30 июня 2015 г.

Восточный экспресс: Алхимик и его прошлое (7)



Рассказывая, Севир почти не смотрел на Дарью. Порой он прерывался, чтобы выпить или прожевать порцию еды, но Дарья и тогда хранила молчание, пытаясь осмыслить картину, которую он разворачивал перед ней, и угадать, как же развивались события дальше. Уже  полбутылки вина перекочевала в его бокал, тогда как Дарья едва пригубливала из своего, но Алхимик, кажется, этого не замечал.

Теперь, прожевав очередной кусок баранины, он молчал, размышляя, видимо, о том, как продолжить рассказ, а Дарья думала о красивой девушке с символическим именем Мудрость. Конечно, Севир был влюблен в нее с детства, и сейчас, когда его рассказ дошел до осознания этого чувства и признания, в Дарье все громче говорила ревность. Значит, Алхимик не всю жизнь довольствовался легкими отношениями с женщинами, он способен на большое чувство — и оно осталось в прошлом?

Не утерпев, она решилась озвучить догадку:

— Вы хотели пожениться, но вам что-то помешало?

Севир посмотрел на нее и чуть скривил губы:

— Вы всерьез полагаете, что за всяким признанием в любви тут же следует помолвка?

Дарья вспыхнула и пробормотала:

— Нет, но… я просто подумала… В таких обстоятельствах…

— Вы так же наивны, как я в пятнадцать лет, — усмехнулся он. — Я тоже тогда думал, что теперь-то между нами все станет ясно и понятно. Но я плохо знал женскую психологию. Я даже не подозревал, что дал Софии в руки оружие, которое она не выпустит, пока не натешится. Не потому, что она была слишком кокетлива или намеренно жестока. Просто она была женщиной, и этим все сказано, — Севир улыбнулся, как показалось Дарье, с легкой печалью. — Разумеется, в то время я не думал о помолвке, для нее было в любом случае рано. Я просто надеялся на определенность… и, конечно, надеялся на ответ Софии. Но ответа не получил. После моего признания она смутилась, но молчала совсем недолго и сказала вовсе не то, о чем я грезил. Она заявила, что я не похож на влюбленного, потому что не веду себя как влюбленный. Я растерялся и спросил, что она имеет в виду. Я проводил с ней времени больше, чем с друзьями, делился с ней впечатлениями от прочитанных книг и вообще от всего, что видел или узнавал интересного, ходил с ней в кино и в кофейни, помогал делать уроки, никогда не смотрел ни на каких девушек, кроме нее, — чего ж еще, казалось мне. А она сказала, что я веду себя просто как хороший друг, а влюбленные должны быть галантными, ухаживать, приносить цветы и подарки, посвящать даме стихи… «И по вечерам петь под окнами серенады?» — съязвил я, не сдержавшись. И тут она снова обиделась. Сказала, что я ничего не понимаю, что я «не влюбленный, а просто собственник», развернулась и пошла к своей парадной. Вот когда я пожалел, что не рассказал ей правды о стычках из-за нее с Дукой и его дружком! Она, конечно, знала о школьных пересудах, но все же это были только сплетни, сам-то я их не подтверждал. Но теперь уж тем более нельзя было ничего рассказать. Я полночи не спал, обдумывал ее слова, а утром написал ей, что вовсе не смотрю на нее, как на свою собственность, не собираюсь что-то навязывать ей, в том числе и себя самого… Я целый день бегал к компьютеру и проверял почту, но София ответила только поздно вечером: «А еще сказал, что любишь! А сам тут же на попятный, разве так любят!» С этого дня наши отношения стали похожи на игру в кошки-мышки. Когда я пришел к ней с букетом лилий, она посмеялась надо мной: мол, не надоумь она меня, я и не подарил бы ей цветов, а «Дука-то, вон, сразу сообразил!» Упоминание о Дуке меня так взбесило, что я даже не почувствовал радости от того, что она приняла букет. Стихов я писать не умел, но когда сказал ей об этом, она принялась язвить: «Вот так влюбленный — не может даме сердца стихи сочинить!» Тогда я решил слукавить и нашел в интернете подборку стихов о любви. Там было много стихотворений Гебреселассие, они мне понравились больше всего, одно я тут же выучил и на другой день прочел ей. Это была «Прогулка». Вы, может быть, знаете? «Мы в аллеях светлых пролетали…»

— Да, — кивнула Дарья, не глядя на Севира.

Она помнила это стихотворение и порой мысленно повторяла последнее четверостишье:

«И я думал: нет, любовь не это!
Как пожар в лесу, любовь — в судьбе,
Потому что даже без ответа
Я отныне обречен тебе».

— Но я не смог сыграть до конца, — продолжал Алхимик, — в тот же вечер позвонил ей и признался, что стихи не мои. Она снова надо мной посмеялась, но потом сказала, что я хорошо читаю стихи, так что если продолжу читать даже и не свои, она не против. Я почти каждый день учил новые стихи, читал ей и тешил себя надеждой, что хоть чем-то угодил даме сердца. А через неделю она заявила, что раз мы не друзья, как я сам сказал, то нечего тогда и в гости друг к другу ходить, и гулять вместе. Меня точно по голове треснули. Но я все-таки сумел вспомнить, что сказано у Аристотеля про любовь — мы как раз читали его «Этику» на уроках литературы: что это «чрезмерная дружба», то есть, значит, при любви дружба никуда не девается, но сама по себе любовь — все-таки уже не дружба, это я и имел в виду, когда сказал, что мы не друзья… Оправдывался я, надо сказать, весьма неловко. Она сказала: «Да, оратор из тебя плохой!» Но смилостивилась: так и быть, дружить со мной она будет, но только с завтрашнего дня. Засмеялась и убежала.

Видимо, на лице Дарьи отразились определенные эмоции, потому что Севир с усмешкой спросил:

— Неужели вы никогда не кокетничали? Даже в юности?

Дарья задумалась, вспоминая.

— Нет, — призналась она. — Я всегда предпочитала прямые отношения. К тому же я видела, как это выглядит со стороны. У меня в восьмом классе завелась подруга… Даже вот не могу вспомнить, в честь чего мы стали дружить. Кажется, я ей помогла сделать какое-то задание по литературе… ну, не важно. Вот она очень любила кокетничать, всегда одевалась вызывающе — ее даже учителя ругали, — красилась… даже не красилась, а прямо малевалась: стрелки жирные, тени яркие, толстый слой туши на ресницах, брови выщипывала и подкрашивала, у нее они белесые были… И вот, она постоянно строила глазки, поводила плечами, жеманничала… Мне все это казалось некрасивым и искусственным. И я видела, что парни над ней только смеются, не относятся серьезно… даже те, которые с ней гуляли. Так что мне вовсе не хотелось такому подражать! Да мы с ней скоро и раздружились…

— Вы никогда не красились?

— Красилась. В школе, немного. Как раз начала, когда с этой Инной дружила, она мне все говорила: «Почему ты не красишься, подвела бы стрелки, накрасила губы, это красиво!» Вот я и начала, но, конечно, так броско, как она, я никогда не красилась, так только, губы немного и веки, ресницы-то у меня и так черные… А глазки меня папа пытался учить строить, — Дарья усмехнулась. — Я как-то пришла к нему в гости, в десятом классе, они с мамой уже тогда развелись… и он стал спрашивать, есть ли у меня поклонники и нравится ли мне какой-нибудь мальчик. Я сказала, что один нравится, только он на меня почти не смотрит. А папа сказал: «Так ты ему глазки сострой! Знаешь, как глазки строить?» Я говорю: «Нет». И он объяснил: «На кончик носа — в угол — на “предмет”».

Севир рассмеялся — первый раз за вечер, и Дарья, слушая его смех, чуть не забыла, о чем рассказывала.

— И как вы, испробовали прием? — спросил он.

— Нет. Я попробовала дома потренироваться перед зеркалом… Но мне все это показалось искусственным и… нечестным каким-то. Так я с тех пор и не пыталась ничего такого.

— Понятно. На самом деле я с вами почти согласен, с одной поправкой: если кокетство врожденное, то оно выглядит естественно и в общем красиво. В вас его, по-видимому, совсем мало, а в других женщинах оно бывает очень сильно развито. В вашей подруге, скорее всего, естественного кокетства тоже было мало, вот она и выезжала на искусственном, а это, конечно, выглядит уродливо. В Софии было природное кокетство, умеренное, но было. Я говорил уже, что она изменилась за несколько месяцев в сторону более женского стиля поведения. Думаю, сыграло роль и то, что она слишком долго вела мальчишеский образ жизни, дружила и играла все время только со мной и моими друзьями, — а тут стала наверстывать упущенное… Но это я понимаю сейчас, а тогда мне было сложно разобраться. Иногда мне прямо-таки казалось, что передо мной совсем другая девушка, а иногда она становилась прежней и, кажется, сама жалела, что меня мучила. А я любил ее и прежнюю, и новую, и в общем совсем потерял голову, к концу года даже сильно съехал по нескольким предметам. Мать видела, что со мной творится, и догадывалась о причинах. В мае она сказала, что у нее есть план провести отпуск всей семьей на Кипре, и предложила пригласить Софию поехать с нами. Сказала, что наши отцы уже обсудили это дело, и Дионисиос не против, так что осталось узнать, согласна ли София. Я страшно боялся, что она откажется и опять будет смеяться, но она очень обрадовалась. И тут оказалось, что она была на море только два раза в жизни. Это стало для меня открытием: я как-то раньше не задумывался о том, что ее родители были куда беднее моих и не имели таких возможностей для путешествий и отдыха, как мы. Мы ездили на море каждое лето, а София или оставалась дома, или жила часть лета у родственников в Эдессе. Но она никогда не выказывала зависти, и я только теперь сообразил, что ей ведь, наверное, тоже хотелось бы отдыхать так, как мы. Я обругал себя и решил: когда сам начну зарабатывать, непременно буду возить ее на море… В общем, хотя она и не ответила на мое признание, я все равно надеялся на лучшее и мечтал о нашем совместном будущем. Месяц, который мы провели на Кипре, показался мне раем…
_________________

В главе использован отрывок из стихотворения Н. Гумилева «Прогулка».

предыдущее    |||   продолжение
оглавление


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия