет привлекательности путем экспериментов и наблюдений, поискать у других женщин ответ на вопрос, который ему задал уход Софии.

— Я не думаю кого-то нарочно соблазнять, — объяснил он, — но… не знаю, вдруг получится так, что в итоге окажусь с кем-то в постели? С тобой у меня как-то быстро вышло… Ну, в общем, я не уверен, что это не повторится с кем-то еще. Я… хотел тебе сказать заранее, чтобы было честно.

Вера улыбнулась.

— Как со мной, с другими у тебя не выйдет. Тогда была весна и эмпатия, а теперь ты идешь на сознательный эксперимент. То есть выступаешь как ученый. Так?

— Вроде так.

— Значит, ты должен заранее понимать, чего ты хочешь и как далеко намерен зайти. Хотя это, конечно, не исключает элемента непредсказуемости.

— А если… этот элемент в какой-то момент появится?

— Я же тебя не гоню, — тихо сказала Вера. — Решай сам, чего ты хочешь. В конце концов, ты можешь просто захотеть другую женщину. Так тоже, знаешь ли, бывает, без всяких экспериментов.

Она смотрела вниз, на выложенную каменными плитам сцену театра, где бродила пара туристов в нелепых цветастых шортах — эти люди смотрелись здесь совершенно чужеродно, и Севиру пришло в голову, что для осмотра подобных музеев надо выдавать посетителям одеяния той эпохи, к которой относятся памятники, чтобы люди не выглядели так нелепо на фоне древних камней.

— Я сам не знаю толком, чего хочу, — пробормотал он. — Хочу понять до конца, что произошло… понять женщин… Но я знаю, чего я не хочу.

— И чего?

— Не хочу тебя терять.

— Правда? — она поглядела на него и в этот момент показалась ему совершенно беззащитной.

— Правда, — и он поцеловал ее.

С приходом осени он приступил к экспериментам. Поначалу просто оглядывался вокруг, присматривался, заводил новые знакомства. Скоро он обнаружил, что женщины нередко склонны откровенничать с мужчинами и куда меньше обижаются на их колкости и критические замечания, чем на услышанные даже от собственных подруг. Однажды он спросил Веру, почему это так.

— Чисто женская черта! — сказала она. — Женщина для женщины всегда соперница, а к мужчине ее влечет, это архетип поведения. То есть «по умолчанию» женщина мужчину любит, а другую женщину ненавидит, это как бы ее естественное состояние, поэтому оно легко активизируется при случае. Женщины легче прощают мужчинам обиды и могут даже впоследствии подружиться с бывшим врагом-мужчиной, а вот с женщиной, с которой соперничали — почти никогда. Ну, я не беру всякие там случаи аскетического самосовершенствования, это отдельная тема, и еще большой вопрос, чего там больше — реального преодоления или тупого подавления. А в нормальной жизни, как у нас, обычно все так, как я сказала. В женских отношениях много соперничества, зависти, ревности, даже если вроде бы нечего и некого делить. Женщины друг друга оценивают, критикуют, примеряют на себя чужую жизнь. Поэтому многие женщины очень ценят друзей-мужчин: при прочих равных с ними легче общаться и вообще можно поговорить на такие темы, на которые с женщинами говорить затруднительно. Это особенно к женщинам-интеллектуалкам относится, они чаще дружат и вообще охотнее общаются с мужчинами. Правда, все это в основном признаки незрелой личности. Но таких вокруг большинство, к сожалению.

— Что значит незрелой?

— Несостоявшейся как индивидуальность или закомплексованной. Или то и другое. Зрелый человек самодостаточен, он занял свое место под солнцем, он знает цену себе и окружающим, умеет уважать и их, и себя, поэтому большинство вещей, из-за которых развивается соперничество человеческих особей, его не задевает. Так же как чужая зависть, какие-то подколы и тому подобное. Соответственно, у зрелой личности трудностей в общении со своим полом не возникает, и все, о чем я сказала, сходит на нет — или слабо выражено, или вообще не выражено. По крайней мере, такая личность быстро с этим справляется, не испытывая особых затруднений. Во взаимоотношениях мужчин возникают проблемы иного плана, но корень один и тот же — незрелость. К тому же в современном мире, к сожалению, стало слишком много внутренне женоподобных мужчин, у которых и отношения с окружающими строятся по «женскому» типу, с теми же проблемами. Но к тебе это не относится.

— То есть я не женоподобен? Ну, спасибо и на том!

Вера засмеялась.

— Не беспокойся, у всех свои комплексы и проблемы, в том числе у психологов. Чтобы от них избавиться и созреть как личность, нужны годы. А многим и жизни не хватает, — она помолчала. — Кстати, я в школе ужасно хотела с тобой дружить и даже жалела, что я не мальчик.

— Почему же не попробовала подружиться? Комплексовала?

— Ну, да… Ты же с самого начала из девочек дружил только с Софией, а потом… В общем, я понимала, что буду лишней. А кстати, — добавила она с усмешкой, — если б я попробовала тебя отбить, может, она бы тебя больше ценила. Но тогда мне казалось — какая я ей соперница, такой красавице… А сейчас в институте я в основном с парнями общаюсь и вообще, наверное, если стану психотерапевтом, то мне с мужчинами будет легче, я их лучше понимаю, чем женщин. Точнее, не лучше, а… мне с ними приятнее. Может, потому, что когда общаешься с женщиной, то это как в зеркало смотреться — не всегда приятно.

— Мне в школе однажды хотелось разбить зеркало, — признался Севир. — После того как… Дука обозвал меня страшным.

— А вот это низко с его стороны! Хотя дети, конечно, бывают жестоки… Знаешь, что я тебе скажу: ты должен внутренне стать таким, чтобы у тебя подобных желаний не возникало и подсознательно, понял? Даже если ради этого тебе придется соблазнить всех девушек Антиохии! Между прочим, у тебя получилось бы.

— Это ты так считаешь, — пробурчал он.

— Дурачок ты, Сев, — ласково сказала она, погладив его по щеке. — Ну, ничего, все придет со временем.

К концу четвертого курса он понял, что ее слова про «всех девушек Антиохии», возможно, не были гиперболой. Одевался он теперь только в черное, стригся у самого известного парикмахера в городе — впрочем, по давнему знакомству с его матерью, мастер делал Ставросу скидки, — и захаживал в клубы, где можно было выпить, потрепаться со знакомыми и потанцевать. Он научился совмещать комплименты с колкостями, внезапно переходить от пристального внимания к равнодушию, от молчаливости к веселости, от скрытности к почти балагурству; его ум и знания в сочетании с язвительным остроумием позволяли всегда быть интересным собеседником; о том, как его голос и грация действуют на женщин, он знал и раньше, но теперь стал использовать свои природные способности вполне сознательно; он словно бы смешивал в разных пропорциях химические вещества, изучал реакции — и быстро понял, что завести женщину «очень далеко» гораздо легче, чем ему казалось раньше. Однако он ни разу никого не довел до постели, и его немного забавляло то, что иных девушек бесила его «недоступность».

— Ты просто гад! — сказала одна из них. — Или извращенец. Твое высшее удовольствие — принести букет элитных роз, дать понюхать, а потом так и не подарить.

Но на самом деле он поступал так не из склонности к садизму и даже не из желания ощутить собственную власть над женщинами, хотя это ощущение и было ему приятно — прежде всего он не хотел обижать Веру, тем более что потребности в донжуанстве не чувствовал и опасения, что он может легко с кем-то переспать, не оправдались. Для любовной алхимии ему вполне хватало Веры. Впрочем, здесь дело тоже шло не без экспериментов: они изучили «Камасутру» — правда, Вера шутила, что иные из тамошних поз пригодны только для эквилибристов, но другие казались интересными или, по крайней мере, будили собственную фантазию, — однако куда больше им понравился трактат шестнадцатого века на ту же тему «Триклин Клеопатры», написанный, по преданию, чуть ли не в «гареме» Льва Ужасного. Иногда Вера устраивала стриптиз под музыку, при свечах.

— В полумраке я выгляжу красивей! — смеялась она.

Порой он появлялся в клубах вместе с ней, и в такие вечера они всегда много танцевали. Вера танцевала очень хорошо — в свое время она два года проходила в школу, где преподавала госпожа Ставру. В особо пафосные клубы Севир не ходил, чтобы не встретиться ненароком с Дукой или с Софией — хотя он не знал, какой образ жизни они ведут и ходят ли вообще в подобные места, но подстраховаться не мешало. Не то чтобы он боялся этой встречи или опасался выглядеть жалким — просто не хотел больше их видеть, никогда. И все-таки однажды прошлое напомнило о себе. Это было в начале весны, в тот день, когда год назад он в баре встретился с Верой. Они решили отметить эту дату походом в ночной клуб. Потанцевав, они пошли выпить кофе, и по дороге к уютному столику в углу кофейного зала Севир вдруг услышал насмешливое:

— А, эфиоп наконец-то поумнел! Нашел себе достойную пару, молодец!

Севир резко остановился и повернулся на голос. Это был Горгий, уже явно навеселе, в компании трех молодых людей.

— Я не долечил твою тугоухость прошлый раз? — процедил Севир. — Что ж, это поправимо!

В следующую секунду рыжий верзила лежал на полу вырубленный ударом под челюсть, а его друзья повскакали с мест и кинулись на Севира. Вера, отброшенная кем-то из них в сторону, отчаянно завизжала, но не успела она еще испугаться толком, а народ — сбежаться на ее крик, как все нападавшие лежали на полу, а Севир невозмутимо поправлял на себе рубашку: он обычно находил время раз в неделю забежать на занятия апопали, так что приемы не забыл.

Пришел хозяин клуба, осмотрел место побоища, приподнял брови и окинул Севира вопросительно-восхищенным взглядом. Драки в клубе порой случались и не были для него новостью, но такой расправы он не видел давно.

— Красиво, парень, без дураков! — сказал он. — Но не слишком ли круто, а? Что тут вообще произошло?

— Этот придурок оскорбил мою девушку, а дружки взялись его защищать. Пришлось их всех успокоить.

— Хорошо, что не упокоить! — фыркнул кто-то из собравшегося вокруг народа.

— Я умею рассчитывать силу удара, — холодно бросил Севир.

Точно в ответ на его слова, поверженные со стонами начали приходить в себя.

— Да, неплохо! — проговорил клубный вышибала, уважительно глядя на Ставроса.

— И так будет с каждым, кто перейдет дорогу Черному Принцу! — с улыбкой сказала Вера, беря его под руку. — Но вообще-то мы шли выпить кофе.

— И он нас уже заждался, — отозвался Севир и провел ее через расступившуюся толпу.

С этого времени за ним закрепилось прозвище Черный Принц.

На пятом курсе Вера решила писать диплом по теме «Психические типы и психопатологические состояния в “Лествице” Иоанна Синайского». Этот выбор скандализировал ее пожилую преподавательницу, даму православную и церковную, но за девушку заступился магистр факультета, и тему утвердили. Магистр даже помог Вере получить грант на исследование, а на защиту диплома пришло некоторое количество посторонних гостей: тема вызвала немалый интерес. Севир писал диплом на тему «От Алеппо до Дамаска: малоизвестные эпизоды Реконкисты 1520-х годов» и так блестяще защитился, что все преподаватели в один голос советовали ему продолжить учебу в аспирантуре; он и сам собирался поступать туда.

Грант пришелся Вере очень кстати: она купила много научных книг, о которых давно мечтала, и новый компьютер, поменяла в квартире мебель, посуду и вообще убранство, так что к весне ее жилище преобразилось, а Севир перебрался туда на постоянное жительство. Впрочем, он и раньше, бывало, жил у Веры неделями, но ко времени окончания Университета все чаще задумывался о том, что она именно та женщина, с которой он мог бы пройти по жизни, ни разу не пожалев о сделанном выборе. Конечно, его чувство к ней отличалось от того, что он испытывал когда-то к Софии, но все-таки это было именно чувство, а не просто привязанность ради развлечения или психотерапии, как могло казаться поначалу. С Верой ему действительно было хорошо, и возможно, — думалось ему, — это чувство было более зрелым и настоящим. В конце концов, ни из чего не следует, что истинная любовь должна быть самозабвенной — облом с Софией, как будто бы, и говорил об этом…

К Софии он, казалось, не чувствовал больше ничего такого, что напоминало бы прежнюю безоглядную любовь. Наверное, сложись все иначе, он думал бы о прошлом с определенной нежностью и умилением, но жестокий разрыв смазал идиллическую картину, и даже о приятных моментах Севир вспоминал не без тайной горечи. Теперь он сознавал, что действительно вел себя неправильно, лучше понимал и мотивы поведения Софии, даже видел, что она была вполне обычной девушкой, а вовсе не «богиней», и в ней не было особой оригинальности вкусов и запросов, в отличие, например, от Веры. И в то же время… он мог сказать, по крайней мере, отчасти, за что любит Веру, а Софию он любил просто так, это была некая данность, состояние души — и он не знал, какую же любовь можно счесть более истинной с точки зрения абсолютного идеала, если, конечно, таковой вообще существовал.

Однако копать так глубоко он не видел смысла: София была замужем, потеряна для него, он даже не имел представления, какой она теперь стала, а Вера была рядом, и им было хорошо друг с другом. Когда ему случалось дольше обычного не видеться с ней, он ощущал, что его жизнь словно пустела, и эту пустоту не могли заполнить те женщины, с которыми он время от времени продолжал свои эксперименты — впрочем, куда реже, чем раньше. Теперь же, окончательно определившись, он решил вовсе бросить эти опыты, тем более, что «критическую массу» познаний о женщинах он уже получил.

В тот вечер, когда они праздновали защиту дипломов у Веры в гостиной, сидя рядом на ковре, обложенные подушками, перед низким овальным столиком на четырех ножках в виде масок древнегреческого театра, после первого тоста и уничтожения изрядной порции любимого обоими салата с креветками, Вера с улыбкой сказала:

— Ну вот, за окончание выпили, а теперь за что пьем?

— За… — Севир запнулся. — Нет, я так не могу! Сначала я хочу сказать тебе кое-что.

Он поставил свой бокал рядом с ее и несколько мгновений смотрел, как переливалось в них белое вино, а потом повернулся к ней и сказал:

— Вера, выходи за меня замуж.

Она чуть вздрогнула и посмотрела на него очень пристально.

— Ты действительно этого хочешь?

— Да, хочу.

Ему казалось, что она должна услышать, как колотится его сердце. Она помолчала, опустив глаза, и прошептала:

— Ты не сказал самого главного.

— Посмотри на меня, — нежно сказал он, привлек ее к себе и взял в ладони ее лицо. — Я люблю тебя.

В этот момент он был искренен: он долго анализировал свои чувства, прежде чем завести этот разговор, и теперь был уверен, что не ошибается. В конце концов, любовь бывает разной, а то, что он чувствовал к Вере, не было ни обычным увлечением, ни просто влюбленностью, — прошло уже достаточно времени, чтобы оценить серьезность и глубину этой привязанности. Мысль о том, чтобы пройти с Верой рядом по жизни, не будила в нем ни отторжения, ни сомнений. Эта женщина была ему нужна, они понимали друг друга, и он хотел бы видеть ее рядом всегда. Да и вообще в последнее время мысль, что он просто «эксплуатирует» ее любовь, все больше смущала его, и он ощущал, что надо положить этому конец.

Вера спрятала лицо у него на груди. Он поцеловал ее в стриженную макушку и, коснувшись губами уха, сказал:

— Ты не ответила.

Она подняла на него глаза, в которых блестели слезы счастья, и тихо сказала:

— Я согласна, Севир.

предыдущее    |||   продолжение
оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия