23 июня 2015 г.

Восточный экспресс: Алхимик и его прошлое (5)



Слушая Севира, Дарья время от времени глядела ему в лицо: оно стало отрешенным, точно он совсем погрузился в прошлое, а глаза то светились, когда он рассказывал о приятных моментах из детства, то темнели, когда он вспоминал о плохом. Она не вставляла в рассказ никаких вопросов или реплик, хотя Алхимик иногда прерывался ради еды, но сейчас, когда он умолк, Дарья сказала:

— Значит, ваша мать — балерина… Никогда бы не подумала!

— Не просто балерина, она была примой Антиохийского Дворца Терпсихоры, если вам это о чем-то говорит.

— Нет, — смутилась Дарья. — Честно говоря, я в балете не разбираюсь…

«Знал бы он, что я вообще не видела ни одного балета! — подумала она уныло. — А еще хочу, чтоб он связал со мной жизнь… Нужна ему такая невежда!..»

— Антиохийская балетная школа долгое время считалась лучшей в Империи, василевсы нарочно приезжали смотреть на премьеры. Только в двадцатом веке наших балерин потеснили столичные, и то не до конца, так что императоры к нам на балет по-прежнему ездят. Нынешний, правда, ни разу не был — похоже, не жалует это искусство. А вот августа бывала, и не раз. Мы купили дом на Оронте как раз через полгода после того, как моя мать стала примой. Но в сорок два года ей пришлось сойти со сцены — несчастный случай во время спектакля: партнеру внезапно стало плохо, они упали в оркестровую яму, у матери были серьезные переломы, срослись, но вернуться в балет уже было нельзя.

— Ох! Жалко…

— Да, ей осталось только тренировать молодых и вести занятия обычными танцами, и она сначала страдала, скучала. Но потом увлеклась цветоводством и утешилась, — Севир улыбнулся, — у нас большой сад, и после ухода из балета у нее появилось много времени им заниматься.

«Вот бы хоть одним глазом посмотреть на этот сад!» — подумала Дарья, а вслух сказала:

— А вы в семье праздновали Рождество? Я сейчас вспомнила, что у нас в семье это всегда был праздник, но такой… вроде нового года. Мама готовила гуся и кулебяку… Это пирог такой с несколькими начинками сразу, они кладутся слоями. В общем, всякие такие традиции, но в церковь мои родители никогда не ходили. А ваши?

— Вы сами можете догадаться, что занятия балетом к христианской аскезе не располагают, — еле заметно улыбнулся Севир. — Если мать и блюла фигуру, то не с помощью постов. А отец считал попов лицемерами и при случае говорил, что от них лучше держаться подальше. Думаю, у него есть на то личные причины, а не только общие соображения, но я его об этом никогда не спрашивал. У нас в семье к церковной жизни приобщались только через обряды вроде крещения и венчания. Традиционные блюда на Пасху и Рождество, правда, тоже готовили и до сих пор мать готовит, она это дело любит. Но на службе в храме я бывал только несколько раз с бабушкой — она часто ходила в церковь.

— Я тоже бывала в церкви с бабушкой! Она в деревне жила, я к ней ездила на все каникулы, четыре раза в год. Но мне тогда на службе не нравилось совсем: душно, народу много и видно плохо — храм маленький был. А потом папа как узнал, сказал бабушке, что нечего пичкать ребенка религией, так больше меня и не водили. Только с мамой иногда ходили на Пасху крестный ход посмотреть, и все.

— Значит, русское общество в целом так же не слишком церковно, как наше?

— Не совсем… У нас для народа в целом православие это… составная часть русской культуры, что ли… Ну, то есть главное в нем то, что это «русская вера», а не то, что оно ведет ко спасению души. Поэтому, если ты православный, главное — не духовное совершенствование и жизнь по заповедям, а какие-то внешние вещи: например, на Пасху наделать куличей и яиц, пойти на крестный ход и колокольный звон послушать, на Рождество испечь кулебяку, на Крещение принести из церкви святой воды… и так далее. Даже и причастие воспринимается как ритуал: в Великом посту поговеть и причаститься — это святое, а часто причащаться можно разве что монахам… и то не везде. Для мирян главное не причастие, а, там, бороду отрастить подлиннее, одеваться в традиционные одежды — женщины особенно любят: сарафаны всякие, длинные юбки с вышивкой, платки узорчатые… Или вот, имена! В Сибире очень любят русифицированные «благочестивые» имена, даже нецерковные люди детей часто стремятся назвать как-нибудь… позаковырестей. Мое имя, например, изначально было Благодарья, это я уж тут, когда гражданство получила, так сменила. Но это еще ничего, просто как… такие народные игры и обряды, для многих это просто развлечение, а по жизни они обычные светские люди. А вот те верующие, которые поблагочестивее… у многих странное благочестие, совсем не как здесь!

— А какое?

— Да как нас в монастыре учили: смиряться, поменьше смотреть по сторонам, а больше себе под ноги, думать о своих грехах, о страшном суде, побольше молиться, в кино не ходить, смеяться вообще грех, а кто признаёт, например, эволюцию, тот еретик… Византийцы считаются жутко либеральными! Мол, они отступили от древней веры, онечестивились и отуречились. Я, когда сюда приехала, несколько месяцев прожила в монастыре Живоносного Источника и всё удивлялась, как здесь все не так, как у нас, совсем по-другому, нормальное такое православие, без этих русских… заморочек. Вы вот, наверное, считаете меня… слишком благочестивой, но это смотря с чем сравнивать! После хабаровского монастыря мне здешнее благочестие показалось прекрасным и разумным, даже монашеское.

— Да, у вас занятный жизненный опыт, — подытожил Севир, задумчиво глядя на нее.

«Вот так, несколько лет тратишь на вещи, которые кажутся тебе жизненно важными, чуть ли не вопрос вечной жизни или смерти, — подумала Дарья, — а потом оказывается, что это всего лишь “занятно”! А не попади я в Византию, так сейчас вовсю копала бы монастырский огород и считала генетику бесовской прелестью…»

— Но я слыхал, — прибавил Алхимик, — что монастырь Источника у нас выгодно выделяется на общем фоне, так что это тоже не показатель, вам просто повезло.

— Я знаю, мне и сами монахини говорили, что здесь есть более традиционные монастыри, менее интеллектуальные… но в то же время вот той мрачности и унылости, как в русском монашестве, здесь нигде нет. Наверное, хорошо, что мои родители благочестием не отличались, а то Бог знает, как бы они меня воспитывали и что бы из этого вышло…

— Бесспорно. А я сам воспротивился христианскому воспитанию. В храме мне показалось, что я попал на такое же театральное действо, как те, где выступала мать: скамьи со зрителями, торжественные выходы и уходы выступающих, театральные жесты, — всё похоже. Только никто не прыгает по сцене перед иконостасом и вместо музыки хор поет, а вместо балерин в воздушних юбочках — бородачи в сверкающих облачениях. Определенное впечатление на меня это произвело, но балет казался куда интересней и веселей, и красивее, разумеется. Так что после нескольких походов в храм я заявил бабушке, что на службах скучно, и больше там не бывал. В школе у нас были в программе кое-какие христианские тексты — жития, слово Григория Богослова на Пасху, отрывки из хроник — но я воспринимал их как древнюю литературу, не более того. Классе в шестом, кажется, я решил узнать подробности о церкви, где меня крестили, и прочел толстую книгу «Беседы о православии», в школьной библиотеке взял. Православие у меня не вызвало восторга: одного вообще нельзя, от другого лучше воздерживаться, постоянная борьба со страстями и с увлечением земными интересами, «духовная война», как это там называлось, а взамен — соединение с Богом через молитву и таинства, какое-то обожение по благодати и рай после смерти. Но я не замечал, чтобы меня мучили страсти, с которыми надо вести войну. Что такого блаженного в осиянии божественным светом и «благоухании святости», я тоже не понял. Когда я прочел у Григория Богослова, что «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом», мне думалось — это какая-то метафора. Но в этой книжке утверждалось, что обожение следует понимать буквально, что у святых собственная деятельность прекращается, а остается только божественная… Даже тогда, в детстве, мне это совсем не показалось привлекательным: может, и здóрово «стать Богом», но почему для этого надо отказаться от всего своего? К тому же те верующие и священники, которых я встречал в жизни, заметной святостью и тем более божественностью не отличались, поэтому составить представление о святости из жизни, а не из книг, я не мог. У меня возник простой вопрос: как можно отказаться от разных приятных и интересных вещей ради того, чего ты никогда не видел и не знаешь, какое оно? Идея показалась мне странной. Так что я решил, что с вопросом о вечном блаженстве разберусь как-нибудь потом и надолго забыл о религиозных материях.

— Так это вы взрослую книжку взяли, в шестом классе надо было читать что-нибудь другое, не о борьбе со страстями, — Дарья усмехнулась.

— А о чем? О том, как добрый Господь всем православным дарует блаженство в райском саду? — ядовито поинтересовался Алхимик. — Я в детстве многое читал не по возрасту, но, сколько помню, первое впечатление меня не обманывало: если что-то казалось стóящим внимания, пусть не совсем понятным, то потом, когда я уже мог понимать всё, оно и в самом деле оказывалось стоящим. С религией у меня так не вышло.

— А Евангелие вы в детстве читали?

— Читал, как раз перед этими «Беседами». Кое-что мне там понравилось, но в целом… не впечатлило. Точнее, впечатлило, но в обратную сторону. Я уже тогда мог понять, что Христос требует от своих последователей такой степени самоотречения и такого отношения к людям и к жизни, на какое обычный человек не способен. Допустим, мне понравилось наставление «не метать бисер перед свиньями», — Севир улыбнулся, — но многое другое показалось странным. Например, проповедь ненависти к своей душе ради вечной жизни или призывы ради совершенства раздать все имущество, не сопротивляться злу и подставлять щеки обидчикам, не заботиться о завтрашнем дне — я уже тогда понимал, что если ни о чем не заботиться, с неба ничего не упадет… И, в конце концов, как же хотя бы уроки на завтра?

Дарья засмеялась.

— Вам смешно, теперь и мне смешно, конечно, но тогда я воспринял этот текст так, как он написан. Мне показалось, что это хорошая религия для бедняков или даже неудачников, но вовсе не для обычного человека, а тем более не для знакомых мне людей. У моих родителей, особенно у матери, всегда было много друзей, у нас часто бывали вечера с музыкой, пикники в саду, я с детства привык к определенному окружению: образованные люди, богема. Конечно, в те времена я не слишком вникал во взрослые разговоры, но фон они создавали. Если среди наших гостей и были глубоко верующие люди, они не выпячивали свою религиозность. Представить, чтобы кто-либо из них бросил все дела, «возненавидел свою душу» и отправился вслед за бродячим проповедником и чудотворцем, было невозможно. Христа окружали рыбаки, нищие, простые женщины, отверженные, бывшие бесноватые… Кстати, кто такие бесноватые и что за бесов из них изгнал Христос, я тоже тогда не понял. Чуть ли не единственным образованным человеком среди его учеников был Никодим, но евангелист ничего хорошего о нем не говорит — напротив, показывает, что он боялся иудеев и, несмотря на свою образованность и знания, не понимал проповеди Христа. Ничего удивительного, сказал бы я, мудрено такое понять! Христос проповедовал благую весть нищим и убогим, страдающим и плачущим — именно таким людям Он обещает в будущем радость и благоденствие, а богатым и хорошо живущим грозит всякими ужасами. Как будто нищета и голодная жизнь в скорби и плаче — великая добродетель сами по себе, безотносительно поведения человека. Мне показалось, что это как-то слишком узко и даже мелко для божественного учения. Вообще говоря, легко и приятно ненавидеть и отказаться от того, чего у тебя и так нет или что для тебя обуза — как для бедняка его тяжкий труд и даже семья, которую надо содержать. Но в наше время и работа, и семья, и отношения между людьми приобрели, благодаря цивилизации, другое качество и гораздо больше измерений, чем в древности. Чтобы отказаться от всего этого, нужно иметь исключительно сильную мотивацию, а с мотивациями в христианстве как раз не очень: много красивых слов, а что они означают, не слишком понятно, и в любом случае в это неведомое царство небесное или вечный огонь предлагается верить без всяких реальных свидетельств о том, что они существуют. Так что Евангелие вызвало у меня больше недоумения, чем восхищения и тем более желания по нему жить. Разумеется, Нагорная проповедь местами очень хороша, Евангелие от Иоанна впечатляет, но я уже тогда привык смотреть на жизнь химически: если смешиваешь определенные вещества в определенных условиях, должна идти определенная реакция. А если Основатель религии прямо говорит: «у верующего в Меня из чрева потекут реки живой воды», но на деле этого не видно и верующие ничем особо не отличаются от неверующих, значит, где-то тут подвох. Я перешел к апостольским посланиям, но уже Послание Иакова отбило у меня охоту читать дальше. В общем, я был разочарован и задался вопросом, чем христианство могло привлечь столько людей и зачем они ходят в храмы. Меня все это совсем не увлекло.

— Да, интересно, — задумчиво сказала Дарья. — Никогда не задавалась вопросом, как ребенок может воспринять Новый Завет без всякой подготовки. Обычно, если семья верующая, родители что-то рассказывают еще до того, как дети научатся читать, и есть книжки с историями о Христе специально для детей…

— И как ваши дети воспринимают Христа?

— Хм… Наверное, как героя, защитника бедных и угнетенных… что-то такое. Евангелие, конечно, им еще долго будет рано читать, это взрослый текст. Но вы-то потом к нему вернулись?

— Да, конечно. Когда я занялся алхимией, я изучил Новый Завет вдоль и поперек, и не только его.

— При чем тут алхимия? — удивилась было Дарья, но тут же вспомнила читанное о ней в книге. — А, ну да, символизм…

— Средневековые алхимики были необычайно религиозны, — усмехнулся Севир. — Христос как философский камень — любимая их аналогия. Очищение души как превращение «нечистых» металлов в золото, трансмутация как преображение духа и приобщение к божественному естеству и так далее. Чтобы видеть все аллюзии в алхимических трактатах того времени, надо знать первоисточник на зубок.

«А вот обычные христиане часто и не стремятся знать Новый Завет “на зубок”, — подумала Дарья. — Ну да, конечно, у ученого от знания успех исследований зависит, для него это жизненно важно, а тут что — ходи себе в храм, молись, постись, причащайся, чего еще-то, зачем какое-то Евангелие или послания апостолов непонятные… Странно ли после этого, что такие люди как Севир и его родители к христианству относятся скептически — как еще к нему относиться, если посмотреть на окружающих христиан?»

— А ваши друзья? — спросила она. — Они тоже были нерелигиозными?

— Лев — да. Каллист изредка ходил в храм с родителями и даже причащался, но постов они не соблюдали. Я однажды спросил, что он получает от посещения церкви. Он ответил: «Ну, там интересно», — но толковее так и не выразился. Поскольку обычно он отвечал на вопросы более чем толково и обстоятельно, я сделал вывод, что церковь интересна ему, видимо, на уровне ощущений, а не интеллекта. Лично для меня источником ощущений были природа и искусство, а зачем тащиться в храм к попам, я не понимал. Так что я подумал, что у Касти это ненадолго — и в самом деле, к концу школы он церковь забросил. А вот семья Софии придерживалась более традиционного благочестия. Они соблюдали Великий пост, и где-то раз в месяц мать водила Софию на причастие. И отец по большим праздникам ходил с ними в храм. Но в остальном на их жизни в быту православие почти не отражалось. По крайней мере, общаясь с Софией, я не ощущал каких-либо неудобств из-за ее религиозности… до поры, до времени. Но об этом потом.

— Да, простите, я вас отвлекла… Вы же хотели рассказать, как выпал случай применить апопали. Вы с кем-то подрались?

Севир кивнул, глотнул вина и продолжил рассказ.


предыдущее    |||   продолжение
оглавление


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия